Несколько слов о любви

Милый друг не любил ходить на рынок. Сяо Синчэнь недоумевал о причинах того, но с улыбкой лишь принимал подобный каприз — просто от того, что это казалось ему весьма очаровательным. Впрочем, пусть юноша и ворчал, но сам послушно плелся за ним. И ведь на вопросы реагировал своим неизменным бурчанием, мол, без его помощи даочжана вовсе облапошат и вообще, он не желает потом есть тухлятину. Синчэнь смеялся и гладил своего милого друга по волосам, словно бы поощряя за такие слова и действия. Знает же, пусть юноше, и, возможно, лениво, или он просто не любил людскую суету, он все равно заботился об их слепой семье и стремился к тому, чтобы у них все было хорошо. А еще в этот день было еще очень жарко, так, что милый друг не отлипал от холодного даоса, все время жалуясь на то, что в этот день даже нечего ловить на рынке, все уже стухло и вообще нет никого, кто бы в такой день работал. Сяо Синчэнь смеялся и уговаривал своим ласковым голосом. Милый друг был похож со своими манерами и поведением на кота — и заклинателю, естественно, хотелось этого кота потискать, потрогать и огладить — так, чтобы он мурлыкал сладко и был счастливым. Собственно, Синчэнь так и поступает — тянет за собой милого друга, лавируя меж вялой толпой и увлекая вглубь рынка, глубже, где уже начинаются дома. Далее он и не знает толком, просто от того, что слеп и не так сильно шастал по городу, чтобы знать все его закоулки. От того и сам слегка смущался, пока сжимал чужие ладони, гладил мягко, да и отводил смущенное лицо в сторону. — Даочжан, какая муха тебя укусила? Мне казалось, как раз на этом конце рынка и все самое плохое продавалось, для чего ты меня сюда привел? — Синчэнь смущается вновь, сжимает корзину сильнее, да и приникает ближе к чужому уху; он уже давно не стесняется показывать их интимные жесты и их любовь. И шепчет с легким придыханием, все так же смущенно, румяно. — Мой милый друг... Я не вижу здесь всех вещей, но... очень хочу поблагодарить тебя за то, что ты даже в такой день ты со мной пошел на этот рынок. — Ему почти и не стыдно; он и сам не знает, что на него нашло, раз он говорит такое и даже осознает, что находится в напряженном того ожидании — но что поделать, кажется, он просто безнадежно испорчен. Но, по правде, и не сказать, что от этого жизнь его стала хуже, даже наоборот — он лишь блаженно улыбался от того счастья (и не только счастья), что на него навалилось. — О чем ты, даочжан? — Даос не может сказать, точно ли его не понимают или только дразнят, но он лишь румянится вовсе, пока вновь повторяет свои слова, но уже куда более понятно — и ведь горячим носом потирается за ухом, так же горячо выдыхая. — Найди какое-то укромное место недалеко отсюда, чтобы я... мое тело смогло поблагодарить твое. — Нет, он правда был в здравом уме и памяти, лишь любил, любил восхитительно горячо и сладко. От того и хотел, чтобы ему было приятно. — Хо-о... даочжан, и где же твои вопли стыда, которыми ты меня оглашал, когда я пару месяцем назад тебе предложил то же самое? — Становится действительно неловко, заклинатель чувствует, что и до кончиков ушей алеет, но ему вырваться и отойти не дают тоже — прижимают на мгновение горячо и страстно, так, чтобы его возлюбленный сразу же ощутил действия его слов на чужой организм — о него даже слегка потерлись, от чего сам Сяо Синчэнь покрылся мурашками. И увлекали уже его — он не совсем понимает, куда, потому что голова кружилась от ощущений неимоверно — особенно и от осознания того, что и как он предложил, в каком месте. Будоражило... тоже вполне сильно. Его прижимают к стене — Сяо Синчэнь не настолько чувствительный, чтобы понять, насколько она шершавая, но ощущает дрожь, проходящую по всему его телу. Он вскидывает свои ладони, чтобы обнять за шею нежно, притянуть к себе и накинуться на чужие губы — мнет их ласково, пошло и влажно причмокивая, да и прогибается, чтобы оказаться ближе к чужому телу. Милый друг его не дразнит — жадно касается лишь, раздвигая полы его одежд, подхватывает под ягодицами, чтобы прижаться ближе — да и ведь тянет его штаны ниже, чтобы раскрыть ягодицы. Заклинатель шумно выдыхает и слегка отворачивает голову, когда начинают мять его ягодицы — не сказать, что его спутник спешит, медленно смакует ощущения, которыми, по сути, может наслаждаться каждый вечер. Синчэнь заклинатель, от того и слышит всех проходящих людей, их разговоры и от того становится лишь куда более стыдно. Но и горячо — он не может отрицать, какое воздействие на него все это оказывает. Поцелуи его становятся куда беспорядочнее — он покрывает ими все чужое лицо, пока милый друг смешливо фыркает и пытается бурчать на его нежность, бодать его в лицо, мол, не мешай. Сяо Синчэнь пьяно — исключительно от любви, смеется — и тянет к себе еще ближе. Ладони чужие мягко разводят его ягодицы, чтобы он чуть ниже опал, да и скользят внутрь, раздвигая пальцами его нутро. Влажные, сильные — милый друг о нем заботиться, от чего он и стонать только и может, сильнее сжимая ногами чужое тело. — Тише, тише, даочжан... потерпи, скоро я в тебя войду. — Шепот хриплый в самое ухо, от этого даос и дрожит, кусает свои губы, пока сильнее лишь на пальцы чужие насаживается — он давно уже мягкий и податливый, ведь его растягивают помногу, подолгу и часто — от этого и сам Синчэнь сходит с ума полностью, обуянный различными желаниями. — Ох, баобэй... не будь столь... медлительным, нас могут заметить... — Заклинатель беспокоится — замирает, сжимается каждый раз, когда слышит слишком близко проходящие шаги. Он говорит так, словно бы и не сам предложил, не сам выступил с этой инициативой — и не может сдержать стона громкого, длинного, когда в него входят резким движением. Он сам себя выдает, но о том вовсе не может подумать, ведь удовольствие накатывает с головой — руки милого друга устраиваются на его ягодицы, чтобы крепко брать и трахать — нанизывать на член горячо и хорошо, так, чтобы его приходилось затыкать поцелуями — милый друг шепчет меж губами о том, чтобы он был потише, вел себя получше, такой развратный — а даос не может, он на это скулит, прося еще и больше — тянется, жмурясь вовсе — и закусывает свой рукав. Потому что сдерживаться он, в общем-то, и вовсе не в силах. — Так хорошо, я... — Мычание в собственный рукав, он мотает головой и откидывается на стену, стукнувшись болезненно и деревянную поверхность, — полностью сгораю... — Он и правда не может, плавится от того, как в него вбиваются — проходятся по его чувствительным местам, заставляя дрожать, сжимать стенки изнутри; и о да, громкие вскрики на рынке заставляют его вздрагивать, лишь резче ощущая удовольствие пронзительное — само действие милый друг вовсе не растягивает, как прелюдии, от которых он нетерпеливо ерзал. На его ягодицах вовсе остались следы явные, а он явно млеет — они не то, чтобы спешат, но милый друг уже вскоре его доводит — небрежно сжимает и трет его член, пока удерживает рукой одной, да и на его семя изливается и сам — не внутрь, стараясь не пачкать и их одежды. Сяо Синчэнь опадает, тяжело дыша, едва держась на дрожащих ногах — просто ошеломительно, он все еще не может отойти. А милый друг лишь довольно улыбается, скользит по их телам, вытирая следы их мимолетной страсти — даос не двигается, наслаждаясь подобной заботой. — Пойдем за продуктами?.. Надеюсь, нас никто и не видел... — Синчэнь шумно выдыхает — и пытается поправить свою одежду и волосы. И милый друг смеется, говорит о том, что именно так его нужно и уговаривать идти за продуктами; а еще в чужих глазах опасный блеск, который не видит блаженный даос, говорит прямо о том, что любой, увидевший или услышавший что-то, лишится не только глаз, но и жизни.