Несколько слов о любви

В помещении пахнет воском и лилиям — Сяо Синчэнь от того улыбается, отвлекаясь от своих дел. Вечерняя проповедь давно закончилась, а он сам отпускает всех пораньше — просто от того, что ему вовсе несложно самому все сделать, да и... по вечерам перед выходными его встречали. Вот так, с цветами — врывались в маленькую церквушку точно так же, как ворвались в его жизнь. Это был зимний вечер — священник шел за свежим утренним хлебом, что выпекался в четыре часа, но до лавки так и не дошел — потому что буквально наткнулся на лежащего окровавленного человека. Он на последнем издыхании просил не звать скорую — и... ну, Сяо Синчэнь не тот, кто вмешивается произвольно в чужую жизнь и делает то, что может человеку навредить. От того и послушался мужчины — отнес к себе домой, что рядом с церковью, помыл, нанес лекарства и перебинтовал. Заботился в меру своих сил и возможностей — а они были велики, так как у них и помощь оказывали раненным страждущим, да и сам Сяо Синчэнь имел медицинское образование. На следующий день больной встретил его настороженным взглядом исподлобья и угрозами о том, что, если хоть одна живая душа узнает, то Синчэнь труп. Священник лишь улыбался и осторожно показывал пистолет, который отнял при оказании помощи. Подобранный матерился под тихий смех мужчины, пока он вновь приносил бинты, мази и горячую воду в тазу. Сяо Синчэнь не спрашивал о чужой жизни, но аккуратно советовал беречь себя больше — и говорил о том, что Бог простит любой грех, главное, что стоит раскаяться. Раненный язвительно хмыкал, молчал и мотал головой, явно не преисполняясь от таких слов; а Синчэнь и не настаивал — знал, что каждый должен к этому прийти сам. Заботиться о мужчине было не так уж и сложно — даже, скорее, весело; ну а сам Сяо Синчэнь вовсе и не скрывал, кто он и чем занимается. Зато они через некоторое время, наконец, познакомились — и священник был этому безмерно рад, как и их сближению. После их первого поцелуя Сюэ Ян сказал, что является мафиози и убил кучу людей — Синчэнь лишь вновь прижал свои раскрасневшиеся губы к чужим, мимолетно целуя — и заверил, что обязательно отмолит все его грехи. Потому что каждый человек совершает ошибки, у каждого свой жизненный путь — а он, священник, действительно верил, что Сюэ Ян, в конце концов, начнет вести праведную жизнь. Мафиози потешался над своим наивным святошей, и гладил его по изящным чертам лица, откровенно любуясь. И как-то так вышло, что Синчэнь был прав — Сюэ Яна можно было назвать даже набожным. Но его Божеством стал сам Сяо Синчэнь — и на него он буквально молился. Потому что Синчэнь не спрашивал — он принимал в свои объятья в любое время, заваривал свой какой-то душистый (Чэнмэй его откровенно не любил, но млел) чай, усаживался рядом и проникновенно говорил о своих делах. Мелочи, и правда — какие проблемы были у священника? Но мафиози ценил именно эти мелочи, ведь от них все его любимое лицо становилось светлее. Было невозможно не смягчиться, не захотеть спрятать этого наивного мужчину от всего мира — но именно высшей формы любви Сюэ Яна был обычный распорядок дня его личного священника, того, кому он исповедовался. Разве что подослал своих ребят охранять свое слабое место, чтобы ничто не омрачило блаженный мир его славного человека. Синчэню потакали практически во всем — но и сам он просил бесконечно мало, лишь улыбкой восхитительно-влюбленной одаривая — и смеялся на шутки о том, что совершает грех мужеложства; говорил о том, что любовь для всех одинакова, что их Бог примет такую тоже, что сам Бог есть любовь. А Ян лишь любовался этими греховными губами и вслушивался в мягкий голос, пока гладкие пальцы перебирали его волосы. Они оба были не так молоды, их любовь была не так страстна и ярка; они просто были рядом друг с другом и этого было очень даже достаточно. Священник закрывает мягко старые, читанные множество раз книги, да и улыбался, когда его обнимали за талию, прижимая к себе. Подбородок чужой так привычно расположился на его плече, а руки над животом расположились, осторожно поглаживая. — Святой отец, как прошел Ваш день? — Взгляд Синчэня падает на букет белых цветов, что уложили на стол, да и сам голову запрокидывает, потираясь с легкой улыбкой о чужую шею. — Сегодняшний день прошел очень спокойно, но я устал за неделю. Как же ты был все эти дни? — Уходы Сюэ Яна были привычным делом — Синчэнь лишь волновался, но никогда не упрекал, да и встречал радостно, лишь молясь о чужом благополучии. — Я очень скучал, Синчэнь... — Тихий шепот, что пускает мурашки, а руки скользят по его телу — священник слегка ерзает, да и из чужих рук выбирается, качая головой. — Ты же знаешь, здесь нельзя... Я тоже весь истосковался по тебе тоже, а цветы прекрасны. Спасибо. — Сюэ Ян притворно-возмущенно фыркает, но знает, что Синчэнь никогда не позволит этого богохульства, сколько бы он не уповал на его же слова о любви, которую примет Бог. Для Яна его не существовало — был лишь Сяо Синчэнь, что так трогательно сжимал лепестки подаренных лилий, поглаживая и нежно выдыхая их аромат, да и улыбался ласково, зовя за собой. Сюэ Ян молился — священник чувствовал это своим телом, пусть и ощущал, что его возлюбленный лукавил в своей вере. Потому что именно с ним обращались, как со святыней — раздевали долго, ласково, стараясь ощупать все его тело, огладить после того, как избавили от одежды. Сяо Синчэнь рдел — и прогибался под руками чужими, шумно выдыхая. Он тянулся сам — целовал столь любимое лицо, касался подтянутого тела, раздевая такими привычными движениями. Их близость была такой тягучей, нежной — и вовсе не узнать жестокого мафиози Чэнмэя, когда он одаряет лаской своего возлюбленного. Сяо Синчэнь целовал исступленно — до тех пор, пока его не валили на постель, размещались меж его ног и не начинали ласкать губами тело. Губами скользили вдоль выступающей вены на шее, прихватывали зубами кожу под кадыком, да и после оставляли метки на ключицах — а после и скользили к соскам, вдумчиво и долго нежа их, лаская. Священник задыхался — от накатывающегося наслаждения, от рук чужих, что уже вторглись внутрь и разминали — он действительно скучал, почти и неделю не виделись — от того узкий вновь стал, что его вновь надо растягивать. Сюэ Ян делал это всегда мягко и нежно — обращался с ним так, будто он был единственно ценным, что было в его жизни. Пальцы вторгались внутрь Синчэня осторожно, размазывая щедро смазку, внося ее внутрь, да и, стоило хорошенько ему привыкнуть, и второй палец присовокуплял, а после и третий. Его разминали настолько тщательно и долго, что он был на грани уже только от этого — а после разводили его ноги сильнее, приподнимая за них, да и вталкивались единым, слитным движением. Синчэнь прогибался — нет, он не имел привычки кричать, повышать голос, но он стонал сладко — нежно, тихо, едва слышно. Вовсе не так, как в порно — но именно от этих мягких звуков Сюэ Ян сходил с ума. Брал его сильно, заставляя выгибаться и дрожать — и целовал, бесконечно и нежно, наслаждаясь ответными поцелуями. Священник обвивал его талию ногами, прижимал к себе и приподнимался, пытаясь потереться — и получал свое удовольствие сполна, как и всегда. Сяо Синчэнь тянулся, липко и настойчиво обнимал своими руками и целовал вновь, шепча о своей любви — а Чэнмэй откровенно молился своему мужчине, пока прижимал его ближе; священник же лишь осторожно после близости приводил их в порядок, тянул в душ, после чего кормил сыто и вкусно, да и отогревал своими объятьями, шепча различные нежности. Сяо Синчэнь любил; Сюэ Ян боготворил.