Несколько слов о любви

Даосы практикуют разные техники — даосизм призван для того, чтобы войти в контакт с дао, с мировым сознанием, к которому все и стремятся. От того и Синчэнь, еще в начале своего пути, имел выбор — и он пал на одну из практик. Не сказать, что она была особо сложной или заморочной — простой для освоения, особенно для молодого организма. Просто от того, что с самого начала больше всего силы и копилось — молодой мальчик скорее хотел стать сильнее, чтобы следовать своим мечтам и скорее стать самостоятельным. Не сказать, что с обретением силы он сразу таким же стал, но, хаха, действительно выбрал наикратчайший путь. Юношеский организм полон различных страстей — и от энергии этой страсти подпитывалось и его совершенствование, от того и быстро он продвигался. И во взрослом возрасте — пусть и позволялись уже некоторые вольности и практики его были не такие уж и строгие, но... он не видел никакой и необходимости (пусть это и звучало несколько смешно в его положении). Да и в миру же он — ему теперь уже не так важно совершенствование его, лишь наслаждение его неторопливой и счастливой жизнью. Но, откровенно говоря, слегка сложно это делать — пусть он и владеет инедией, не нуждается ни в воздухе, ни в воде, ни в еде и вообще невосприимчив к температурам, его связь с его же мечом слегка нарушала эту идиллию. Холод он чувствовал прекрасно — и пытался всячески согреться. Да и не только о нем была ведь речь, у него были еще подопечные, за которых он нес ответственность — и уже им он хотел дать если не самое лучшее, то довольно комфортные условия для проживания. Это получалось не всегда — и особенно подобное проявлялось в зимние ночи. Если а-Цин он отдавал все ткани и утеплял всячески ее гроб. Он был как раз и компактным, чтобы там было тепло. У них с милым другом оставалось одно одеяло и все их одежды на них. Зимнее цю Синчэнь отдавал Цин-Цин — вот и приходилось... им утепляться вдвоем. Сяо Синчэнь очень сильно извинялся и ему было очень неловко от того, что у них попросту не было иного выбора — но он предлагал спать вместе, в холодные времена, чтобы хоть как-то было теплее. В этом не было никакого подтекста, да и сам Сяо Синчэнь не тот, кто бы подумал вообще о чем-то непристойном — но таковым не могло оказаться для милого друга, вот он и просил. Собственно, юноша пару ехидных фраз выронил и согласился, что очень, очень холодно, поэтому компания не помешает. Правда, больше в этом пользы было для него, а не для милого друга — потому что ему извечно было холодно, а милый друг всегда был горячим. Наутро, просыпающийся раньше всего Синчэнь, всегда осознавал, что находится в чужих объятьях, да и сам обнимал крепко, руками и ногами. Пригрелся — было и неловко от того, что он таким образом вел себя во сне, благо, он успевал все привести в порядок до того, как проснется Синчэнь. Иногда... во сне он смутно ощущал копошение рядом — и не только его. Казалось, что его трогали — осторожно проходились гладящими движениями то тут, то там — скользили по его губам, раздвигали его ноги и терли пах. Сяо Синчэнь едва ли не просыпался — сонный, все еще носящий отголоски этих ощущений — но... беспричинно все это подозревающий, потому что стоило ему прийти в себя после сна, так понимал он, что милый друг просто лежал спокойно, мило даже сопел. Было стыдно от своих предположений, от того он старался свою вину загладить все сильнее и сильнее. Однако вот, в один из дней, оказалось, что ощущения эти не эфемерные — потому что стоило ему пошевелиться после сна, как его прижали ближе к себе, заставляя вздрогнуть. Потому что губы горячие коснулись и ушка, чтобы после прошептать на него, да и соскользнули руками под штаны, поглаживая по ягодицам. — Проснулся, даочжан?... Я уже давно жду того, чтобы ты был в сознании, и я мог тебя отогреть своим телом более... плотно. Хорошо же тебе, горячо? — Хриплый смех — а Сяо Синчэнь ощущает румянец на своих щеках, пусть он и не может отрицать того, что так — действительно теплее. — Что ты такое вообще... говоришь? Как тебе не стыдно, это же... перестань меня так трогать. — Он что-то смущенное лепечет — но его тянут к себе ближе, не давая отойти, посмеиваются и потираются пахом о пах — его... возбуждают подобные действия, пусть такое и стыдно, в самом деле, очень. — Ну-ну, даочжан, тебе не стоит отходить далеко... Вовсе так тепло потеряем, а нам же этого не нужно? — Шепот в самые губы — Синчэнь чувствует, что его вновь гладят по нагой промежности, тянутся так, нажимая, скользят мимо его плоти — меж ягодиц гладят тоже, по ним самим, чтобы вернуться обратно, к члену. — Спусти свою руку и начинай гладить, даочжан, ты ведь не хочешь, чтобы я всю работу сделал сам?.. — Почему-то он и ослушаться не может — и все как-то происходит странно, словно понимает он урывками, медленно и тягуче — словно пелена на его сознании, словно он занят не этими непристойностями, а чем-то другим. И ведь их члены прислоняют друг к другу, и милый друг начинает притираться — Сяо Синчэнь сипло стонет, запрокидывает голову и начинает поглаживать по горячим головкам. Становится хорошо — даже слишком, его всего трясет, он прикусывает губу свою, да и прогибается вовсе, жмурясь. Для него это как-то слишком даже, в самом деле — он даос, что не знал ранее никаких плотских утех, вот его быстро прошибает — он даже тихо вскрикивает, коротко, ведь опомнился, чтобы не разбудить а-Цин; и орошает своим семенем их руки, от чего становится уж слишком стыдно. Даже и не вытрешь ведь об одеяло, да и стирать его придется, как и остальные ткани, а в зимние дни оно сушится уж очень плохо, даже если помогает печь... Ощущения переполняют настолько, что... Сяо Синчэнь подрывается — и понимает, что одеяло и правда надо стирать, но милый друг спит ровно так же, как и всегда, лишь ворочается недовольно от того, что его тепло ушло. Он... и одежда не растрепана вовсе, да и он сам, лишь одежды его внизу влажные. О небеса, он что, во сне... это все было? Он о том... мечтал? Сяо Синчэнь хватается за голову — о ужас, что же он...?