Несколько слов о любви

Милый друг нежно и ласково касался — льнул игриво, соскальзывая пальцами внутрь его одежд. Сяо Синчэнь вздрагивал — а еще румянился от чужих действий, пытаясь ерзать туда-сюда, чтобы уйти от чужих рук. Не то, чтобы он был против касаний — нет, даже наоборот, но... не сейчас. Не в это время — однако едва ли милому другу подобное было по душе или по нраву — Сяо Синчэнь чуть голову склонял, прикусывал губу, чтобы предоставить свою шею под чужие укусы — его кожа и так вся была в отметинах, от чего новые заставляли лишь вздрагивать его чувствительное к чужим рукам тело. Было болезненно-приятно, в самом деле — иначе с его возлюбленным даже не бывало. И Синчэнь сходил с ума, откровенно — нет, дело было не в том наслаждении, что ему дарили. Дело было в его любви — столь пылкой и яркой, что она затмевала в нем все. Все его принципы меркли перед его же чувствами, все его ориентиры и цели — даосу даже удивительно, что кто-то может быть для него настолько важным, что заменит целый мир. Заклинатель, откровенно, не узнавал себя — но и правда не желал и не мог противиться этому накалу. Он тонул — и абсолютно добровольно; и весьма надеялся, что такой он не один. Впрочем... даже будь так, то он бы отдал себя без остатка — конечно, погубил бы себя, но иначе он и не умел. Потому что всей душой, не жалея о том — и ведь извел бы себя, если не покинули, потерял бы эту самую пресловутую душу. Но сейчас было не до тех мыслей — потому что липко гладили его, приятно, когда тянули ближе, распахивали верхние и нижние одежды. Было стыдно — и красиво, очень. Синчэню очень нравилось, когда его трогали, так нагло и неспешно гладили, тискали и ласкали. Любимые руки— и от того их касания были лишь горячее. Он никогда и не думал, что когда-то у него будет что-то подобное — и ведь это было, в данный момент, сейчас, когда он лишь млел с влажными выдохами. Его разворачивали мягко, ласково, словно столь любимые милым другом конфеты. Снимали одежды полюбовно, гладя по коже, целуя обнаженную. Чувствовал — касались губами своих же меток, очерчивая их, да и лишь больше их по площади делал. Было славно — но сам заклинатель касался руками прохладными чужой груди, от себя отодвигал, отталкивал — было неловко это делать, правда, но... — Даочжан... чего же это ты?... Я ведь вижу, что тебе нравится, ты весь красный такой, да и член у тебя только так и дергается... — Слегка обиженный шепот на ушко. Сяо Синчэнь невольно от него вздрагивает, губу прикусывает и отворачивает голову, сжимая чуть сильнее пальцы свои на чужой груди. А в ответ игриво же сжимают его пах, демонстрируя, что вот, возбужден, вот ему хорошо, а он противится. Даос краснеет лишь сильнее, прогибается с легким стоном — ну и мотает слегка головой. Становится... ну вот действительно стыдно, что милый друг так желает, что аж гладит и тискает так, а он... — Просто... вчера мы перестарались, я... не смогу... — Он тихо же и хрипит — потому что от ночных их похождений и голос сорван, да и горло, в принципе, болит... Милый друг тихо смеется, мотает головой, да и тянет к себе ближе, чтобы прижать к своему горячему телу, дать почувствовать и свое взбудораженное состояние. Заклинатель вздрагивает — губу свою прикусывает, да и вовсе льнет, вовсе и не понимая, что там задумал его возлюбленный с таким хитрым смехом. — Ничего, даочжан... мы справимся, тебе понравится... Ляжешь для меня на спину? — О, Сяо Синчэнь даже не сомневается в том, что ему будет хорошо — все же, с милым другом иначе и не бывало. Да и послушен он — не только из-за приятного того ожидания, но и из-за того, что хочет угодить своему чудесному человеку. Ложится — с него давно уже стянуты штаны, а под голову и спину подушки подталкивают, чтобы ему было удобнее. Милый друг всегда так — заботился о нем. А еще приподнимал его ноги, хватая за лодыжки, посмеивался себе довольно, прижимаясь своим нагим членом к его — потирался так слегка, а после и ноги его скрестил, так, чтобы меж бедер осталась горячая плоть, еще и него потирающаяся. Было... горячо. Даже слишком — сам Сяо Синчэнь прогибался, пытался потереться — потому что о него так потирались тоже. Он жмурится вовсе, мотает головой и прикусывают губу — а меж его бедер толкаются, сильно, крепко, словно бы в самое его нутро, как оно бывало. Необычно — словно бы масло горячее, воск проходил меж его ног, когда так действовали. Он... откровенно тёк — кусал свои губы, ерзал и ощущал влагу на своей коже. О, вовсе не пот и не испарина — сладко так ведь, пусть и стыдно совсем. — Сожми свои мышцы, даочжан... сделай мне приятно, м? — Шепот в самые губы — он вздрагивает всем телом, мотает слегка головой, прежде чем прильнуть с поцелуем. И ведь он действительно послушен — сжимает мышцы бедер, от чего проходится вовсе плохо. У него сильные ноги, как и тело, накаченное — от того и все хорошо работает. Вот и милый друг стонет хрипло, когда толкается в очередной раз меж его бедер. Сначала было суховато, в самом деле, а сейчас в самый раз — скользко, влажно и липко, шлепки тяжелые по коже. Его словно бы и трахают — втрахивают в постель, ему приходится прогибаться и жмурится, когда с ним так поступают — и уж такие следы пальцев на его ногах вовсе не объяснить ничем. Сяо Синчэнь выдыхает — лакает губами чужой рот, изнутри вылизывает, посасывает чужой язык с влажными причмокиваниями, да и вовсе губами о чужие жмется. Хорошо — и правда приятно, Синчэнь лишь всхлипывает — особенно тогда, когда в меж его ног толкаются особенно сильно, а руки убирает, лишь такие ноги скрещенные оставляя на плечах согнутые. И ведь от того даос сам прогибается, приподнимает бедра — и от того семенем самого себя заливает, едва ли не на губы самому себе попадая — ах... небеса, разве и такое есть, такие практики существуют?... Он и не знал, в самом деле, о том разнообразии — но его действительно наслаждение накрывает. Он часто дышит — и ведь тело не ноет так, как бывало после их долгих игрищ — да и милый друг изливается же на его тело, заставляя вздрогнуть. Спутник его на него ложится — крепко обнимает, целуя куда-то за ухом, и чуть тихо мурлычет. — Ну вот, даочжан, а ты боялся... — Тянут к себе, чтобы крепче обнять — и ведь сам даос тянется, чтобы крепко обнять. Такой чудесный, славный его человек...