Несколько слов о любви

Обычно, Сяо Синчэнь не вызывал особого недовольства у своего спутника — ну, если не говорить о тех надуманных причинах, к которым милый друг цеплялся почем зря — вдалбливал его в постель, сжимая особенно крепко и наказывая особенно сильным трахом — любовью эти дикие, животные действия язык не поворачивался назвать. В поиске таких вещей Сюэ Ян был неподражаем — но и не то, чтобы Синчэнь был против, потому что сам уж очень любил подобное внимание тоже, получая невыразимое удовольствие. Но чтобы на что-то всерьез — на него сердились редко, просто от того, что у него нрав был мягкий, да и ему очень, очень многое спускалось с рук. Просто от того, что любили сильно — даос это чувствовал каждой частичкой своей души, каждой клеточкой тела — зацелованным, избалованным чужим вниманием. Но вот только тогда, когда на него сердились, это было действительно серьезно — и последствия для него ощущались сильно очень тоже. Например, как сейчас — нет, они не ссорились, да и причин к тому не было, но он.... пожалуй, заигрался. Нарушил одно из их негласных правил личной жизни — то, что его милого спутника обижает до глубины души. Сяо Синчэнь действительно не хотел его сердить, да и не делал что-то, что ему запрещено не туманными намеками, а напрямую — но что ему нужно было поделать, когда он именно таким образом и расстроил? Кто бы знал, что ему нельзя будет и воспользоваться тем подарком, что, казалось, подарили ему нарочито для того. Хотя подарком это сложно назвать, в самом деле — и Сяо Синчэнь долгое, очень долгое время смущался от того, что такое ему вообще преподнесли. Долгое время нефритовый стержень — в буквальном смысле!! — лежал без дела. Но Синчэня он все тревожил — их дом маленький, и в слепых попытках что-то найти а-Цин могла наткнуться на ту смущающую вещь. Если откровенно, ему и самому стоило поискать, куда оно (он всячески пытался откреститься от того, чтобы как-то назвать или даже воспользоваться, для него то слишком смущающе) запропастилось — ну, ведь и правда же, сам Чэнмэй спрятал весьма основательно, но, все же, в доме — раз упорный заклинатель отыскал. И решил запрятать именно уже в цянькунь — то было бы всяко лучше, туда доступ у него и у его милого друга, вдруг то ему понадобится вообще. Неловко было то, что отсутствующий уже как несколько дней Чэнмэй пришел именно тогда, когда он, наконец, этот стержень отыскал и как раз запрятывал в мешок. Звуки чужих шагов Синчэнь услышал не сразу, а когда до него донеслось и дыхание чужое, было уже поздно прятать. Так он и встретил своего возлюбленного, по-глупому — сжимая в руках эту постыдную вещь, румяный от стыда и в целом неловкий. Сюэ Ян долго молчал — судя по его привычкам и, казалось, даже изумленной тишине (обычно того было не заткнуть вовсе, право слово) — скрещивал руки и опирался плечом о дверной проем. — Значит я тебя недостаточно удовлетворяю, а, даочжан? — Вкрадчивый, тихий шепот — и заклинатель буквально ощущает, как волосы встают дыбом. Кажется... он сделал что-то не так?... — Когда же ты стал таким ненасытным извращенцем, а сам притворяешься праведным. — Тихое шипение — и Сяо Синчэнь прямо и чувствует, как надвигается на него нечто зловещее. Зловещее и надвигается — потому что к нему тяжелым шагом подходит оно ближе, хмыкают тихо, да и просто заставляют сжать в своих руках этот стержень. — Это не так, ты... ты все неправильно понял, а-Ян... — Синчэнь лепечет — правду ведь, по сути, но ему не верят ни капли — хмыкают вновь, да и резко дергают за пояс одежд, рвя завязки. Чэнмэй зол, очень зол. — Ну да, ты меня за себя-то, глупца наивного, не принимай. — Его нарочито ласково гладят по щеке — а после вытаскивают и нечто... шелковое, кажется, короткое. Оно оказывается завязанным вокруг его члена — подхватывая яйца, зажимая основание члена, сам ствол оплетая лентой, а после и бантиком под головкой заканчивается. Подобное заставляет его заскулить — и ведь это лишь начало — потому что и тот самый стержень и оказываются в его нутре. И так и остается — потому что Чэнмэй держит его крепко за плечо, стискивает, заставляя его сесть крепко и сильно в постель, так, что все заходит внутрь. Сяо Синчэнь знает, что мышцы в этом месте — сильны, засасывают плотно и не отпускают вовсе, стоит чему-то туда зайти. Но, кажется, и это милого друга не волнует, потому что он шипит в самое ухо. — Бантик ты можешь снять лишь по нужде, даочжан. Но... я ведь знаю, что ты у нас не ешь и не пьешь, у тебя нет такой надобности — от того и нужда не возникнет. А если я узнаю, что ты что-то изменил, а я узнаю, то наказание тебе будет и еще хуже. — Синчэнь мурашками покрывается — ему становится откровенно нехорошо, но вовсе не по физическим ощущениям. А после Чэнмэй и похлопывает по плечу даоса — да так и уходит, оставляя его в столь... незавидном положении. *** Как долго человек может выдержать в простимулированном состоянии, когда не может вовсе контролировать свое удовольствие? Синчэнь убедился на себе — очень, очень короткое время, настолько, что его буквально подкашивает. И было бы дело только в том, что в его нутре подобный стержень — да, твердый, теперь температуры его тела, слегка скользит из-за масла, с помощью которого его запихнули, но... ограничился бы тем Сюэ Ян — нет, он всегда был оригинален и изощрен на месть, никогда ничего и не спускал с рук. Вот и с ним — недалеко ушел, пришел после обратно, с чаем и чем-то сладким — наблюдать. Заклинателю было откровенно то неуютно — но что он мог поделать? Лишь жмурился, кусая губы, потому что трогать себя ему запретили тоже. Постыдно — а еще он весь извертелся на постели, потому что... оказалось, что стержень был не простой — он как-то реагировал на темную ци его возлюбленного, от чего тот мог им и управлять. Сяо Синчэнь не видел, но чувствовал, как наслаждается всей этой ситуацией его возлюбленный; другое дело в том, почему он все это позволял, но... расстраивать еще больше не хотелось, он не мог не потакать. В любых вопросах. А еще Чэнмэй заботливо оправлял его одежды и волосы, заставляя встать, его внешний вид приводил в чинный — приговаривая при этом то, что, мол, как не стыдно ему быть растрепанным, вновь трепал по щеке — да и в целом... вел себя именно так, как от него ожидалось в самых худших традициях. А еще жаловался — на то, что, мол, какой даочжан лентяй, на развлечение себе время находит, а на домашние дела нет. Вот придет Слепышка, так что ей, усталой после игр, есть? Или даочжан скажет, что был занят самоублажением, вот и не смог ничего приготовить, а у девчушки с утра даже маковой росинки не было, ведь ускакала сразу же, даже не позавтракав? Сяо Синчэнь бы не внял первому доводу, а вот то, что его подопечная ходила голодная весь день — стерпеть не мог. Стискивал зубы и кусал свои губы, но шел на кухню. Неудачно, стоит признать — потому что ноги подкашивались, было... неудобно — ощущения различные, не всегда неприятные, одолевали его тело; еще и одежда липла к его коже, заставляя морщиться, жалеть о том, что не может ее вовсе снять. Что же говорить о том, что, стоило ему сделать хотя бы вдох, то его обвязанный член потирался обо все, что только мог? Это было ужасно, в самом деле — но ведь он... не зря был заклинателем? От того и плелся на кухню — а как уже ставил рис и резал овощи — история отдельная. Простое блюдо с овощным дополнением готовилось в три раза больше, Сяо Синчэнь несколько раз был на грани — на всяческой, и порезаться, и в изнеможении опасть на полу. В первом случае чужие руки заботливо укрывали его, помогали с нарезкой, а во втором случае — подхватывали, улыбаясь особенно довольно, усаживали на стул — в такие моменты стержень особенно глубоко вонзался, заставляя всхлипнуть. Сяо Синчэнь, в конце концов, не выдержал — взмолился, стоило едва покончить с готовкой. Он ведь даже и смог доползти до постели обратно — но после его уже стало всего потряхивать, а дрожь в теле было не скрыть — он выдохся. На более его выдержки не хватило, ведь и самого его достаточно лишь на то, чтобы он содрогался, ощущая, что стенки его изнутри то сжимаются, то разжимаются — становится... мало, по сути. И разум его затуманен, он желает лишь одно — чтобы это невыносимое мучение прекратилось, чтобы ему и его телу, в конце концов, стало легче. Он ведь и правда сотрясается, буквально ползет по постели — знает, что за ним наблюдают, но ничего не предпринимают. Губы его действительно и потрескались, а он сам чувствует, как его кожа стянулась около губ — засохшая... слюна? Он жмурится, пока головой мотает, да и пытается бесполезно облизать свои губы, чтобы выдохнуть, выхрипнуть. — А-Мэй... п-прошу... м-нх-х-хмолю... тебя... — Стон рваный, пока он вновь дергается — чувствует, что вся одежда его уже давным-давно липкая, невозможно никак терпеть совсем. А после он и ощущает, как его хватают — резко, сильно, разрывая его одежду, стягивая штаны и вытаскивая из него эту дрянь — сейчас, едва понимающий самого себя, он не может иначе обозвать — и вместо нее он получает внутрь член. Горячий, крепкий, вонзающийся в него, словно в масло нож — он уже даже не скулит, он хрипит безвольно, лишь содрогаясь. Такого беспомощного у него состояния никогда и не было, даже и тогда, когда его доводили до изнеможения той же близостью — и действительно... ужасно. Он вновь ерзает — потому что в него вонзились, потому что Сюэ Ян хочет получить свое — он уже и не получает удовольствие, уже и больно, и по телу всему проходит дрожь. Но с его члена снимают ленты лишь тогда, когда он остатками различных рецепторов ощущает, что в него изливаются — вздрагивает он едва-едва, практически и не реагируя, да и сам кончает он крайне устало — лишь легкий вскрик слышен, лишь содрогается он едва, мотнув головой — да так и остается, все еще подрагивая. Он... больше не хочет нарываться на наказания, это слишком... жестоко...