Несколько слов о любви

У врача Сяо Синчэня иногда были тяжелые дни. Он слишком поздно понял, что излишне мягок; того самого цинизма ему и не хватало, от того он и страдал — и пытался заглушить свои метания. Нет, он не из тех, кто вредил себе — но после тяжелой смены, операции пропустить стакан-другой вовсе не был против. У него был и любимый бар — тихое место с приятной атмосферой, где нет пьяных дебошей да и в целом очень уютно; приятный полумрак, мягкая музыка — даже и не назвать баром, так, тихое райское место — за то его посетители ценили. И очаровывались. Он бывал здесь часто — нет, у него не было привычки напиваться, но он сидел там подолгу, пил и ел, медленно потягивая и думая о своем разном — от того знаком был даже с владельцем. Не сеть, нет — и все работники уже приветствовали его, знали его любимые заказы в зависимости от его вида и настроения. Считай, маленькая семья — и эта атмосфера была ему очень-то и дорога. У него даже был свой любимый столик — за который, в дни его смен, пускали редко кого-либо другого — словом, его можно назвать самым-самым постоянным клиентом. И для него было совсем неожиданно видеть новое лицо в этой привычной рутине. Вроде бы и не было особой надобности в бармене еще одном, ребята справлялись, но, раз уж так было решено... Оставалось лишь знакомиться с ним — и знакомить себя тоже. Потому что бар уже воспринимался, как маленькая семья — и этот человек, откровенно, не особо вписывался в понятие Синчэня об уюте. Нет, ничего такого — у него нет предубеждений, но человек... казался опасным. Длинные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, виски выбриты, а сам весь в пирсинге и татуировках — они проглядывались через свободные рукава белой рубашки, просвечивались. И сам бармен был весь такой.... опасный — ощущение от него было такое, что, казалось, и не приблизиться — до тех пор, пока он не сверкал в улыбке, начиная готовить коктейли. Выходило у него хорошо — он не совершал ошибки, в цепи и различные... украшения звонко гремели в такт. Завораживал — своей хитрой ухмылкой, ловкими пальцами, что сжимали шейкер, красиво наливали слой за слоем и оправляли бантик. Бармен, казалось, дышал этой работой — и тем самым.... очаровывал. Это замечал не только Сяо Синчэнь — но, кажется, именно ему этот человек и запал в душу настолько, что он... буквально залипал. Не отходил даже от барной стойки к своему столику, все потягивал напиток за напитком — то крепкий, то не очень, да и буквально взгляда не сводил. Нет, не так, как юнец, что смущением давится — уверенно, с легкой задумчивостью, буквально любуясь тем, как он работает. Потому что работал очень хорошо — казалось, родился именно для того, чтобы быть барменом. Синчэня дразнили другие работники — мол, такими взглядами спугнет он им новенького, но он ничего и не отвечал — улыбался лишь мягко, блаженно-влюбленно, и откровенно понимал, что... ну, как мальчишка же он. Куда это годится — вестись лишь на внешность, на эту харизму? Пусть Сюэ Ян — да, не так много времени ему понадобилось, чтобы узнать его имя, всегда и шутил, развлекал разговором — не только его, конечно, но он околачивался около барной стойки более всего, что большая часть на него и сыпалась разговоров. Остроумных, кое-где и излишне скабрёзных — Сяо Синчэнь так сам не мог, от того и наслаждался компанией, откровенно — так же откровенно, как и разглядывал. А однажды Сюэ Ян оказался в одной майке — ему откровенно шло, жилистые мышцы хорошо выглядели при его различных действиях. Кажется, тогда он заказал большее количество алкоголя, чем обычно — просто для того, чтобы посмотреть, как перекатываются под кожей эти литые же мышцы — мягкое освещение делало кожу чужой бронзовой. И на этой бронзе был черный дракон, забита вся рука и плечо — и, кажется, даже и далее оно идет. Сюэ Яну подходило — он и сам был сосредоточением этой мощи. А Сяо Синчэнь понимал, что... действительно очаровался, словно юнец. Это невозможно было не заметить — потому что осознавал уже не только он, но и все его окружение — но делать что-то... Как сказать — он не чувствовал, что его выделяли из общей массы, обходились, кажется, все так же, как и с остальными клиентами, постоянными или не очень. От того и смысла не видел — влюбленностей в жизни человека могло быть много, они и проходили — пусть слегка и болезненно, но проходили же — и ему просто было достаточно этих уютных вечером. Синчэнь не часто задерживался допоздна — все же, дом у него и свой был, но... в некоторые дни он просто никуда и не хотел. Просто от того, что они были тяжелыми; вот, как в этом случае — у него на операционном столе умер совсем молодой мальчишка. В том не было его ошибки, да и у каждого хирурга свое собственное кладбище есть, но... Такие моменты изматывали. Нет, он не напивался — не глушил в алкоголе свою тоску, просто скорее... задумчив был. Такое, в самом деле... успокаивало — ему и лучше так было. Да и засиделся он до закрытия — спал не спал, но явно не был в сознании — все мимо проходило, да и вовсе бесполезно все. Можно сказать, то, что его не выгоняли, было привилегией — постоянные клиенты уже почти часть заведения самого, от того ему и позволялось подобное. Он и понял это лишь тогда, когда оставшийся Сюэ Ян начал прибираться, протирать различные приборы. Уже все, кроме некоторых ламп, выключили — и Сяо Синчэнь лишь улыбается смущенно от того, что так надолго задержался. Все же, неловко — из-за него бармен не может закрыть смену до конца. Кажется, он как раз и ответственен за это сегодня. — Прошу прощения, я как-то... задумался. Могу помочь с уборкой или оставить побольше чаевых. — Неловкий смех. Сюэ Ян хмыкает и полотенце укладывает на плечо, слегка пожимая плечами. Выглядит... если честно, очень, очень горячо — Синчэнь румянится, губу прикусывая. Красив, уж излишне, он не может и не любоваться. — Да ничего, ты же тут часто засиживаешься. Ну... разве что со стойки переложить стаканы разные под стойку. С остальным я сам справлюсь. — Мужчина кивает, да и проходит поближе, чтобы помощь соответственную оказать. Не то, чтобы он за этой стойкой был, но сориентироваться по другим бокалам можно — вот и осторожно, прежде взяв полотенце, убирает стаканы, чтобы не оставлять следы пальцев — все же, их ведь почистили. Сюэ Ян, тем временем, уносил еще посуду, что оставалась — да и после протирает столы, оправляет стулья и диваны, да и самих их протирает. Некоторое время он и теряет из виду Чэнмэя — ну, просто, увлечен тем, что по правилам и красиво расставляет — некий педантизм в нем, все же, был. От того, что занятием своим поглощен, и не замечает, что на барной стойке он уже не один — она, в целом, тесная, но... не настолько, чтобы к нему вот так прижаться сразу же — его и тянут, шумно выдыхая, укладывают руки на талию. — Чэнмэй?... Ч-что это ты такое делаешь?... — Изумленный выдох — а он ощущает уже, как касается дыхание чужое его шеи обнаженной, заставляя вздрогнуть. — А ты будто и не чувствуешь, Синчэнь. Все смотришь на меня, смотришь... — Едва слышный выдох — и укус в шею ощутимый, от чего он вздрагивает вовсе, всем телом. Не то, чтобы он придерживался целибата — но выматывающая работа и в целом долгая медицинская практика оставляли некоторые сложности с поиском своего человека. Да и не искал он особо — вон, лишь на этого человека засматривался. Того, кто сейчас жал его к этой барной стойке, заставляя согнуться и лечь грудью на нее. И прижимался крепко к его ягодицам — так, что меж ними очень хорошо помещался его возбужденный член. Да и с чего бы ему быть в таком состоянии, почему? Сам Синчэнь вроде и не спит, но все происходящее уж очень похоже на сон — потому что его тискают крепко, сильно, притираясь о тело чувствительное. — Да перестань, это что ты... — Он выдыхает — мотает головной, но к нему лишь ближе скользят, ремень расстегивая, хватаются за пах — ну, право словно, он не особо до кратковременных интриг охотник, но, если уж к нему так приставал тот, кто ему был по нраву... он не мог не подчиниться — особенно, когда так хорошо его гладили и тискали. — А ты вовсе-то и не против... вон, как возбужден. Пиздец, Сяо Синчэнь, я хотел тебе засадить с первого же дня, как увидел. — Кипятком ошпаривает от такого, а у него самого стягивают штаны уже и вместе с бельем — так, чтобы оголить задницу, шлепнуть звонко по ней. Становится так пряно-хорошо, словно сам он пьяный — ерзает вновь и вновь. Невольно и румянец на щеках расцветает — тут же и камеры рабочие, и вообще, как-то неприлично это, в таком месте, он после не сможет нормально реагировать и быть в этом месте. Но... когда у него согласие уже и его собственным желанием вызыват, он не может не стонать и не поддаваться. Чувствует, как сам он становится влажным и липким, особенно тогда, когда поглаживают его по члену, словно бы задабривая. Ничего и не может сказать на слова чужие — не от того, что не может говорить, а от того, что слов никаких и не находит. Лишь дергается, когда гладят его по мягкой промежности, скользя от яиц, надавливают — и ягодицы раздвигают, уже и теплыми пальцами разминая анус. Сюэ Ян на удивление ласков и нетороплив — все делает, как следует, когда проходит разогретой в руках смазкой (почему-то даже и не удивляет, что одноразовый пакетик у него с собой, как и презерватив. И пальцы длинные, на которые он и залипал, скользят внутрь — чтобы размять его изнутри. На стенки надавливают, раздвигают пальцы изнутри, резкими движениями смазывая и подготавливая. Не то, чтобы спешно — но не медлит, ведь они оба уже, кажется, давно это хотят — сладко и пьяно, в этом месте и в это время. Уже давно и должно быть утро — но это не волнует — просто от того, что до таких мыслей в этот момент ему вовсе нет дела. Да и он слышит, как разрывается упаковка презерватива, да и натягивается на член чтобы после, размазывая нужным количеством ладонью широко — и вталкиваются — так, что Синчэнь прогибается, всем телом вздрагивая. Его вжимают в стол — втрахивают буквально, резкими, короткими толчками, оставляя на его бедрах и талии сильные следы — в его тело действительно сильно врезаются, что членом, что и ладонями. Но Сюэ Ян не желает просто тем ограничиваться — его уже опрокидывает на барный стол, чтобы раздвинуть таким образом его ноги, их подхватить — и толкается таким образом. Становится еще лучше — он буквально ощущает, как стенки его сжимают горячо чужой член — а он врезается, заставляя вздрагивать всем телом и дрожать, выгибаться. Становится блаженно — ноги сводит, откровенно, они дергаются, а пальцы сжимаются вовсе. И сам Сяо Синчэнь приподнимается на локте — просто для того, чтобы огладить по татуировке, сжимать с силой кожу чужую — а после и сам весь, пусть и с трудом, приподнимается. Он так сильнее лишь насаживается на член, чувствует, что сколзит по барной стойке, пачкает ее и смазкой, и своим потом. Становится слишком уж жарко — и Синчэнь уже не только руками, но и губами, и языком. Сюэ Ян на это задыхается — а сам он вздрагивает всем телом, сжимаясь невольно. Чэнмэй хватает его сильными руками — приподнимает за ягодицы, чтобы насадить прямо так, чтобы он дернулся всем своим естеством — и ведь от того он заскулил. Есть вероятность, что Сюэ Ян надорвет спину, но так, когда он самозабвенно сцеловывает и ласкает чужое тело, кожу, особое внимание уделяя различным отметинам, становится очень хорошо. И особенно глубоко — он содрогается весь, пока ощущает, что его несет — в него заливается горячее, обжигающее семя, от которого он и сам кончает — прямо так, повиснув на чужом теле, обнимая руками и ногами — а после его и целуют — он понимает, что у Сюэ Яна пирсинг и в языке, и в губах — приятно царапается, приятно ласкать, теребя языком. Становится куда более горячо — и... Синчэнь обмякает, ощущая, как горячие, липкие стенки вновь раздвигаются. Член чужой вновь набухает, становится твердым и жарким — и Синчэнь выдыхает влажно, мотнув головой. — Ах... прямо... сейчас и здесь?... — Он жмурится, кусая свои губы и мотнув головой, а после его вновь насаживают. Становится излишне невыносимо, что в его чувствительное тело вновь входят — но... — Чего же медлить? У меня на тебя большие планы, сладкий. — Его лижут по в самые губы — касаются языком в пирсинге, вместе с тем и еще сильнее толкнувшись.