Несколько слов о любви

Если говорить откровенно, Сяо Синчэнь желал забвения — для того и совершал то непростительное действие с самим собой, со своей душой. Было то... актом отчаяния — но кто бы мог подумать, что ему то вовсе и не принесет облегчения. Потому что, казалось, вместо загробного мира он попал... куда? Вокруг все было странное, непонятное — вовсе не совпадает даже с самыми смелыми предположениями различных мыслителей — и то было вовсе... и странно. Особенно то, что и никакие судьи его не встречали, да и вообще... все это было крайне... удивительно. Потому что и далее происходило то, что никак не могло уложиться в его голове. Потому что он исследовал ту местность, в которую попал — вещи трогать он мог едва-едва, зачастую лишь проходил сквозь них своими конечностями. Да и выйти за пределы... одного дома (?) он не мог — парил между несколькими комнатами захламленного дома. Только было странно, если откровенно — судя по окнам, этот дом находился где-то... высоко, а на улице происходило тоже что-то непонятное Сяо Синчэню. Это все... могло ему понять (отчасти и то, что голова его едва ли полностью не откидывалась из-за той раны, что он нанес себе перед смертью, но ни боли, ни вообще ничего он не чувствовал), что, по сути, он мертв. И слоняется в виде неприкаянного духа. Только вот, разве у него было что-то, что он хотел сделать? Разве что опекать далее малышку Цин, проследить, чтобы хотя бы с ней что-то не случалось. Но был ли он в том месте, где убил самого себя, в том месте, к которому прикипел более всего в жизни? Вовсе нет — от того было и... страшно. Да и люди здесь были странные — Синчэнь видел их через окна, у них и вовсе изменились нравы, странные железные кареты, а открытой коже на теле куда больше, чем положено. Сяо Синчэнь не был глупцом — и мог сказать, что он переместился не только в пространстве, но и во времени. Что же, дело осталось за малым — узнать, почему это так произошло, где он вообще, как тут дела обстоят с экзорцизмом и духовными силами, да и просто уйти в мир иной. И малое это было совсем не простое. Синчэню хотелось смеяться — потому что у призрака вся ци превращалась в Инь и никак он не мог самого себя изгнать; и на смешок пробило именно тогда, когда он увидел владельца этого дома. Если раньше он думал, что мертвого ничто и никак не может впечатлить, то он ошибался — потому что духи могут падать в обморок. От перенапряжения — и это... ну, не столь приятно что для призрака, что для того, кто его видит. Потому что на то не каждый способен — а еще едва самоубившемуся, в таком странном положении его бренного тела, он никак не мог спокойно перенести лицо того, кто стал первопричиной всему. К слову, осознание того, что он видит, пришло только в этот момент — глаз все так же не было, но.... Жизнь призрака была полна неожиданностей; не всегда приятных. *** Сяо Синчэнь не мог обрушить всю реальность их прошлого на молодого юношу, что являлся хозяином дома (квар-ти-ры, повторял в своем уме). Потому что... прошлое осталось в прошлом, а этот человек ведь вовсе и не в чем и не виноват. Правда, кажется, что ни внешность, ни привычки, не характер Чэнмэя не изменился — у призрака было достаточно времени, чтобы пронаблюдать за этим. Лишь обтекаемо отозвался фразами о том, что у них было общее прошлое, да и в какие времена оно проходило — и... что же, ему помогли адаптироваться. Более или менее, в этом новом для него мире. А еще Сяо Синчэнь в тех грубых чертах лица и манерах все еще не мог забыть свою любовь. Потому что душа его выбирала лишь одного — он не понимал, от чего, почему же он переродился спустя долгое время, почему же он сам не ушел в этот путь — а еще... ну. Он не глуп же вовсе — и понимал, что бушующие чувства к милому другу вовсе не назвать привязанностью к сожителю — или ненавистью простой, от всего, что происходит. Сяо Синчэнь не нуждался во сне — и когда сам Сюэ Ян, столь трогательно не желающий засыпать и прерывать беседу с ним (он любил слушать о тех временах, в которых Синчэнь жил — и о тех мелочах, что сопровождали их в тихой жизни в городе И — он еще и странно ревновал ко всему этому, требовал подсесть ближе). Организм брал свое, и Чэнмэй засыпал, а призрак... что же он мог делать? Инь вовсе не помогает сдерживаться, лишь развращает, выпускает все желания — от того он не мог сдержаться, чтобы сфокусироваться на них, скользить руками по чужому лицу, очерчивая уже осмысленно, с любовью — ему нужна была сила, чтобы он мог коснуться. И эта сила ему лишь сильнее развязывала руки. Сяо Синчэнь не знает, может ли он, призрак, чувствовать возбуждение живых, но знает, что таковое есть у Чэнмэя. Когда... он бодрствует, ему слишком стыдно — но теперь, по ночам, когда утомленный несколькими днями без сна, он беспробудно спит... Призрак не может возбуждаться — но кажется, наполняется силой и желанием сам по себе, когда подобное происходит с чужим телом. Сяо Синчэнь никак не может объяснить это наваждение — но становится хорошо, правда хорошо. Тогда, когда он с силой (кажется, его ладонь даже материальность обрела?) стаскивал чужие штаны, белье — и скользил по плоти чужой. Ей нужно некоторое время, чтобы разбухнуть, чтобы кровь прилила к нему — Синчэнь дотошен в этом, неоднократно скользит по стволу, поглаживая раз за разом, сжимает и тискает, Он не может чувствовать температуру — но знает, что корень Ян горячий чрезвычайно. Прохладные, призрачные ладони меж друг друга берут член, да и раскатывают его, словно тесто. А после подцепляют верхнюю плоть, отодвигают — Синчэнь не уверен, что от его губ и рта будет приятно спящему, от того он и просто сжимает рукой одной яйца, начиная их тискать всячески, чтобы подтолкнуть. Он не знает, почему ему хочется, но он дает вволю своим низменным желаниям — и после просто начинает дрочить одной рукой. Нет, до того он не делал никогда, даже с его милым другом в прошлом, но сейчас... словно бы и знает, как это сделать. И радуется, словно ребенок, стоит из крупной головки и уретры вытекает обильно смазка — он и не может удержаться, все же, от того, чтобы слизать, одновременно с тем и сжимая свои руки сильнее — и, кажется, подобная стимуляция оказывается излишней. Потому что буквально ему на полупризрачное лицо брызжет семя — почему-то он материальный теперь, а еще оно... переполнено энергией. Такой необходимой ему, такой сладкой — пусть и жжет, пусть и вредно так отдавать для самого Чэнмэя, но Синчэнь... просто не может сдержаться от того, чтобы слизать все — дочиста, с себя, с помощью пальцев, языка — почему-то сладко. Так — он ощущает, и вкус, и температуру, и мягкость постели, на которой он сидит. Становится ему хорошо, излишне — но выдыхает, жмурясь и прикусывая губы. Это... кажется, он уже стал зависим от семени своего милого Яна?...