Падая в бездну

Лучший способ запомнить что-нибудь — постараться это забыть.

Мишель Монтень

По улицам пыльного города спешили люди. Они торопились, порой пускались бегом, иной раз просто быстро шагали, обгоняя других. Каждый из них был личностью, но сейчас, все вместе, они представляли собой огромный поток, что стремительно тёк по проспектам, улицам и перекрёсткам. Изредка в течение людей вклинивался одинокий автомобиль, яростно сигналя прохожим. Тогда они, недовольно хмурясь, уступали путь и вновь продолжали своё непреклонное шествие. Мужчины, в чьих скупых улыбках читалась натянутость, одетые в наряды тёмного классического покроя, порой кое-где потёртого или прохудившегося, нарочито важно ступали, иногда опираясь на трость. Время от времени они, часто забываясь, выдавали себя, и в их движениях начинала проглядываться суетливость и спешка. Они обеспокоенно поглядывали на карманные часы и ускоряли шаг, чтобы затем вновь медленно продолжить свой путь. Рядом с ними, бок о бок, временами навстречу шли, делая частые мелкие шаги, уставшие женщины. Их тусклые наряды, в высшей степени похожие друг на друга, были явно потрёпанными жизнью. Дамы, в отличие от мужчин, не скрывали своей встревоженности и порой переходили на лёгкий бег. Но большую неразбериху добавляли мелькающие между людьми голодного вида дети, вслед которым неслись ворчание, оклики и недобрые пожелания. Сегодня пешеходы были особенно нервозны и недовольны, ведь яркое и странно знойное для этих краёв солнце спутало все их планы. Оно, будто бы назло, обжигало прохожих и булыжники мостовой, прогревало воздух, делая его невыносимо душным. То и дело в толпе раздавались жалобы на погоду, после которых следовало жаркое согласие, и тема была исчерпана. Никто из прохожих не имел понятия, что в городе есть такое место, где жара не посмеет их донимать. К сожалению, услышь они о подобном, узнай название места, они немедля засмеяли бы сообщившего им это и, ехидно улыбаясь, посоветовали бы сходить к врачу. И между тем, такое место было. Не каждый замечал его, но тем не менее, если его замечали, то запоминали на всю жизнь. Ведь забыть Министерство Магии Великобритании было невозможно. Сейчас оно было доверху наполнено служащими, что снуя из стороны в сторону выполняли свою работу. Над головами волшебников кружили бумажные самолётики, вскрывались сами собой громовещатели, носились как ополоумевшие предметы, повинуясь чьей-то магии. Люди вторили предметам: они тоже двигались в немыслимых направлениях, налетали один на другого, рассыпали важные документы и вновь продолжали свой нелёгкий путь. Но сложнее всего сейчас приходилось полному человечку, который словно ледокол раскалывал собой поток магов. Остроконечная шапка на его голове скосилась набекрень, щёки раскраснелись от чрезмерных усилий, а одежда уже была запачкана в некоторых местах копотью и краской. Чародей спешил доложить о чрезвычайной ситуации, но не имел права даже заикнуться о причине своей спешки, так как это была конфиденциальная информация. Сдерживаясь от того, чтобы взвыть от отчаяния, мужчина продолжил расталкивать магов. Добравшись, наконец, до лифта, он, не слушая возмущений с разных сторон, нажал на нужную ему кнопку. Двери лифта захлопнулись прямо перед носом неуспевших зайти волшебников. На самом деле Виджэй был очень добродушным и общительным человеком, умеющим поддержать беседу, вовремя вставить словцо и рассмеяться неудачной шутке. Он был душой компании, и ему были всегда и везде рады. Именно поэтому и было странно его состояние, когда даже хмурые и откровенно враждебные взгляды его не тревожили. Как всегда бывает в таких случаях, в лифте воцарилась неуютная тишина, которую неожиданно нарушил коллега Виджэя. Прокашлявшись, он неловко спросил, обращаясь к Питерсу: — Проблемы на работе, Виджэй? Я просто давно не видел тебя таким растрёпанным. Прости... Я хотел сказать, злым. Затихнув к концу своей речи, маг смутился и посмотрел в другую сторону. — Мне кажется, это не твое дело, Вэнс, — прошипел волшебник, едва сдерживаясь, чтобы не ляпнуть что-то похуже. К счастью, дверцы лифта распахнулись, выпустив Питерса наружу и избавив его от участи выдерживать неодобрительные взоры. Выходя из тесной камеры лифта, волшебник даже спиной чувствовал их, как и выражающий неприязнь взгляд коллеги. Кажется, он нажил себе врага. Впрочем, чародею было некогда рассуждать об этом, и он со всей возможной скоростью поспешил к нужному помещению, дверь которого уже виднелась. На подходе Виджэй столкнулся со своим знакомым, тоже спешащим к заветной двери, но теперь он не церемонясь оттолкнул его, постучал в дверь и, не дожидаясь разрешения войти, влетел в кабинет, о чём тут же пожалел. Напротив двери находился письменный стол, за которым сейчас восседал человек, перебирающий бумаги, но так, что никто не мог усомниться в его статусе. А он, несомненно, было высок. Это можно было определить по его гордому челу, прямой царственной осанке и выражению вселенской скуки на лице, так свойственной аристократии. Когда Питерс ввалился в кабинет, мужчина даже не поднял головы от документов и лишь насмешливо проронил: — Тебя не учили правилам хорошего тона, Виджэй? Перед тем, как войти, нужно постучаться. Когда пауза стала затягиваться, он наконец соизволил оторваться от работы и, приподняв бровь, спросил: — Ты что-то хотел, Питерс? Лишь после этого вопроса чародей осознал, что всё это время он шокировано пялился на своего начальника, впервые наблюдая его без маски. Стушевавшись, он несчастно ответил: — Пророчества... пророчества, сэр... - и он замолк, чувствуя себя полным идиотом. — Ну же, пророчества… - мягко, но в то же время с издёвкой подтолкнул его маг, — неужели царство шаров требует моего непременного вмешательства? Виджэй, судорожно облизал потрескавшиеся губы и через силу продолжил: — Они... Вот только ему не дали продолжить: в комнату ворвался его знакомый, с которым он столкнулся в коридоре за право первым войти. Волшебник с некоторым злорадством подметил, что вид у него не лучше, чем у самого Питерса, а то и хуже. Начальство тем временем досадливо поморщилось, выражая своё отношение к подобному недопустимому поведению и холодно спросило, надевая маску: — Разве мой кабинет похож на проходной двор, Гибсон? Волшебник, к которому были обращены эти слова, побледнел и с запозданием проблеял: — Нет, Глава. Я извиняюсь, но возникла ужасная проблема, требующая ва... — Неужели? — притворно удивившись, прервал его начальник Отдела Тайн. Гибсон замолчал, не поняв, послышалось ему или же нет, но видя пристальное внимание собеседника, продолжил: — ...ужасная проблема, требующая вашего непосредственного приказа. Глава откинулся на спинку кресла и жестом руки предложил работнику продолжать. Ободренный, тот с новыми силами начал объяснять: — Дело в том, что... — тут он замялся и скосил глаза в сторону, — что артефакт, который должен был быть доставлен через Ла-Манш, он... — Он? — начальник наклонился вперёд, словно хищник, готовый напасть. — ...похищен, — сжавшись, выдавил Гибсон. Крылья носа начальника затрепетали, но больше ничто не выдало клокотавшую, вероятно, внутри него ярость. — Похищен? — чересчур ровным голосом переспросил он. От ужаса работник оцепенел и не смог даже кивнуть, лишь тяжело сглотнув. Поистине, Виджэй начинал сочувствовать бедняге, что умудрился разозлить начальника Отдела Тайн. — Позволь спросить, как это удалось сделать? — вкрадчивым голосом вопросил аристократ, — Разве не лучшие Авроры взялись за дело, разве не ты клялся тут и божился, что все выйдет как по маслу? — помолчав немного, как будто в задумчивости, он продолжил, — Ах да, как я мог забыть, что все операции, что планируешь ты, всегда проваливаются. Гибсон, теперь полностью извалянный в грязи, представлял собой жалкое зрелище и очень отдалённо напоминал себя прежнего. — Документы, — требовательно сказал начальник, и дрожащий работник передал ему бумаги. — Надеюсь, меры предприняты? — осведомился попутно Глава, листая докладные. — Да... То есть, нет. — Так да или нет? — недовольно поинтересовался аристократ. — Меры предприняты, но не дают никаких результатов. У них есть шпионы в нашей системе, — на этот раз сразу ответил Гибсон. — Вот как? — похолодевшим, хотя это казалось уже невозможным, тоном проговорил мужчина. — Тогда бросьте все силы на поиск, растрясите казначея, я не знаю, сделайте всё, что в силах Министерства Магии. Неужели вы не понимаете, что от этого зависит будущее нашей страны!? Служащий виновато потупился и пробормотал что-то о непременном приказе, который даст, как только выйдет из кабинета Главы. Начальник Отдела Тайн пропустил его его слова мимо ушей и вместо этого заинтересованно спросил, просматривая страницы докладных: — Гибсон, что это за сквиб, значащийся в документах? Мне казалось, в операции прикрытием будут только маглы. — Это недоразумение, сэр, — испуганно протараторил знакомый Питерса, — никто не знал, что он волшебник. Даже он сам. — Волшебник? Речь шла о сквибе. Твои бумажки опять утаивают важную информацию? — аристократ пристально посмотрел на Гибсона. — Нет, нет… — загнанно замахал руками служащий, — Просто он сейчас в Мунго и, как оказалось, может колдовать. Это первый подобный случай, когда сквиб обрёл магию, и поэтому простые Авроры ничего не знают об этом. Глава пронизывающе посмотрел не работника, но, видимо заметив что-то, что его удовлетворило, кивнул и, опять начав листать документы, сказал: — Вы свободны, Гибсон. Знакомый Виджэя развернулся и деревянной походкой направился к выходу. Его остановили слова начальника: — Вы доказали полную свою профнепригодность, я снимаю с вас ваши полномочия. Завтра жду вашего преемника на этом самом месте. Время будет назначено позднее. Гибсон, ещё более униженный, не обернувшись, покинул помещение. Глава проводив взглядом незадачливого подчинённого, повернулся к Виджэю, что молча наблюдал за этим представлением, и продолжил как ни чём не бывало: — Ну так что же с пророчествами? Питерс, ещё немного нервничающий, но уже почти успокоенный, передал начальнику документы и объяснил причину своего появления, слегка пожав плечами: — Пророчества, сэр. Они лопаются. Сэр весьма комично вытаращил на него глаза и слегка ошалело переспросил: — То есть как это, лопаются? Подожди, ты меня разыгрываешь? Виджэй бледно усмехнулся и ответил: — Если бы, начальник. Пророчества лопаются. Когда я уходил, счёт шёл на третью сотню. А сейчас... — он многозначительно замолчал. — Ну что ж. — Глава постепенно приходил в себя. — Как я понимаю, это первый подобный случай? — увидев кивок, он продолжил, — Значит, ничего особенного мы поделать не можем. Подсчитывайте пока убытки, я позже подойду и там решим, как поступим дальше. Аристократ повелительно махнул рукой в сторону выхода и вновь уткнулся в свои бумаги. Питерс поспешил покинуть кабинет. Тихо прикрыв за собой дверь, он направился в Отдел Тайн. Всё постепенно возвращалось на круги своя.

* * *

В лабиринте было мрачно и сыро. Шершавый пол с выбоинами был невыносимо холодным, отчего Гарри приходилось часто переступать с ноги на ногу. Каменные стены, покрытые слоем склизкого налета, подпирали потолок. Они казались несокрушимыми в своем существовании и не поддались бы никакой силе, не пропустили бы ни одного звука за свои пределы. Наверное, именно благодаря им сейчас в этом месте царила гробовая тишина, нарушаемая только хриплым дыханием парня. Тишина настолько неестественная, что он, казалось, мог слышать шум крови в ушах. Гарри казалось, что это место что-то напоминает ему, словно он смутно видел это место раньше. Видел, ходил по нему, помнил его. Помнил, ведь в этом месте происходило что-то очень важное. Гарри постарался вспомнить, но с удивлением обнаружил, что не помнит абсолютно ничего. Обеспокоенный, он двинулся вглубь по длинному коридору, придерживаясь рукой за стенку и мечтая увидеть вдалеке полоску спасительного света. Однако время шло, а перед ним была лишь клубящаяся темнота да каменный свод туннеля. Холод сковывал его тело, но по сравнению с огоньком страха, что начал постепенно разгораться в его груди, он был незначителен. Страх же, тихий и незаметный, постепенно расширялся в своих объемах, пока не заставил парня ускориться. Он быстро зашагал, едва касаясь правой рукой холодного камня, вызывая своей поступью громкое эхо, разносящееся по коридорам. Минуты превращались в часы, и вскоре страх превратился в панику, а та в свою очередь начала беспощадно толкать Гарри вперёд. И тогда тот побежал, не щадя себя и не обращая внимания на колющую боль в боку. В его голове носились, сталкивались и ударялись друг от друга беспорядочные мысли. Но одна, сама ужасная, громко нашептывала ему на ухо: "Ты здесь навсегда... навсегда... навсегда... Не уйдёшь... не уйдёшь..." И Гарри кричал в отчаянии, бросаясь на стены от безвыходности, и вновь бежалбежалбежал, сбивая ноги в кровь, словно таким образом он мог спастись от невыносимых мыслей, что лишь сильнее укоренялись в его сознании. Но, видя его страдания, судьба будто сжалилась над ним — Гарри нашёл дверь, сотканную будто из воздуха. Он в неверии застыл перед ней, тяжело дыша и не решаясь даже коснуться, и в первый раз в его голове образовалась спасительная тишина. Гарри боялся, что дотронься он до этого прекрасного видения, и проем исчезнет, открыв взгляду Гарри лишь все тот же безрадостный камень, а его рука ощупает шероховатую поверхность тупика. Сердце парня бешено колотилось в груди после длительного бега, коленки дрожали, а ладони потели от волнения. Решившись, он медленно выдохнул, выпуская из себя весь воздух, и, отвернув голову с закрытыми глазами, потянулся рукой к отполированному дереву. Медленно, дюйм за дюймом*, его рука приближалась, пока он, так и не прикоснувшись, не отдёрнул ее, будто обжегшись. Гарри тотчас обернулся, но поняв, что дверь на месте, облегчённо улыбнулся, после чего разозлился из-за своих действий и, поборов себя, коснулся проема. Всё осталось как прежде, лишь он с расширенными во внезапной надежде глазами ощупывал лакированную поверхность. Понемногу рука опустилась ниже и прикоснулась к ручке двери, но, словно испугавшись, тут же отпрянула. Оказалось, лишь затем, чтобы вскоре снова лечь на нее и нерешительно дёрнуть дверцу на парня. Дверь, скрипнув, приоткрылась, выпустив в непроглядную тьму коридора чистую полоску света. Гарри, ослеплённый им, прикрыл глаза рукой, а затем, привыкнув, полностью распахнул дверцу, ставшую препятствием к источнику яркого света. Тогда он шагнул вперёд, в лучи этого сияния, отдавая ему себя без остатка, не жалея о содеянном и между тем будучи совершенно не готов к тому, что его ждало. Его начало вертеть и швырять, подбрасывать и мотать, его потащило в разные стороны, словно вселенная желала разорвать его на мелкие кусочки и собрать заново, как интересный пазл, но уже абсолютно иным. Тогда ему потребовались все его силы, чтобы начать сопротивлялся, желая сохранить своё "Я" и не раствориться в этом круговороте из света. Он не хотел забывать. Только не то, что он и так почти забыл. Только не опять. Он - Гарри. И никто другой. Тогда перед глазами у него, словно в насмешку, замелькали неясные картины чужого прошлого. Яркие, порой счастливые, они возникали и пропадали урывками, и он презирал себя за то, что был не в силах остановиться, мечтая узнать, что же скрывалось за ними. Не выдержав, он в опрометчивом порыве ухватился за одну из них и потянул на себя. Картина вырывалась, словно необузданный зверь, не желая ему подчиняться, но Гарри сломил волю зверя и тот, ослабев, впустил его в себя. В глазах у парня потемнело, его закрутило, завертело в невольной ловушке, пока в конце концов не выплюнуло на надёжный и твердый пол тесной комнаты. Небогатая, но уютная, она мягко озарялась лучами благодатного солнца, что пробивались из-под темного воздушного тюля, открывая взгляду кружащуюся в воздухе пыль. Та медленно оседала на немногочисленную мебель, где её уже скопилось большое количество. Стены комнатки были пусты, а на полу можно было увидеть разбросанные газеты, в окружении которых и сидел Гарри, вырезая огромными, для его неожиданно маленьких пальчиков, ножницами разнообразные фигуры. От огромного чувства облегчения, что накатило на Гарри, он захотел рассмеяться, но из него не вырывалось ни звука. Ему захотелось бегать кругами и сносить всё своего пути. Пусть это незнакомое место, лишь бы не темнота, лишь бы не вихрь воспоминаний, лишь бы не длинный лабиринт без конца и края. Радость переливалась в груди Гарри тоненькими струнами, звала за собой, но его руки продолжали вырезать цветок, а пальцы, даже не дрогнув, потихоньку рвали тупыми ножницами газетный лист. Настороженный, Гарри попытался бросить ножницы, но у него ничего не вышло. На мгновение оторопев, он вновь повторил попытку, но не смог пошевелить даже мускулом. Разозлившись, Гарри начал колотиться о стенки воображаемой клетки, трясти прутья и царапать пол. Через некоторое время он успокоился, с ненавистью наблюдая за руками, что разрезали очередной лист бумаги. Получивший ложную надежду, Гарри только сейчас понял, что попал в очередную ловушку, и как ребенок, которому дали фантик без конфеты, чувствовал ужасное разочарование. Опустошение охватило его и заставило теперь равнодушно наблюдать за комнатой и детскими ручками. Долгое время, пока за дверью не послышался звук широких шагов, он был вынужден бездумно смотреть на монотонную работу, совершаемую его и таким не его тельцем. Но всё же эта пытка завершилась, и его тело, услышав чьё-то приближение, бросило всё как есть и вскочило на ноги. Гарри почувствовал чужую радость. Дверь резко распахнулась и в комнату влетел высокий мужчина. Он обезумевшими глазами оглядел комнату, затем со словами: "Вот ты где, щенок!" схватил пропищавшего приветствие Гарри за шкирку и поволок за собой. Притащив его на небольшую кухню, заставленную грязной посудой, мужчина ткнул его носом в осколки разбитой тарелки и, поджав губы, с поражающей яростью выдавил: — Это ты сделал!? Ты, я спрашиваю? Гарри задрожал и сжался в комок. Он почувствовал чужой отдалённый страх, что переплетался с его чувствами. Неуверенно, точно боясь удара, он тихо и вопросительно проговорил: — Нет? Воспоминания всплыли сами собой, давая ему понять, что он невиновен — всё время пока папы не было дома, он не ходил на кухню. Папа взревел и затряс ребёнка из стороны в сторону. Более-менее остыв, он опасно-тихим тоном спросил, едва касаясь уха Гарри: — А кто же, если не ты? — Это... Я... я не знаю. Наверное, она сама упала, — парень внутренне поморщился от жалкого тона, которым проговорило его тело. — Ложь! — хлестко оборвал его мужчина и дал ему оплеуху. — Ты будешь наказан. Затем он указал на осколки и, обронив: "Убери это", вышел из кухни, захватив с собой еды. Горькая обида заполонила разум Гарри, и в данный момент он даже не сердился на мальчика, что подбирал осколки и не давал ему управлять телом, ведь судьбу, которая была уготована малышу с таким родителем, он успел прочувствовать на своей шкуре. Откуда, впрочем, он не помнил. Тем временем хозяин тела собрал все кусочки разбитой тарелки и выкинул их, поранив палец во время работы. Гарри почувствовал саднящую боль от пореза. Мальчик же, глотая беззвучное слёзы, промыл рану и направился в комнатку. Там уже расслабленно полусидел, облокотившись на диван, закинув ногу на ногу и попивая чай, мужчина и просматривал новости. Периодически он переворачивал страницу и отпивал из чашки горячий напиток. Брови у него постоянно были в движении: они то взлетали до небес, то хмурились, то заставали в маске безразличия. Гарри тем не менее не обманывался. За мгновение, он знал, эта мирная поза могла смениться на напряжённую и полную злобы, а руки, что бережно проводили подушечками пальцев по газетной странице, могли судорожно сжаться, сминая её. Он тихо проскользнул к своим листочкам и затихарился, краем глаза наблюдая за папой. Тот даже не поднял головы, когда Гарри вошёл и продолжил изучать хрустящий лист новостей. В конце концов он отложил его в сторону и начал поглощать продукты, что хорошо сохранились после долгого хранения в провонявшем погребе. Парень почувствовал, как по его телу поднимается волна нетерпения и любопытства, соперничающая с его обычной осторожностью. Любопытство одержало победу, и тогда он привлек внимание мужчины к себе: — Папочка? Мужчина недовольно поморщился, словно человек, который вспомнил, что дома его ожидает гора работы, и, подняв взгляд, хмуро спросил: — Что? — затем его взгляд упал на гору безжалостно разрезанных газет и тогда он раздражённо спросил: — Я просил тебя этого не делать? Он устало махнул рукой, как безнадёжно отчаявшийся, и повторил: — Так что ты хотел? Гарри, уже сжавшийся в ожидании крика, теперь наполнился надеждой и наивно спросил: — Папочка, а почему у меня нет мамы? Не обратив внимания на застывшее в подобии маски лицо мужчины, он весело защебетал: — Просто я вчера играл на площадке с Антонио, и он спросил, как зовут мою маму. Я ответил, что у меня нет мамы, но он говорит, что мама есть у всех. Ты не подумай, мне больше никого, кроме тебя не надо, просто... — Иниго, — тяжело оборвал его мужчина и озлобленно продолжил, — у тебя нет мамы, потому что ты убил её. Жидкий ужас распространился по телу Гарри, прежде чем в глазах у него потемнело и что-то могущественное не вытащило его отсюда.

* * *

Диана медленно и внимательно рассортировывала зелья по полкам, попутно заглядывая в справочник для большей точности. Совсем недавно ей предложили устроиться на работу в Мунго в качестве стажёра, что показалось ей благословением небес. Отличница, она, тем не менее, ничем особенным не выделялась среди общего потока учеников. Девушка была из небогатой семьи, где отец с утра и до вечера трудился на работе, а мать вела домашнее хозяйство. То, что Диана чистокровная, никак ей не помогало по жизни — она так и оставалась на последних ролях. Однако её, как ни удивительно, в каком-то веке заметили и дали такой блестящий шанс. Девушка горела энтузиазмом, не расстраиваясь из-за скучной, порой тяжёлой, а иногда и вовсе противной работы. Чему и научили её родители — так это тому, что не все даётся сразу. Сейчас она, может, и сортирует лекарства, но вскоре, если, конечно, будет трудиться, сможет стать настоящим медиком или целителем. При одной мысли о подобном раскладе девушка наполнялась восторгом и с ещё большим усердием принималась за работу. Совсем недавно, например, её похвалил медик и сказал, что давно не видел таких расторопных стажёров. То, что при этих словах мужчина беззастенчиво пялился на вырез её платья, Диана опустила за ненадобностью. Раскрыв тяжёлый том на странице оглавления, девушка пробежала глазами по списку. Наконец она нашла нужный ей пункт, открыла книгу на указанной странице и поставила пузырёк с зельем на полку с лекарствами такого же свойства. Как бы Диана не бодрилась и не обнадёживала себя — монотонная работа начинала надоедать, ей было тяжело. Учёба, что заключалась в повторении одних и тех же действий из раза в раз, становилась невыносимой. За малейшую ошибку в выполнении ей плана она могла распрощаться с Мунго, а её успехов в делах, казалось, не замечали. Хотя чего девушка ждала здесь? Что её примут с распростёртыми объятьями? Диана тихо фыркнула, покачав головой. Глупо, наверное. Это была лучшая в стране больница, а она ещё жалуется. Внезапно из душевных метаний девушку выдернул стон. Он был громким и отчётливым, и она могла поклясться, что ей не послышалось. Желая посмотреть поближе, кто издал этот звук, она в то же время не решалась оставить своё место, где ей велели оставаться. Стон повторился. На этот раз он был сильнее и отчаяннее, если так можно было выразиться. Пометавшись между решением остаться, постепенно ослабевающим, и желанием пойти посмотреть, что происходит, победу одержало последнее. Диана подумала, что ничего страшного не случится, если она на секунду заглянет в палату, откуда скорее всего и доносился звук. Она тихонько пробралась к двери, словно шагай она громче, и её заметят, и медленно отворила дверь. Но за ней девушка не приметила ничего неожиданного и выбивающегося из картины больничной палаты. Все пациенты либо мирно спали, либо находились в беспамятстве. Даже обычно неугомонные дети, а находились и они, мирно посапывали. Диана ещё раз подозрительно окинула взглядом комнату и, не заметив ничего особенного, собралась выходить, как в самом дальнем углу палаты кто-то зашевелился и протяжно замычал от боли. Девушка мгновенно позабыла обо всем и ринулась к больному. Это был юноша, которому нельзя было дать больше восемнадцати из-за его поразительной худобы. Сейчас он выглядел не лучшим образом: бинт на его руке, затянутый очень туго, пропитался кровью, волосы беспорядочно разметались по подушке, на лбу выступила испарина, а сам он был ужасно бледен, словно его искупали в краске белил. Парень беспокойно метался на своей койке, сминая простыни руками и до крови кусая губы в попытках не издать звуков. Совсем недавно прибыло новое подкрепление больных — видимо, он был из них, и пока его не успели обследовать. Времени было мало, и медики просто сбивались с ног, пытаясь помочь всем людям сразу. Остановившись около кровати пациента, Диана осторожно протянула руку к его голове, готовая в любой миг её отдёрнуть. Когда девушка все же коснулась рукой его лба, то почувствовала пылающий жар его тела. В ответ на её действия юноша вскрикнул. Обеспокоенная не на шутку Диана не знала, что предпринять — сообщить о больном начальству и уйти, или же самой попытаться вылечить его. Была также малодушная мысль просто уйти, оставив юношу на произвол судьбы, но она с негодованием отвергла её и начала метаться между двумя достойными выходами. Больной опять отчаянно застонал, изогнувшись и попытавшись в беспамятстве сорвать окровавленную повязку с руки. Девушка определилась. Сочинив на скорую руку послание своей непосредственной руководительнице — целительнице Лонгман, сложив записку в самолётик и направив тот к ней, Диана наложила на юношу диагностирующие чары, которые выявили огромную кровопотерю впоследствии раны нанесённой магией, сильный жар и лихорадку. — Как будто я ранее этого не знала! — раздражённо фыркнула девушка и, сбегав в кладовую за зельями, что совсем недавно располагала по отсекам, начала вливать лекарства в пациента. Кроветворное, укрепляющее, жаропонижающее... Больной притих и спокойно засопел. Диана, тяжело дыша, остановилась и перевела взгляд на экстракт бадьяна. Несколько долгих секунд она стояла, сверля пузырёк взглядом, но затем подошла к юноше и начала развязывать бинты на его плече. И вовсе она не боится крови. Повязки не поддавались. Крепко затянутые, они сильно впивались в кожу пациента, отчего девушка, как ни пыталась, не могла их снять. Тогда она, закусив губу, взяла в руки палочку и осторожно разрезала бинты, рискуя задеть и их владельца. К счастью для юноши, всё прошло благополучно и жгуты повязки спали с его плеча. Диана осторожно повернула руку, открыла экстракт бадьяна и начала, предварительно промыв рану, смазывать им кожу больного. Тот недовольно заворочался, но вскоре снова успокоился и не мешал девушке, у которой от невольного отвращения перед раной пересохло в горле. В конце концов дело было сделано, и Диана, оторвав новых бинтов, крепко перевязала плечо пациента. Совсем немного подождать, и рана зарубцуется. Естественно, шрама будет не избежать, но не это главное. Девушка встала и прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Как нелепо стажёру-медику бояться вида крови. Ей захотелось нервно рассмеяться. Перевести дух девушке так и не удалось: в комнату, шумно распахнув дверь и недовольно выговаривая одной из сопровождающих её девушек, стремительным шагом ворвалась целительница. Она обладала незаурядной внешностью: долговязая, тощая, передвигающаяся скачками и совершающая резкие неожиданные движения, целительница, казалась, состояла из углов. У неё была сероватого оттенка кожа, что обретала ещё более ужасный оттенок в освещении палаты и сухие, неопределённого цвета волосы. Всё это вкупе с большим носом делало её похожей на огромную, хищную, но в то же время потрёпанную и старую птицу. Мисс Лонгман, что можно было понять по обращению, была до сих пор не замужем, хотя ей уже давно было за тридцать. Подобные подробности жизни целительницы находили в лицах её коллег насмешку, граничащую с презрением, что в прочем, совсем не трогало женщину. Её, казалось, вообще не интересовало ничего, кроме работы и своих подопечных, что она часто сама озвучивала. Больные на койках, разбуженные громким приближением мисс Лонгман в окружении медиков и стажёров, недовольно заворочались и начали приподниматься, желая увидеть источник шума, однако медик, следующий по пятам за целительницей, тот час же начал укладывать тех обратно, напоминая им, что для выздоровления необходим покой. Диана, узрев свою руководительницу, вытерла тыльной стороной ладони испарину со своего лба, и тугой комок, до этого сжавшийся в районе её груди, несколько ослаб. Она подняла вверх запачканную в крови руку и помахала ей над головой, привлекая внимание женщины. — Мисс Лонгман!.. — целительница повернула голову на выкрик, нахмурила свои густые брови, ещё больше становясь похожей на хищную птицу, и, размашистым шагом приблизившись к девушке, холодно произнесла: — Мне казалось, я ясно выразилась, когда сказала вам находиться в палате номер семь и расставить по местам компоненты и зелья, стажёр Дэвис. Могу я узнать, что вы здесь в таком случае делаете? — на слове, обозначавшие положение девушки, целительница сделала ударение, тем самым показав, что данного звания Дэвис может вскоре лишиться. Диана подавила в себе желание сжаться под взглядами всех присутствующих здесь медиков, что ненавязчиво наблюдали за разворачивающимися перед ними событиями, и с холодком подумала, что не всё может пойти так гладко, как она задумала. — Я расставляла зелья, мисс Лонгман, — на обращении женщина поморщилось, видимо предпочитая, чтобы к ней обращались по её должности, — но услышала стон и... — Дэвис отодвинулась в сторону, открывая взору целительницы больного юношу, — Ему было плохо, и я залечила его руку. Разве вы не получили мое письмо? Целительница Лонгман проигнорировала обращённый к ней вопрос и, цепко оглядев больного, резким взмахом руки продиагностировала его состояние, неохотно констатировав: — Довольно неплохо. — А затем, стараясь как бы вновь вернуть её на прежнее положение в глазах окружающих, добавила, — Однако вы без разрешения покинули своё рабочее место. Из вашей заработной платы вычтут пять сиклей. — Но Эвелин... — несколько удивлённо обратился к целительнице медик Филипс — забавный старичок, которого Диана знала как прелестнейшего человека с добрым сердцем, — юная леди ведь вылечила молодого человека и совершила благое дело. Так какая же разница — покинула она палату или нет? Мисс Лонгман поджала губы и хлестко ответила: — Разница большая — дисциплина — залог успеха нашего дела. Она вылечила больного и только из-за этого она не уволена. Я больше не желаю развивать эту тему. — И, развернувшись, сбив при этом мантией с тумбочки пузырёк из-под израсходованной микстуры, женщина удалилась, оставив Диану одну под сочувствующими взглядами окружающих. Пять сиклей... Как она теперь объяснит свой поступок родителям? Девушка изо всех сил надеялась, что они поймут.

* * *

Гарри заинтересованно окинул взглядом новую площадку, на которой теперь будет проводить большую часть времени. Непривычно обширная, она охватывала несколько дворов, отчего сюда собиралось множество совершенно разных детей. Однако несмотря на свою большую популярность и размер, сама площадка не представляла собой ничего нового - всё те же песочницы, одна верёвочная качель, являющаяся прерогативой старших ребят, и множество деревянных перекладин, на которых было удобно посидеть в жаркий денёк. Гарри, конечно, зря воротил нос — несомненно эта площадка была очень продвинутой, вот только в Риме мальчик видел множество похожих и сейчас не находил тут ничего особенного. Обследовав внимательно каждый угол двора, Гарри, наконец, угомонился и присел на лавочку, закусывая прихваченным из дома пирожком. К счастью, прихваченным не тайно. Как бы сильно не недолюбливал его отец, он все же не собирался морить мальчика голодом. На самом деле отец не был таким уж плохим человеком, как могло показаться случайному наблюдателю. Он по-своему воспитывал Гарри, показывая всем своим существованием, что мир не так радужен. Он кормил мальчика, обеспечивал всем необходимым, и тот был благодарен за это, свыкнувшись с мыслью, что он только обуза. На скамейку к Гарри подсела девчонка. Она, косясь на него одним глазом, разгладила юбочку, поёрзала на месте и только потом нерешительно спросила, указывая пальчиком на пирожок: - Можно и мне попробовать? Мальчик молча разломал пирожок и отдал ей один кусок, пока не тронутый. Несколько минут прошли во взаимном молчании, пока обе стороны поедали выпечку. Первой закончила незнакомка. Она изучающе уставилась на Гарри и пояснила причину просьбы: — Спасибо! Дело в том, что, пойди я сейчас домой, меня не пустят обратно, замучив домашними делами, а так я сыта и домой не пошла. Она рассмеялась и мальчик подхватил её смех. — А моему отцу всё равно, дома я или нет. Главное, чтобы под ногами не путался, — немного грустно поделился Гарри и, не желая казаться жалующимся, слишком бодро улыбнулся. Девочка проницательно посмотрела на него, но не стала развивать тему. — Ты сюда переехал недавно, да? — Да... Мы постоянно с папой переезжаем с места на место. Что-то связанное с его работой, — тяжело вздохнул мальчик. Они действительно часто покидали насиженные места и устремлялись в неизвестность. В этом году это был уже второй раз, а ведь сейчас была только весна. Каждый раз, когда отец сообщал Гарри об очередном внеплановом переезде, мужчина бурчал себе под нос что-то о проклятых маглах, сующих нос не в свои дела и совершенно ничего не понимающих в медицине. Гарри стало интересно, как девочка поняла факт того, что он совсем недавно переехал, и задал вопрос: — А как ты догадалась? — Я не видела тебя раньше, —честно ответила она. — А ты, видимо, здесь местная? — спросил мальчик и поразился глупости своего вопроса. Девочка однако, казалось, не думала, что его вопрос неразумен. Она широко улыбнулась и проговорила: — Да, я родилась тут. Вот там мой дом, — она указала рукой на большой живописный дом с ухоженным садом из роз под окнами, выделяющийся среди других, — А где ты живёшь? Гарри восхищённо оглядел строение и только потом ткнул пальцем в покосившийся домишко, приблизившись к девочке как можно ближе, для того, чтобы она поняла, — Вот в нём. Даже не особо разглядывая близстоящие дома, он понимал, что домик, который снял его отец, не особо красив, что подчёркивали провалившаяся в некоторых местах крыша и старый забор. Но сейчас его дом казался ему ещё более убогим и отвратительным по сравнению с чудесным строением, в котором обитала девочка. Ему стало несколько неловко, и он тут же сменил курс разговора в другую сторону: — Слушай, мы уже несколько минут общаемся, а до сих пор не узнали как зовут друг друга. Я — Иниго, между прочим. Он опять назвался не своим именем, уже почти привыкнув к этому, ведь только он собирался сообщить своё настоящее имя — Гарри, как изо рта вылетало совсем другое, нежели он хотел сказать. Впрочем, это было не важно, потому что незнакомка ярко улыбнулась, и неприятные мысли вылетели из его головы. — А Я — Летиция. Как мама сказала, это означает "счастье". Она застенчиво пожала плечами и протянула ему руку, предлагая её пожать, что Гарри и сделал незамедлительно. — А я не знаю, что означает моё имя, — неловко пробормотал он. Ему было неудобно. С самого рождения папа просто называл его так и ни разу не объяснил, почему именно этим именем назвали Иниго. Почему, когда он хочет назваться Гарри у него ничего не получается. Вообще отец никогда не говорил о маме и о подробностях рождения мальчика, словно он и не рождался вовсе. Между ними эти темы были под молчаливым запретом, но, как Гарри понял, его мать умерла во время его родов, отчего папа и винил его в смерти жены. — О, это совсем не важно. Просто родители постоянно напоминают мне о значении моего имени, — звонко поведала Летиция, — хочешь, мы узнаем у взрослых, что значит имя "Иниго"? — Нет, не нужно, — повеселев, отказался мальчик. Ему внезапно очень приглянулась девочка. Она не расспрашивала его, как все остальные, почему он переехал сюда, как зовут его родителей, сколько ему лет и в какой день он родился. Всё это неизбежно следовало при знакомстве с другими детьми, а учитывая, что он постоянно перебирался из одного города в другой, это начинало утомлять. Летицию же, как он успел понять за небольшое время знакомства, это совершенно не беспокоило, будто её интересовало совершенно другое. — Покажи мне лучше двор, пожалуйста, — предложил Гарри, вставая со скамьи. Девочка тут же подскочила, протароторив: "Точно, как я могла забыть!", — схватила его за руку и потащила осматривать местные достопримечательности. Наконец они осмотрели всё, что только было возможно и присели отдохнуть на качели. Точнее будет сказать, присела Летиция, а Иниго раскачивал девочку, попутно расспрашивая о городе, в котором оказался. Это был процветающий и красивый город, расположенный на берегу аж двух морей. Каждый год здесь проводились фестивали и ярмарки, о чем Летиция поведала с огромным восторгом. Насколько мальчик смог понять, больше ничем особым город похвастаться не мог. — Кто это тут у нас сидит? —ворвался в их разговор голос с хрипотцой. Обладатель голоса притворно-умильно улыбнулся, показав свои жёлтые зубы, и продолжил. — Мне казалось, все знают, что это место только наше. Лишь сейчас Гарри заметил, что рядом с качелями находится компания подростков, каждый участник которой был старше детей на несколько лет и выше примерно на голову. Всё члены банды пристально наблюдали за ними — кто-то искоса, не желая выдавать свой интерес, кто-то из-под ресниц, подобно сытому коту, играющего с мышкой, а кто-то открыто, не скрываясь. — Наверное, это новички... — задумчиво протянул худой парень с пронзительным немигающим взглядом, почесав подбородок. — Этого я в первый раз вижу, — он указал на Иниго. — Слушайте вы, новички, выметайтесь-ка вы отсюда поскорее, — процедил тот, что с желтыми зубами, — иначе пожалеете, — и он многообещающе хруснул пальцами. Гарри растерялся, но Летиция даже не приподнялась с качелей, презрительно сказав: — Мы никуда не пойдём. Сами выметайтесь. Шайка угрожающе заухмылялась и начала оцеплять качели. Когда подростки готовы были уже напасть, один из них неожиданно вскрикнул: Ребята, так это же дочка судьи!". Парни нахмурились и отступили подальше. Один из них недовольно поинтересовался: — Ты уверен, Алонсо? Тот, к кому обращались, закусил губу и немного поколебавшись, подтвердил: — Ну а кто же, если не она? Смотри, и гонора у неё многовато для обычной девчонки. Точно дочь судьи. Не верите, сами спросите, — под конец огрызнулся он. Самый высокий из группы выступил вперёд и прямо спросил Летицию: — Это правда? — Попробуйте нас выгнать и узнаете! — гордо подняв голову, предложила девочка. Отойдя под кроны близстоящих деревьев подростки посовещались и, видимо решив не нарываться на неприятности, направились восвояси, с ненавистью и затаённым страхом поглядывая на Гарри и его знакомую. Когда группа наконец скрылась, мальчик удивлённо посмотрел на Летицию и несколько обиженно спросил: — Почему ты сразу не сказала, что твой папа судья? Девочка тяжело вздохнула и расстроенно пояснила: — Потому что те, кто узнает о моем папе, перестают со мной дружить. Кто-то боится, что им или их родным достанется от папы, кто-то просто ненавидит судей, ведь те принесли им много плохого. Подобное не приходило в голову Иниго и тот, пристально глядя в глаза Летиции, произнёс: — Я буду с тобой дружить. Я не боюсь. Та сразу же несколько обмякла и Гарри понял, что всё время до этого она находилась в напряжении, ожидая его вердикта. — Друзья? — Друзья.