Спасти... любой ценою...

В двух верстах от Марьино на проселочной дороге холодным августовским вечером произошло несчастье: погиб Николай Петрович Кирсанов. Во время грозы его пролетку протаранило дерево, когда он возвращался в усадьбу с полей. Слуга Петр на козлах нисколько не пострадал, отделался сильным испугом. Тихое уютное счастье Фенечки, Федосьи Николаевны, в одночасье рухнуло. Не успели они с Николаем Петровичем обвенчаться — все тянул да тянул он. Хотел Николай Петрович дождаться хорошего урожая и средств поднакопить к зиме, чтобы свадьбу пышную справить и свозить Фенечку за границу. А теперь остались Фенечка с Митей без статуса, одни-одинешеньки. Оплакав и похоронив родителя, Аркадий укатил с женою Катериной Сергеевной в Москву к дальним родственникам, дабы поскорее развеять печаль свою. Да и чего греха таить: тоскливо ему сделалось в Марьино. За Фенечку и за сводного своего братца Митеньку Аркадий был совершенно спокоен — они оставались под присмотром «добропорядочного» дядюшки Павла Петровича Кирсанова. А Павел Петрович стал изводить Фенечку, обвинять ее в гибели своего брата. Мол, недостаточно сильно и преданно любила она Николая Петровича, вот он и невнимателен стал, неосторожен, рассеян. И погиб так внезапно, нелепо. Положение Фенечки сделалось невыносимым, когда Кирсанов увлекся горячительным. Он не давал ей проходу, донимал неудобными вопросами, всюду преследовал ее. Первые дни после похорон Фенечка не покидала флигеля. Сквозь слезы, застилавшие глаза, всё глядела она на портрет Николая Петровича с траурной лентою, что висел теперь на стене напротив ее кровати, и тихонько всхлипывала. — На кого ж ты оставил нас с Митенькой, Николай Петрович? — приговаривала Фенечка, отчаянно кусая кончик платка и дрожа всем телом. Во флигельке стало уже холодно, печи не было. Он годился лишь для летнего проживания. — Мы теперь одни-одинешеньки. Ах, что мне делать, как же жить дальше… Фенечка зарыдала и опустилась перед портретом на колени. В таком положении и застал ее Павел Петрович, вошедши в комнату. — Ну полно, полно, Федосья Николаевна! Мертвого слезами не воротишь! — тихо промолвил он, приблизившись, и тяжелым потемневшим взглядом окинул Фенечку. Та еще ниже опустила голову. Косы выбились из-под кружевного черного платка и упали ей на лицо. — Нехорошо вам меня избегать, милая Федосья Николаевна! Я не дикий зверь какой, уж поверьте!.. Одни мы с вами остались. Аркаша — славный малый, свил свое гнездышко, упорхнул в столицу… А я еще не совсем стар, о вас с Митенькой сумею позаботиться, обеспечить вам будущность… Фенечке не хотелось принимать помощи от Павла Петровича, слишком она боялась его. От одного его взгляда ее трясло, а уж когда он словно невзначай касался ее, ей мерещился намек на нечто большее, на нечто постыдное. Кирсанов становился с каждым днем всё настойчивее, а намеки его — всё откровеннее. Он начал проявлять нетерпение. Бедняжка не знала, куда ей податься, и подумала вдруг о Базарове — ей очень хотелось верить, что Евгений Васильевич не откажет ей и Митеньке в помощи. Часто вспоминалось Фенечке, как прошедшим летом однажды ночью с Митей сделались судороги и она послала за Базаровым, который гостил в то время в Марьино у господ Кирсановых. И Евгений Васильевич пришел к ним во флигель и полушутя, полузевая спросил, что стряслось… Шел второй час. Базаров уселся на стул. Он был в халате, накинутом поверх сорочки и брюк. Фенечка ходила по комнате, прижимая к груди плачущего Митю. Подол ее домашнего платья шелестел при каждом ее движении, и Евгений Васильевич, тихо засмеявшись, сказал, что она точно бабочка порхает… Забрал он у ней Митю, при этом их руки соприкоснулись. Фенечка покраснела, отступила на шаг, пролепетала про микстуру от судорог, которая на сей раз не помогла Мите. А Базаров взглянул на Фенечку немного странно, с какою-то затаенной нежностью. Отчего-то эти воспоминания, эти незначительные мелочи особенно умиляли теперь Фенечку. И она, несмотря на свое бедственное положение, начинала невольно улыбаться. А Павел Петрович, Фенечка чувствовала это, всеми силами души своей возненавидел тогда Базарова и называл его при Николае Петровиче гордецом, нахалом, циником, плебеем. …Марьинские слуги подсказали Фенечке, где находится усадьба Базаровых, и однажды ночью Фенечка вместе с верной своей Дуняшей решились бежать. Девушки погрузили небольшой сундучок с одеждой и несессер Фенечки на старую телегу, усадили Митю на мягкое сено и, благословясь, тронулись в путь, благо Дуняша недурно правила лошадью. К дому Базаровых беглянки прибыли лишь на рассвете; погони за ними не было. По всей видимости, Павел Петрович принял изрядную долю горячительного накануне вечером и завалился спать. *** С тех самых пор, как Базаров после дуэли, произошедшей между ним и Павлом Петровичем, покинул Марьино, Фенечка довольно часто думала о нем… Он был, по обыкновению своему, очень хмур и угрюм, и только с нею — отводил душу и охотно беседовал. Они встречались большею частью по утрам, рано, в саду или на дворе, однако в комнату к ней он никогда не захаживал… Фенечка нисколько не боялась Базарова, при нем держалась вольнее и развязнее, чем при самом Николае Петровиче. Трудно сказать, отчего это происходило; может быть, оттого, что она бессознательно чувствовала в Базарове отсутствие всего дворянского, всего того высшего, что и привлекает, и пугает. В ее глазах он и доктор был отличный, и человек простой. Фенечке очень нравился Базаров; но и она ему нравилась. Даже лицо его менялось, когда он с ней разговаривал: оно принимало выражение ясное, почти доброе, и к обычной его небрежности примешивалась какая-то шутливая внимательность. Как-то раз, часу в седьмом утра, Базаров, возвращаясь с прогулки, застал в давно отцветшей, но еще густой и зеленой сиреневой беседке Фенечку. Она сидела на скамейке, накинув, по обыкновению, белый платок на голову; подле нее лежал целый пук еще мокрых от росы красных и белых роз. Он тепло поздоровался с нею. — А! Евгений Васильич! — проговорила она и приподняла немного край платка, чтобы взглянуть на него, причем ее рука обнажилась до локтя. — Что вы это тут делаете? — спросил Базаров, садясь возле нее. — Букет вяжете? — Да; на стол к завтраку. Николай Петрович это любит. — Но до завтрака еще далеко. Экая пропасть цветов! Фенечка подняла на Базарова лучащийся взгляд. — А знаете что, Евгений Васильич? Ведь с тех пор, как вы мне те капельки дали, помните? уж как Митя спит хорошо! Я уж и не придумаю, как мне вас благодарить; такой вы добрый, право. — А по-настоящему, надо лекарям платить, — заметил с усмешкой Базаров. — Лекаря, вы сами знаете, люди корыстные. Фенечка стушевалась, задумалась: как же, в самом деле, отблагодарить ей Евгения Васильича, а он… попросил у ней одну розу. Она ахнула, улыбнулась изумленно, радостно и протянула ему небольшой алый цветок. — Понюхайте, как славно пахнет роза, что вы мне дали, Федосья Николаевна! Фенечка вытянула шейку и приблизила лицо к цветку. — Постойте, я хочу понюхать с вами, — тихо промолвил Базаров, нагнулся и крепко поцеловал ее в раскрытые губы. Она дрогнула, уперлась обеими руками в его грудь, но уперлась слабо, и он смог возобновить и продлить свой поцелуй… (*) Вскоре между Павлом Петровичем и Базаровым произошла крупная ссора, за которой последовала дуэль. Фенечка знала, что причиною дуэли являлась именно она, и сильно волновалась, особенно за Базарова. Волновалась, несмотря на то что была очень сердита на Евгения Васильевича и подумывала: уж не хотел ли он самоутвердиться, используя ее, наивную и глупую? Своим вольным обращением Базаров нанёс Фенечке глубокое оскорбление, и она отчитала его за поцелуй, дала ему понять, что поступил он с нею очень дурно. Между тем скромная и тихая Фенечка незаметно для себя полюбила Базарова. Его тонкий ум, бесстрастность и цинизм привлекали ее. Она не замечала в нем безрассудства молодости. Но, как казалось Фенечке, в его действиях по отношению к ней раскрывались неожиданные черты характера. Тоска по Николаю Петровичу у Фенечки не прошла, однако она с каждым днем все сильнее стала осознавать, что ее чувство к нему более походило на любовь дочери к отцу, нежели к возлюбленному. *** Так размышляла Фенечка, пока стояла возле телеги, дрожа от предрассветного осеннего холода, с тоской и надеждою взирая на окна дома Базаровых. Теплый салоп не защищал Фенечку от холодного ветра, тот пронизывал ее насквозь. В телеге, прикрытый душистым сеном, безмятежно спал Митя. Дуняша сидела рядом с ним и беспокойно оглядывалась. Фенечка подняла с земли гроздь рябины и принялась озябшими пальцами рассеянно обрывать ягоды. Ярко-красные горошины падали к носкам ее ботиков и отскакивали в сторону. Внезапно парадные двери дома распахнулись и на крыльце показалась высокая фигура в черной шляпе и темно-зеленом длиннополом плаще. — Он! Он сам! — радостно прошептала Дуняша и соскочила с телеги. Тогда-то Базаров и заметил их. — Что ж это вы делаете здесь в такую рань? — воскликнул он, подходя к девушкам. — Митя болен? — Нет-с, бежали мы! — гордо вскинулась Дуняша. — Вот как? — изогнул бровь Базаров и взял Фенечку за холодную руку. — А ну-ка, расскажите мне все! Да поживее! Вы продрогли, словно лягушки в подмерзающем болоте, а я очень тороплюсь! Фенечка подняла на Базарова взгляд. Хотя и говорил он полушутливым тоном, глаза его не смеялись, и лицо казалось неприветливым и мрачным. Ей подумалось вдруг, что напрасно она отважилась просить у Евгения Васильича заступничества. Однако, вспомнив, как тепло отзывались марьинские слуги о родителях Базарова, как поговаривали о том, что не хватает старикам рабочих рук, Фенечка несколько приободрилась. ______________________ (*) — Выделенный наклонным шрифтом отрывок позаимствован из романа И.С. Тургенева «Отцы и дети» и сокращен