Спасти... любой ценою...

Через час с небольшим Фенечка и Дуняша уже сидели за круглым столом в хорошо протопленной горнице. Кучерявый долговязый Федька вместе с Танюшей, босоногой бледнолицей девочкой лет четырнадцати, переглядываясь и держась с какою-то преувеличенной важностью, подавали обед. Он был довольно простой и состоял из говяжьего студня с мочеными яблоками и квашеной капустой, ржаного хлеба и брусничного киселя. Между гостьями расположились Василий Иванович и Арина Власьевна. Митю усадили рядом с матерью на высокий стул, дали чарку молока и ломоть хлеба. Он поначалу дичился, но после тихих уговоров Фенечки принялся за еду. — Кушай, кушай, Фенечка! И ты, Дуня… Мы уж отобедали с Василием Иванычем. Вот Енюша вернется, и решим, где лучше разместить вас. В одной комнате у него кабинет, в другой опочивальня наша, дальше кухонька, — перечисляла старушка. — А во флигельке он больных своих принимает… — Ничего, всех разместим! — бодро кивал плешивой головою Василий Иванович, с каким-то особенным добрым, покровительственным чувством поглядывая на Фенечку. — Да так, что всем будет хорошо, всем удобно! — Благодарим вас, от души благодарим, — кротко молвила Фенечка, опуская глаза и мило краснея. — Но… не будем ли мы в тягость вашему семейству, Арина Власьевна? Фенечка немного робела перед Василием Ивановичем и чаще обращалась к его супруге, которая казалась воплощением мягкости и простодушия. — Что ты, что ты, деточка моя! — всплеснула руками Арина Власьевна. — Живем мы с Василием Иванычем одиноко, обособленно. Наш-то голубчик… Евгений Васильич все занят, ему не до нас… А тут вы с Митенькой! Ах, как славно, что вы к нам пожаловали! Не правда ли, Василий Иванович? Старик Базаров поддакивал жене. Подперев подбородок кулаком, он слегка подергивал плечом не то от нервозности, не то от радости. Дуняша с аппетитом поглощала обед и деловито оглядывалась вокруг. Она уже приглядела себе местечко в чулане, напротив базаровского кабинета. …Так и поселилась Фенечка у Базаровых. Ей с Митей выделили горенку, служившую прежде складом всяческой рухляди, но теплую, благодаря примыкающей к одной из стен огромной русской печи. Комнатку вымыли, тщательно вычистили. Установили широкую кровать в углу, где Фенечке вдвоем с Митей было просторно и удобно. Отыскалась в доме и прочая лишняя мебель — круглый столик, небольшой комод, пара стульев. И даже цветастый ковер постелили на полу, где Митя мог свободно ползать и играть. А Дуняша заняла, как и хотела, место в чулане. Фенечка не ожидала столь радушного приема. Она надеялась лишь попроситься в услужение к Базаровым, поселиться в людской среди прочих слуг в укромном уголке, где было бы хорошо ее Мите. Евгений Васильевич первое время, казалось, не замечал присутствия в доме Фенечки с Митей и Дуняши. Последняя же установила за молодым Базаровым своеобразную слежку, принялась даже негласно опекать, стремясь снискать его расположения. Впрочем, Дуняшу трудно было упрекнуть в нерадении — она много времени проводила с Митей и помогала на кухне. *** Фенечке домик Базаровых, состоявший из шести крошечных комнат, показался поначалу сказочной избушкой. Одна из комнат, где трудился над опытами Евгений Васильевич, считалась кабинетом. Фенечка никогда туда не захаживала. Только мельком, прибираясь однажды в коридоре, через приоткрытую дверь заметила она толстоногий стол, заваленный бумагами, который занимал весь промежуток между двумя окнами; стены украшали какие-то ружья и рисунки, нагайки, сабля. Старый кожаный диван помещался между двумя громадными шкафами из карельской березы; на полках теснились книги, коробки, всевозможные склянки, пузырьки. Фенечка поднималась на рассвете, переодевала Митю, отводила его к Дуне, а сама, тихонько напевая, растапливала обе печи — в кухне и в общей горнице, месила тесто или же мела комнаты. Таким образом она помогала немногочисленной базаровской прислуге, по осени занятой сбором урожая и заготовками. Уж очень она была благодарна старикам Базаровым и Евгению Васильевичу за приют и старалась быть полезной — ей хотелось угодить старикам, порадовать. Особенно не могла нарадоваться на новую помощницу Анфисушка — женщина с грубым лицом, исполнявшая обязанности ключницы, птичницы и прачки в доме. Скоро Фенечка сделалась всеобщей любимицей. Старики Базаровы оживились, совершенно оправились после продолжительной тяжелой болезни. В Фенечке они души не чаяли, и слуги полюбили ее за добрый и кроткий нрав. Даже мрачный, неразговорчивый Евгений Васильевич стал иногда улыбаться и шутя заговаривать с нею. Наблюдательная Фенечка сразу отметила про себя, что Евгений Васильевич очень походил лицом на своего отца, только лоб у него был шире и выше и губы чуть тоньше. И если Василий Иванович все время находился в движении, дергал плечами, моргал, покашливал и шевелил пальцами, то Евгений Васильевич отличался какою-то небрежною неподвижностью. Мать Базарова порой казалась Фенечке презабавною. Часто наблюдала она, как во время обеда или ужина Арина Власьевна, подперши кулачком свое круглое лицо, которому одутловатые, вишневого цвета губки и родинки на щеках и над бровями придавали выражение очень добродушное, не сводила глаз с сына и все вздыхала. Видно было, что ей все хотелось у него о чем-то спросить, но она не решалась. Когда Базаров уезжал на целый день, то, прощаясь с матерью, по обычаю, он целовал ее в лоб, а она крепко обнимала его и за спиной, украдкой, трижды благословляла. Фенечка заключила, что сына своего Арина Власьевна любила до умопомрачения и боялась несказанно. Фенечка с Митей как-то раз утром прогуливались возле дома, а Василий Иванович, завидев их из окна, надел тулуп, сапоги и вышел им навстречу. Поманил за собой, повел их по тропке к саду. — А вы поглядите, поглядите, садик у нас какой! — сказал он с улыбкой. — Сам каждое деревцо сажал! И фрукты будут летом для Мити, и ягоды… — И фукты, и ягды, — пролепетал Митя, семеня за матерью. Он то держался за ее руку, то отпускал и забегал вперед, топча ножками, обутыми в новенькие, только что сплетенные лапти, сухую листву. — Так оно так, милый мой! — проговорил Василий Иванович мечтательно. — Вот дождись только лета… — Вы так добры к нам, — тихо отозвалась Фенечка. — Ну полно, полно! Разве можно быть недобрым к вам? Вот я думаю все, как же хорошо, что Евгений в деревне лекарствует! Я что? Я — отставной штабс-лекарь, от практики отказался, агрономом заделался, а доктора-то нужны! Когда Евгений еще учился, ведь как тут было? Шли ко мне за советом — не мог я прогнать. Случалось, бедные просили о помощи. Да и докторов здесь не встречалось по близости. Одни самоучки, знахарки. Зато теперь Евгений взялся за дело… Ах, если б только вы знали, Федосья Николаевна, как горжусь я своим сыном, как хочется нам с Ариной Власьевной счастья для него… Голос у старика вдруг слегка задрожал, походка стала неровной. Он повернул к старой деревянной скамье и тяжело опустился на нее. Митя с Фенечкой тихонько встали рядом, а Василий Иванович, казалось, уж и забыл про них. Мысли его были далеко. *** Однажды теплым сентябрьским деньком Базаров вернулся очень уставшим из деревни, отказался от обеда и заперся у себя в кабинете. Но уже через полчаса он велел запрячь коня и предложил Фенечке прокатиться. Фенечка скоро приоделась, и они вышли на крыльцо. — Как, верхом поедем, Евгений Васильич? — немного испуганно спросила она, увидев, как Федька подводит к ним коня. — Верхом! — отвечал Базаров без тени улыбки. — Неужто никогда не катались? — Никогда не каталась… — А вот и садитесь, прокачу. Буду позади вас сидеть, поддерживать… Ну, смелее, живее, не робейте! Базаров помог Фенечке сесть в седло, сам устроился позади, и вскоре они тронулись. Проехали березовую рощицу. А после дорога пошла ухабами, и Фенечка замирала от страха, от скорой езды, от встречного ветра и непривычной близости Базарова. Он придерживал ее за талию, тихонько шептал на ушко что-то шутливое, доброе. Из-за встречного ветра и цокота копыт она не всегда различала его слов, но она еще никогда не ощущала себя такой счастливой… Они объехали усадьбу, затем соседнюю деревушку, свернули на дорогу, которая вела к небольшой старой деревянной церквушке. Фенечка поглядела на храм, набожно перекрестилась. А Базаров поймал себя на мысли, что не поморщился с досады, а, напротив, умилился. Мужики и бабы, занятые на полях сбором сена, издали заметили высокого всадника и его спутницу. Побросав вилы, принялись они пустословить. — Это кто ж таков? А-а, дохтур наш… кхе-кхе… прогуливается… — Базаров-то?.. Кажись, он самый! — Да он не один… С кралей какою-то… — Хороша, пригожа краля-то! — Так у дохтура нашего, гляди, губа не дура!.. — Смотри, разиня, сам губу не раскатай! Мужики, обменявшись «любезностями», разошлись, недовольные друг другом, и принялись вновь за дело. А бабы, подбоченясь, еще долго глядели вслед «дохтуру» и его «крале». — Пахнет-то как славно, Федосья Николаевна! Скошенной травою, — пробормотал Базаров, вдыхая пряный осенний воздух и словно невзначай утыкаясь лицом Фенечке в платок. — Не скучно вам со мною? — Что вы, Евгений Васильевич! Нет, вовсе нет! Он неопределенно хмыкнул, огляделся вокруг. Вдали показалась развилка — одна из дорог вела в Никольское. Базаров отстранился от Фенечки, почувствовав, как волна безотчетной радости схлынула, а тоска по Анне Сергеевне, душевные противоречия и уныние вновь овладевают им, и развернул коня. Дорога домой прошла в тягостном молчании. *** Минул месяц. За это время Фенечка несколько раз ездила с Базаровым в соседнюю деревню ассистировать ему при несложных операциях. Первое время у неё ничего не получалось, но под шутливым руководством Евгения Васильевича она не заметила, как привыкла к работе. Базаров и сам толком не понимал, чего хотел от Фенечки, но ему было радостно сознавать, что она рядом, что она живет в его доме, а иногда даже ассистирует ему. Он немного воспрянул духом, и не то чтобы реже стал думать об Анне Сергеевне, но ему доставляло некоторое удовольствие слушать Фенечку, вести с ней «мудреные» беседы, глядеть на нее, смеяться пустякам вместе с нею. Базаров не пытался заигрывать с Фенечкой, он просто желал ощутить себя нужным, незаменимым и желанным человеком. Он сам едва ли мог объяснить себе, что ж такое происходило в нем, ибо чувство его не поддавалось логическому объяснению и научному методу. Это был крик одинокой души. Базаров ценил в Фенечке отзывчивость, живость, способность поддерживать его философские измышления. Она часто задавала ему вопросы, которые, на первый взгляд, могли показаться наивными, поверхностными, но они же ставили его в тупик. Фенечка незаметно становилась для Базарова неким жизненным маяком, ориентиром: в скромности ее, доброте и простодушии Базаров неосознанно искал альтернативу существующему миропорядку. Беседуя с Фенечкой, он невольно сравнивал ее с Одинцовой. Он часто спрашивал себя, а как бы ответила в том или ином случае Анна Сергеевна. Ему сильно не хватало ее присутствия, он злился на свою слабость и невольно тянулся к Фенечке, жаждая исцеления от душевной боли, жаждая любви и понимания. Фенечка, как некогда госпожа Одинцова, олицетворяла собою его стремление уклониться от голого нигилизма и сподвигала искать счастия в личных отношениях. В начале знакомства Базаров был заинтригован внешней красотой Фенечки и незаурядной ее натурой. Однако мировоззрения Базарова требовали, чтобы его чувства, его влечение были под строжайшим контролем. В его душе снова назревал серьезный конфликт: он жаждал личного счастья, но боялся утратить свою независимость. И слишком он уважал Фенечку, чтобы воспользоваться ею в угоду минутной своей слабости. Об Анне Сергеевне уже более двух месяцев не приходило никаких вестей. Базаров каждую неделю посылал Федьку в Никольское. Евгений Васильевич был полон решимости хранить верность Одинцовой. Иные женщины потеряли для него всяческое значение; Фенечка же стала исключением. Глядел Базаров на Фенечку, говорил с нею, и на сердце делалось чуточку теплее. Благодаря присутствию в доме Фенечки и Мити ожила Арина Власьевна, стал бодрее Василий Иванович. Это и раздражало, и одновременно умиляло Базарова. Он догадывался, что старики желали скорее устроить его счастье, и все их чаяния сходились теперь на Фенечке.