Спасти... любой ценою...

Еще с юности мечтала Анна Сергеевна побывать во Флоренции, в этом красивейшем городе, что раскинулся у западного подножия Апеннин, на берегах реки Арно. В городе, изобилующем старинными архитектурными сооружениями, окруженном со всех сторон живописными долинами и холмами. Одинцова сообщала в письме своей сестре Екатерине Сергеевне Кирсановой, что устроились они с Верой Львовной чудесно, поселились на вилле Джованни, расположенной на левом берегу Арно, недалеко от знаменитых садов Боболи. Вилла Джованни была обрамлена уединенными тихими улочками. В версте от виллы находился отель St. Regis — излюбленное место для встреч местной и иноземной аристократии. Находился он в самом центре Флоренции, близ галереи Уффици и собора Дуомо. Первое время Сорокина и Одинцова часто посещали соборы и дворцы, выставки картин флорентийских и испанских художников. Днем приятельницы спасались от жары в тени озелененных парков, а вечером, когда становилось свежее и прохладнее, любили побродить по уютным улочкам Флоренции, любуясь архитектурой старинных построек. Флоренция, несомненно, была хороша тем, что Анна Сергеевна не любила кутаться, не любила тяжелых одежд, а жаркий климат и нравы южной страны позволяли ежедневно носить легкие открытые платья из тончайшего шелка или батиста без излишних кружев, обувать ноги в простые сандалии. Теплый климат оказывал благотворное влияние на ее здоровье. Одинцова не только не упоминала о Базарове в беседах с Верой Львовной, но старалась даже не думать о нем, и это ей, в общем-то, первое время удавалось. Она казалась совершенно спокойной, в меру оживленной, каковой и была прежде. Сорокина ликовала — не зря она пригласила во Флоренцию «заблудшую овечку» (так Вера Львовна называла про себя Анну Сергеевну). Но месяца через полтора Одинцовой стало понемногу овладевать смутное беспокойство. И причиною ее беспокойства были, конечно же, воспоминания о Базарове и запоздалые сожаления. Воображение рисовало Одинцовой картины, как Базаров в Петербурге читает свои лекции. Как он, выпрямившись во весь свой немалый рост, собранный, одетый просто и элегантно, расхаживает медленно по кафедре, и звучный красивый голос его эхом разносится по залу. Как садится он по окончании лекций в экипаж и едет с коллегами на обед в какой-нибудь столичный ресторан, где на них обращают внимание дамы в шикарных туалетах, и Евгений Васильевич, ее Евгений, подпадает вдруг под обаяние какой-нибудь петербуженки… О предмете возможной страсти Базарова Анне Сергеевне думать было слишком больно, поэтому она, как могла, гнала от себя выдуманный образ столичной красотки, ставший заочно ненавистным. Но образ этот преследовал Одинцову во сне и наяву, он виделся ей в лице всякой симпатичной молодой флорентийки, в лице каждой встречной русской дамы. Веселые малограмотные флорентийки, в большинстве своем черноокие, стройные, в красивом убранстве, плетшие солому и готовившие сами себе легкие шляпы, особенно были неприятны Анне Сергеевне. Ей казалось, что она не в силах перенести этих мук. Собственные же мысли причиняли ей душевную боль. Она бледнела, садилась в кресло или на скамью, если оказывалась на улице, и закрывала лицо руками, чувствуя головокружение и непомерную слабость во всем теле. Лежа ночью в постели, Анна Сергеевна погружалась невольно в воспоминания, ощущала сладость его поцелуев на своих губах, бережные прикосновение его теплых больших ладоней к своим рукам, к лицу, и ей становилась и сладко, и стыдно, и мучительно больно. Темная мягкая ночь глядела в комнату, обволакивала бесконечно черным небом, тихо шуршащими деревьями и свежим ароматом пряного южного воздуха. Спала она теперь дурно, сны ее посещали беспокойные. И на рассвете она просыпалась и не могла более уснуть, хотя ей этого очень хотелось. Она подымалась с постели и долго бродила по комнате, стряхивая сон со своих ресниц, пытаясь привести в порядок мысли. Заметив, что Одинцовой вновь овладевает хандра, Сорокина пыталась увлечь ее посещениями светских салонов и балов, веселыми гуляниями, что каждый вечер устраивались недалеко от их виллы на площади Мирано. Но Одинцова не менялась, по-прежнему тосковала, предавалась тихому унынию. Тогда Сорокина попробовала познакомить ее с каким-нибудь благообразным добропорядочным старцем на свой вкус. И не заметила, как сама увлеклась вдруг Иваном Борисовичем Брянским — немолодым малоизвестным русским поэтом. C тех пор Одинцова почти все дни проводила в одиночестве. Конечно же, неброская, но не лишенная естественной прелести, исконно русская красота Анны Сергеевны не могла остаться незамеченной, и, несмотря на свою замкнутость, вскоре обзавелась она молчаливыми поклонниками. Среди них были и художники, и писатели, и просто русские аристократы, приехавшие в Италию с целью поправить свое здоровье или узнать получше быт, нравы и обычаи Флоренции. Особенно Флоренция привлекала деятелей искусства. Одинцовой приходилось иногда общаться с русскими семьями, коих во Флоренции нашлось немало, но холодность ее натуры не позволяла ей особенно сблизиться с кем-либо. Анна Сергеевна старалась избегать всякого общества, много гуляла и читала; от нечего делать взялась за итальянский язык и довольно скоро преуспела в разговорной речи. Выучилась она и вышивать по новой методе, а кончилось ее стремление к одиночеству тем, что во время прогулки познакомилась она на мостике, перекинутом через Муньяно, с итальянцем Орландо Баллерини, который влюбился в нее, как он сам уверял, «без памяти». Во Флоренции царили свободные нравы. Женщины слыли раскрепощенными, а мужчины — чересчур эмоциональными. Орландо был горяч и не скрывал этого; он с неистовым упоением при каждом удобном случае пожимал и целовал Одинцовой руки, и она позволяла ему эту шалость. Она отдавалась невинным ласкам итальянца, пыталась вырвать из памяти Базарова, а сама прикрывала глаза и невольно представляла Евгения Васильевича на месте пылкого Орландо. Говорили Анна Сергеевна и Орландо между собою мало. Их общение в основном сводилось к тому, что он водил ее по живописным местам и паркам, рассказывал об их особенностях, об истории возникновения. Одним словом, новый знакомый Одинцовой стал ее усердным чичероне, а между тем он не мешал ей грустить. Орландо Баллерини в начале ноября понадобилось ехать в Ливорно по делам службы. Он был совладельцем комиссионного флорентийского банка. Баллерини пытался уговорить Анну Сергеевну поехать с ним; она, разумеется, отказалась. И он уехал один. Одинцова, вздохнув с облегчением, решила более никого к себе близко не подпускать — ограничиваться только короткой светской беседою. Она невольно сравнивала Евгения Васильевича и итальянца не в пользу последнего. Вскоре Одинцова поймала себя на мысли, что сравнивает Базарова и всех мужчин, с кем ей доводилось быть знакомой во Флоренции. Он казался ей умнее, интереснее остальных; в конце концов, он был ей ближе всех по духу. Тосковала она по Евгению Васильевичу, по его крепким объятиям, по их горячим спорам и занимательным беседам, по его голосу. *** Флоренцию Анна Сергеевна воспринимала с некоторой настороженностью. Ей не нравилось, что многим русским мигрантам и гостям Италия, в отличие от России, казалась страной вольной, свободной, стремящейся изменить свое будущее. Анна Сергеевна была по натуре своей консерватором. Одинцовой, равнодушной прежде к природе, полюбилось бродить по окрестным холмам и невысоким горам Флоренции, там, где небо, казалось, непостижимым образом сближалось с землею. И все же тосковала она по России. Жаркая страна не поглотила ее целиком. Все чаще думала она о родном своем Никольском. На другое утро после отъезда Орландо Анна Сергеевна, по обыкновению своему, поднялась рано. Ровно как и у себя в Никольском, она старалась строго придерживаться порядка с первых же дней пребывания во Флоренции. …До завтрака оставалось около двух часов; тихое росистое утро незаметно сменялось знойным солнечным днем. Вера Львовна еще спала у себя в комнате. Она вела совершенно иной образ жизни, в особенности теперь, когда познакомилась с поэтом Брянским. Одинцова решила прогуляться к садам Боболи, что находились на склонах холма с юго-восточной стороны палаццо Питти — главной резиденции великих герцогов Тосканы Медичи. Сады были украшены гротами, декоративными элементами из камня, колоннадами, всевозможными статуями и фонтанами. Анна Сергеевна любила побродить по этому живописному зеленому парку, особенно в одиночестве. Место возле излюбленного ею грота заросло густым кустарником. Внутри грота даже в полдень было прохладно. Она обычно присаживалась на большую каменную скамью, устроенную у самого входа. Окруженная туманной свежестью и неясной тенью, она наслаждалась тишиной, прислушивалась к себе, размышляла, предавалась тревожным мечтам, и сердце ее снова вкушало прелесть болезненно-сладких ощущений. А в описываемое нами утро Анна Сергеевна содрогалась, словно от холода, когда, сидя на той каменной скамье, вспоминала, как года полтора назад по приезде Евгений Васильевича к ней в имение они сразу же отправились на прогулку. …Одинцова с Базаровым шли не спеша по узенькой дорожке мимо кустов, заслонявших любимый ею портик, и завязался у них престранный разговор. — Полноте, Евгений Васильевич. Вы говорите, что Аркадий неравнодушен ко мне, и мне самой всегда казалось, что я ему нравлюсь. Я знаю, что я гожусь ему в тетки, но я не хочу скрывать от вас, что я стала чаще думать о нем. В этом молодом и свежем чувстве есть какая-то прелесть… О, для чего она так говорила? С ее стороны это было так глупо, так по-детски! Наверняка Базаров уже тогда разочаровался в ней. Как переменился он в лице, остановился словно вкопанный посреди дорожки. — Но что же мы стоим? Пойдемте. Какой странный разговор у нас, не правда ли, Евгений Васильич? И могла ли я ожидать, что буду говорить так с вами? Вы знаете, что я вас боюсь, — продолжала она невольно мучить Базарова, — и в то же время я вам доверяю, потому что, в сущности, вы очень добры… О да, она так и сказала ему: я вас боюсь… — Во-первых, я вовсе не добр; а во-вторых, я потерял для вас всякое значение, — тихо проговорил Базаров, еще пуще бледнея. — И вы мне говорите, что я добр… Это все равно что класть венок из цветов на голову мертвеца. (*) Вот как: класть венок из цветов на голову мертвеца! Как много значила тогда для Базарова любовь! А она не оценила, не приняла его. «Вы ведь не любите меня и не полюбите никогда?» — будто бы спрашивал Одинцову Базаров, устремив на нее потемневший взгляд. — Евгений Васильич, мы не властны… — с тихим вздохом отвечала она, угадав его немой вопрос, и, кажется, нанесла ему еще один удар. — Но вы свободны, — предпринял Евгений Васильевич еще одну слабую попытку достучаться до нее. Но тщетно. Чуть позднее, когда Аркадий прислал записку, в которой просил у Одинцовой Катиной руки, а Базаров собрался ехать, о чем и поспешил доложить, она совершенно растерялась. — Разве вы уезжаете? — вскинулась Анна Сергеевна. — Отчего же вам теперь не остаться? Останьтесь… с вами говорить весело… точно по краю пропасти ходишь. Сперва робеешь, а потом откуда смелость возьмется. Останьтесь! Базаров лишь печально повел головой. Одинцова посмотрела на него. Горькая усмешка подергивала его бледное лицо. «Этот меня любил!» — подумала она тогда — и жалко ей стало его, и с участием протянула она ему руку. Но и он ее понял. — Нет! — сказал он и отступил на шаг назад. — Нет! Человек я бедный, но милостыни еще до сих пор не принимал. Прощайте-с и будьте здоровы… Каким значительным теперь представлялся Одинцовой их последний разговор с Базаровым перед его смертельной болезнью… Как, должно быть, он любил ее тогда; как страдал… Но с какою же легкостью Евгений Васильевич отпустил ее во Флоренцию, так просто согласился подождать год! О, она потеряла для него всяческое значение! Значит, не столь глубоки были его чувства… Не так она и необходима ему, как он сам когда-то полагал. Не так необходима, как ей теперь хотелось… Одинцовой стало прохладно. Она решительно встала, потерла руки, как бы согревая их друг об дружку, и вышла из мрачного грота навстречу солнцу. Что ж… их с Евгением Васильевичем разлука, ее отказ, ее отъезд стали своеобразной проверкой их чувств. У Базарова они угасли. Или были уже не столь сильны, как прежде. Так полагала Анна Сергеевна, и становилось ей еще горше. «Отчего он не пишет? — думала она, шагая по тенистой сосновой аллее по направлению к своей вилле. — Ах, он не знает моего адреса. Не знает. Но если бы захотел — узнал…» «Вам хочется полюбить, — прозвучал в голове Одинцовой голос Базарова так явственно, словно он шел сейчас по дороге бок о бок с нею, и она слышала тяжелое его дыхание, — а полюбить вы не можете: вот в чем ваше несчастье!.. Только я напрасно назвал это несчастьем. Напротив, тот скорее достоин сожаления, с кем эта штука случается…» «Как же он был прав! — печально вздохнула Одинцова и чуть замедлила шаг. — Я полюбила, я страдаю и терзаюсь… Как же мне легко жилось прежде, когда я не замечала за собою сентиментальных наклонностей! Вера Львовна спасла меня от любви, от сумасбродства, увезла во Флоренцию, а сама… сама, кажется, счастлива теперь со своим поэтом…» Терзалась Одинцова нешуточно. Однако на родину возвращаться не спешила. Она боялась быть отвергнутой и была убеждена, что за время ее пребывания во Флоренции Базаров успел вырвать ее из сердца и влюбился вновь со всею страстью и пылом, присущими его натуре. Чем больше проходило времени, тем сильней мучилась Анна Сергеевна, но и тем сильнее страшилась она возвращаться в Россию. _________________ (*) — в оригинале разговор Одинцовой и Базарова звучит немного иначе, его можно почитать по ссылке: https://ilibrary.ru/text/96/p.26/index.html?ysclid=mkpbzr0qr2322311133