Взрывная вишня/Cherry bomb🍒🔥

После трёхнедельного турне в новом составе можно недолго отдохнуть. Именно недолго, но никто не жалуется. В расслабленных позах участники группы уютной кучкой сидят в игровой и под тихий хруст снеков и шипение кока-колы смотрят молодёжное юмористическое шоу. Сегодня можно, они хорошо потрудились. Чонгук обводит взглядом родных. Маленький Чимин смешно хмурится, точно по телеку идёт документальный фильм о войне, на что мгновенно получает шутливое замечание от старшего Джина. Тот всегда всё подмечает, любую перемену настроения, и спешит на помощь как настоящий Чип. Дейл в лице улыбчивого Хосока сидит рядышком, разъярённо вгрызаясь в чипсы крупными белыми зубами, и непроизвольно качает ступней, толкая Юнги. Блондин не замечает или делает вид, с полуоткрытым ртом наблюдая происходящее на экране. Чонгук улыбается. Старший такой смешной и милый, когда забывает излюбленную маску равнодушия где-нибудь в пыльном углу. Намджун посмеивается и то и дело вставляет забавные комментарии относительно героев шоу, первый взрывается над своими шутками, первый шикает и махает руками, призывая к тишине, чтобы расслышать диалоги по телевизору. На часах семь вечера. Чонгук счастлив. Такие вечера, тихие и домашние, когда время приятно тянется сладкой ароматной сгущëнкой, он ценит особенно. Родные здесь, рядом с ним. И самое главное - никого лишнего. Но вот, с первого этажа слышится стук входной двери. Широкая спина напрягается, и сам Чонгук каменеет, а в следующую секунду уже чувствует шум в ушах, из которых вот-вот польётся кровь, потому что это бархатистое, переливчатое "Я дома!" режет слух. Дома? Он никогда не будет здесь как дома. Это их дом, Чонгука и родных. А этот лишний - он... Просто лишний. И игнорировать его не так уж сложно, но ситуацию усугубляют сами родные. Лишь звук его голоса, короткая бессмысленная фраза - и пять человек с радостными криками приветствия слетают по ступенькам навстречу красноволосому дьяволу. Шоу забыто. Как и Чонгук, обессиленно опустивший плечи. Снизу раздаëтся громкий смех, проносятся обрывки разговоров. Чонгук не злится - он пылает. Не может понять и принять тот факт, что его родные так легко приняли чужого человека. Если бы просто человека. Этот Ви, или Вишня, как его прозвали быстро полюбившие нового мембера фанаты (предатели), слишком хорош, причём во всём. Чонгука раздражает, бесит и доводит до исступления его непринуждённый тон, безукоризненные манеры, яркая внешность. Ловкий, сообразительный, жизнерадостный... Но Чонгука этим не обмануть. Ви - дьявол, яблоко раздора, и принесёт лейблу и им всем ещё немало бед, в этом Чонгук даже не сомневается. Не бывает таких людей, чтоб снаружи, внутри - без гнили... Чонгук - артист, и изящно играть на публику ему даётся просто. Только красноволосый - не публика, а брюнет - не марионетка, чтобы плясать перед ним и извиваться. Отнять родных он не позволит, а притворяться дружелюбным нет никакого желания. Уголки губ опускаются уже на автомате, когда он минует последние ступени длинной, как язык дьявола, лестницы, и появляется в кухне. Родные ожидаемо зовут присоединиться к ним и вместе поужинать, а Чонгук и не собирается отказывать. Глаза падают куда угодно, но дьявольская вишня - в холодном ледяном игноре. Рот изображает тонкую злую ухмылку: брюнет не видит, но отчётливо представляет потерянное лицо красного в момент, когда намеренно не отвечает на его приветствие. Сбоку шипит Джин о том, что вести себя подобным образом - некультурно. Чонгук пихает за щëки веточку пареной спаржи и с невинным выражением лица делает вид, что оправдывается: "Я же ем, хëн. Вредно болтать, когда ешь". По-детски, но уже всё равно. Благосклонности родных красный, может, и добился, что временно, но Чонгука ему не провести, глаз не замылить. Краем уха слушая разговоры друзей и лишнего, брюнет думает, что, наверное, стоит немного подтолкнуть вишнёвое недоразумение и заставить слинять как можно поскорее. Чонгук готов стать подлым, если это поможет выпроводить дьявола восвояси и больше никогда его не видеть. К девяти часам все разбредаются по комнатам. С их работой сон - поистине самое дорогое удовольствие; можно пропустить приём пищи или не помыть голову лишний раз, но без отдыха не обойтись никак. Мало отдыха, работы много. Покоя - и вовсе нет. Пальцы тонко скребут дверь, и хозяин комнаты не задумываясь открывает. Чимин часто приходит в постель к нему или другим ребятам: все знают, он боится ночи, темноты и ещё чего-то, о чём никому не рассказывает. Чонгук раздевается до белья и по привычке, сохранившейся с малых лет, плотно кутается в одеяло. Крепкое бедро Чимина ложится поверх другого крепкого бедра. Вместе они засыпают. Так хорошо и спокойно. Пепельноволосый ещё спит, когда брюнет враскачку идёт по коридору до лестницы и вниз, чтобы добраться до бутылочки прохладной воды. Утром сушит горло, возможно, стоит в другой раз брать побольше жидкости в спальню: воду, приготовленную для Чонгука, его ночной гость благодарно выпил до капельки. В полумраке раннего утра у окна вырисовывается хрупкий призрачный силуэт. Вырисовывается. Прямая спина и узкая талия, горделиво расправленные плечи... Чонгук промаргивается, но наваждение не исчезает, а обретая форму, превращается в явь. Нарисованный человек медленно поворачивает голову, и сонный бархат устало обволакивает утреннюю тишину. - Доброе утро, Чонгук-ши. Вам тоже не спится? Сказано спокойно и просто, без примесей едкости и лицемерия. Но Чонгук помнит, что перед ним-тысячеликий дьявол, помнит, что ему нельзя поддаваться и идти на поводу. Резко отмахивая от себя ауру чужого очарования, брюнет хмурит густые брови и проходит мимо, с грохотом встряхивая содержимое вместительного холодильника. Чонгук берёт то, зачем пришёл, а мысли о красном оставляет рядом с красным, и тяжело ступает обратно к лестницам, когда слышит какое-то разбитое: - Чонгук-ши? Абсолютно нехотя брюнет оборачивается, готовясь плевать желчью в ненавистное лицо, но на полмгновения теряется и замирает, замечая во влажных золотистых глазах натуральную боль. И следом тихий шёпот, горько-сладкий, опасный, точь-в-точь шипение Змея-искусителя: - За что Вы меня так ненавидите? Чонгук чувствует, как скулы под кожей проступают сильнее, пальцы смыкаются в кулаки и бунтует всё тело. Жгучим ядом, достойным самого Змея, ответ острой бритвой летит во врага в надежде причинить страдания и боль: - За то, что Вы есть. Скрипнув зубами, уходит, и думает, чтобы отвлечься, о Чимине, который, наверное, будет рад бутылочке воды с утра. Они ведь родные, о родных нужно заботиться, их следует беречь и ни в коем случае не делать больно... К счастью для них обоих, брюнет и красный больше не пересекались наедине. Вишнёвый перестал предпринимать несусветной глупости попытки заговорить и втереться в доверие, на молчание отвечал молчанием, на невнимание - тем же самым. Всех всё устраивало, но Чонгук бдил. Он совершенно точно знал, что с дьяволом ни на минуту нельзя расслабляться. Выкинет что-то такое, отчего станет плохо всем, да не ему. Потому посматривал исподлобья пронзительно, искал любую мелочь, хоть что-то, чтобы вывести лицемера на чистую воду. Не находил, злился, продолжал искать дальше. Скользил глазами по плавным линиям грациозного тела, со страхом и отвращением понимая, что люди не бывают такими. Не должны быть. Что-то больно стучало изнутри, просилось наружу, когда тонкие руки вздымались вверх, изящно покачивались бёдра в такт музыке, в ритме танца. От проклятия спасало лишь то, что золотые глаза больше не смотрели в ответ, взгляды не сталкивались, не поджигали друг в друге безумие. Только алые пряди искрами метались из стороны в сторону, а в груди всё жгло, и Чонгук, задыхаясь, фокусировал внимание на родных, презирая дьявола всё больше и больше с каждым днём. Осень ворвалась в парки пёстрыми красками, а в душу - неясной грустью. Песни писались печальные, ночи становились бессонные. От прожирающего сердце дьявольского огня за прохладой, сквозящей в щедро распахнутые окна, спрятаться не удалось. Но удалось заболеть. Родные и лишний с самого утра уехали на репетицию, Чонгука же оставили потеть под толстым слоем грузных ватных одеял, предварительно скормив ему добрую половину аптечки. Мучался и стонал в бреду, откидывал одеяла, когда становилось невозможно дышать из-за духоты, после - трясущимися от озноба пальцами тянул обратно на себя и кутался, кутался, хотел родных, их заботы и тепла. Только не было никого, одно адское пламя в груди и скрежет то ли рёбер, то ли одного из внутренних органов. Просыпается в темноте, не имея понятия, который идёт час. Оконные створки прикрыты, но дышать стало легче. Слабым голубым от стен отражается мягкое свечение бесшумного увлажнителя для воздуха. Ватные одеяла, пропитанные потом, исчезли, вместо них - не виданный прежде серый плед, приятный наощупь, лёгкий и в меру тёплый. Свежие бутылки воды на тумбочке и упаковки с лекарствами. Чонгук вчитывается в голубом мерцании: жаропонижающее, болеутоляющее, антибиотики и так далее в этом роде. Улыбается. Родные любят, беспокоятся. Джин навещает первым. Справляется о самочувствии, сидит на постели, поглаживая чужие ноги под пледом, кратко рассказывает о вчерашних съёмках, обещает вернуться позже. Чимин приносит густую тёплую кашу, от аромата которой во рту сразу набирается слюна. Кормит, как маленького, с ложечки, шутливо подтирает пальцами подбородок, говоря, что надо бы купить нагрудник, да только нет такого размера, придётся шить под заказ. Чонгук хрипло смеётся, смотрит с благодарностью, уверяя, что чувствует себя гораздо лучше, и не врёт. Родным он никогда не врёт. С ними хорошо. Плохо становится лишь тогда, когда Намджун вскользь упоминает, что задержались прошлой ночью допоздна, что первый репетицию покинул Ви (тот, что дьявол), что кашу варил с утра именно он. Чонгук чувствует тошноту и едва успевает в ванную. Выталкивает из себя насилу противную кашу. Слезы толкаются наружу уже сами, от обиды ли, или спазмов в желудке. Наспех умывает покрасневшее лицо, следуя примеру родных цепляет на себя тканевую маску и спускается на первый этаж, где видит осточертелую огненную макушку. - Как Вы себя чувствуете, Чонгук-ши? Голос очень тихий, но в Чонгуке отдаётся грохотом. Хриплым басом срывается, уже не имея сил не отвечать на провокации дьявола: - Это Вы за мной ухаживали ночью? Наигранно робкий кивок сносит Чонгуку тормоза. Голова кружится от каждого шага, но с усилием воли он подскакивает к объекту своей нерушимой ненависти, хватает за запястье, мечтая сломать его, и озлобленно шипит в перепуганное лицо: - Больше никогда не входите в мою комнату, не прикасайтесь ко мне, не трогайте мои вещи, не посылайте мне Вашу еду. Не делайте ничего, а ещё лучше - не дышите. И в Ваших же интересах не попадаться мне на глаза. Сжимает тонкую руку до боли в собственных пальцах, видит следы слëз в глазах напротив и осознаёт, что жаждет не такой реакции. Жаждет большего. С силой толкает красного назад, отчего тот ударяется спиной в кухонный шкафчик, тихонько охает и опускает ресницы. - Я был неправ, - шепчет, прерывисто выдохнув. По побледневшей щеке ползёт отвратительно прозрачная капелька, - Простите, Чонгук-ши. Я больше к Вам никогда не подойду. Чонгук принимает душ, бездумно глядя, как горячие потоки воды уносят смытую болезнь. Только прикосновения к чужой коже остаются, словно проникли под его собственную, пустили ядовитые корни глубоко внутрь. У Чонгука болит. Чонгук ненавидит. И решается на подлость. Глубокой ночью крадётся в комнату Чимина, который, конечно же, снова спит где угодно, но не у себя. Бесцеремонно достаёт из барсетки наличные, хрустя купюрами, пересчитывает, убеждаясь, что в руках не маленькая сумма, кладёт себе в карман. В первый раз идёт в комнату лишнего, тихонько толкает дверь. Но задуманное до конца осуществить не может, ибо замирает на пороге в то время как сердце ухает и начинает подтекать темно-алым. Пепельноволосый безмятежно спит в постели дьявола, родными руками обнимая оголённую талию под задернувшейся пижамной рубашкой. Вишнёвый держит узкую руку в чужих волосах, дышит глубоко и редко через приоткрытые полные губы; грудь слабо вздымается, чуть слипшиеся ресницы дрожат, отбрасывая тени на матовую кожу. Спят вместе. Родной спит с дьяволом. Потому ли больше не приходит к Чонгуку по ночам? Чонгук желает расцепить их слащавые объятия, пустить красноволосого в расход, сломать стройное тело и медовую кожу превратить в один сплошной синяк. Как смеет трогать его родного?! Расплакаться и сбежать желание тоже присутствует, но Чонгук разворачивается и уходит спокойно, совсем позабыв, что уносит в кармане чужие деньги. На студии звукозаписи выкладываются на максимум, как и всегда. Как и всегда, Чонгук уходит, чтобы не слушать партию красного. Этот томный бархат, гадюками заползающий в вены, Чонгуку противен, невыносим. Ужинают в кафе, перед объективами камер, отыгрывают ужин дружных друзей. По настоянию режиссёра дьявол садится рядом с Чонгуком, но тот и глазом не ведёт: работа есть работа. Замечает только, что тот внезапно скован, и улыбки все, как одна - из дешёвого пластика. Но брюнет о том печалиться не собирается: ему совершенно нет дела. Сам же он трудится на славу: улыбается широко и ясно, шутит весело и не забывает делать забавные вещи, которые, несомненно, фанаты высоко оценят. Дьявол не сидит с ними позже в гостиной. Он уходит, ссутулившись, на расспросы родных отвечая: "Я в порядке, просто немного устал". Чимин обнаруживает пропажу, что встревоженно обсуждает с Хосоком в полночь на кухне. Чонгук слышит разговор, когда спускается за водой, но виду не подаёт. Он знает, что деньги у него, и обязательно вернёт их, когда представится шанс. Впрочем, отчего не вернуть сейчас же? Брюнет идёт в пустую спальню пепельноволосого, достаёт из кармана пачку бумажек и кладёт в барсетку, будто напоказ лежащую на чужой постели. Оборачивается и замирает. За ним наблюдает в широко раскрытые глаза никто иной, как сам дьявол. Чонгук делает к нему шаг, и тот инстинктивно отступает. Четыре секунды тишины - и красный срывается на бег, врезаясь в стены. Не раздумывая, Чонгук несётся вслед за ним, сам закипая от неистово бурлящей в крови злости. Трясущимися руками красный пытается закрыть дверь, но брюнет толкает её внутрь, после чего впивается пальцами в кровавые пряди и шумно выдыхая раздувающимися ноздрями, зверем глядит в застывшие в ужасе зрачки. - Вы следите за мной, Ви? Машет руками в отчаянии, мотает головой, отрицая, жмурится от боли и сразу пускается в слезы, чем только усугубляет своё положение. - Я хотел попросить у хëна разрешение остаться у него на ночь, - торопливо шепчет, - простите, я случайно. Я никому ничего не скажу. - Не скажете? - встряхивает алую копну, дергая шпиона из стороны в сторону, - О чём не скажете? Я не воровал, ясно? - Ясно, - кивает заискивающе, смотрит с мольбой, - прошу, отпустите меня, Чонгук-ши... А Чонгук не может отпустить. Он оказался в до смешного абсурдной ситуации. Хотел подставить того, кто в итоге застукал его самого на месте преступления. Чонгук ненавидит, и так сильно. - Почему? - голос дрожит от ярости, - Почему Вы путаетесь у меня под ногами? Почему? - кричит, - Пока Вы не появились, у нас всё было хорошо! Исчезните! Убирайтесь! Вы никогда не станете здесь своим! Вы лишний! Чонгук гневается и распаляясь от наигранно беззащитного вида, теряет над собой контроль и произносит много оскорбительных фраз. Не матерных, но хуже, больнее. Появившиеся сзади, за локти оттаскивают Юнги и Намджун. Последнее, что Чонгук видит - рыдающего на полу своей комнаты дьявола. Давит на жалость. Выставляет Чонгука монстром перед всеми и им самим. Инцидент забыт. Стороны пришли к мировому равнодушию. Съёмки, гастроли, работа. Сил на новые конфликты просто нет. Спустя месяц возвращаются в столицу, сразу же приступают к репетиции следующего концерта. Чонгук выходит из танцевального класса, чтобы ответить на звонок, а вернувшись, видит, что родных уже нет. Зато есть лишний. Самозабвенно танцует, до невозможного легко выгибаясь в теле, ступает по паркету на кончиках пальцев ног, как какой-то призрак балерины, невесомый и полупрозрачный. Движется плавно и медленно, тянет и без того длинную шею, закрывает глаза, закручивая себя в элегантных поворотах, а губы открывает слегка, и они, ярко-алые, поблескивают от каждого движения, ловя на себе блики скупого света и жадные злые взгляды. С ухмылкой, пропитанной от и до презрением, брюнет входит в класс и без объяснений выключает музыку. Стоит, выжидая чужой реакции, но вишнёвый молчит, с абсолютно бесстрастным лицом принимаясь собирать вещи в рюкзак и готовясь уходить. - Не спросите, зачем я это сделал? Ви поднимает голову и некоторое время без интереса изучает глазами глаза Чонгука. - Мне всё равно, Чонгук-ши. А это уже бесит. - Я думаю, что Ваши танцы отвратительны, - продолжает нависать над врагом своей тяжёлой аурой, но тот не ведётся, и, - так же, как и Вы сам. Красный проводит обеими ладонями по лицу и устало вздыхает. Ответа нет. Поднимается с пола, перекидывает рюкзак через плечо, и идёт на выход. Чонгук кипит. От желания окликнуть и подойти и ударить. Только ведь причины нет. А нужна ли? Нагоняет в два длинных шага уже в коридоре, тащит назад в класс совсем растерянного артиста, отшвыривает рюкзак, отшвыривает самого Ви, присаживается на корточки и интересуется с никуда не девшейся ухмылкой: - Разве это вежливо - уходить без ответа, Ви? Вы ведь старше меня, какой пример Вы мне тем самым подаёте? Красноволосый в шоке. Трясёт подбородком и судорожно глотает воздух. Чонгуку льстит, что он сильнее, что может напугать, но совсем не это хочет увидеть. Хочет снять с дьявола маску, показать всем и самому себе, что он не настоящий. Потому что... Не бывает... Таких... Людей... Обняв колени, дьявол плачет. Не вырывается, не кричит, ни о чем не спрашивает. Рыдает беззвучно, смешно морща нос. Совсем как ребёнок. А Чонгуку на мгновение кажется, что дьявол тут больше не Ви, а другой, темноволосый. - Хватит! - громкий возглас заставляет красного вздрогнуть, - Достаточно! Почему Вы плачете, Ви? Пытаетесь надавить на жалость? Ожидаемо не отвечают. Чонгук встаёт и покидает класс. Решив, что душ примет уже в общежитии, уезжает, по пути прощаясь с закрывающим здание охранником. Душ расслабляет, ужин насыщает, мягкая ткань чистой одежды приятно льнет к телу. Горящие после тренировки мышцы понемногу отпускает. На нервы действуют разговоры родных. У всех на языке Ви. Где? Что? Зачем? С кем? Почему? Откуда Чонгук знает? Не знает. Догадывается, конечно, но будет молчать. Его не касается. Даже если дьявола по ошибке закрыли в здании, тот мог позвонить и попросить вызволить его. Тут же вспоминается громкий треск, раздавшийся после того, как Чонгук толкнул красного на пол. Сломался телефон? Плевать. Со спокойной душой брюнет забирается в кровать и обняв подушку, ложится спать. За окнами бушует осенний ветер. В постели тепло. В танцевальном классе, скорее всего, не очень. Совсем не вовремя проснувшуюся совесть уложить обратно не удаётся. Себя, впрочем, тоже. Чонгук громко вздыхает и оставляет спящий дом, в сердцах хлопая дверью машины и выезжая на дорогу. В танцевальном классе Чонгук, конечно же, никого не обнаружил... В первые секунды. Но когда глаза привыкли к темноте и рассмотрели в углу скомканный комочек на полу у батареи, знакомое чувство злости накрыло с головой. Брюнет быстро пересекает класс, улавливая в тёмных зеркалах свою грозную тень, и цепляя чужую руку под локоть, рывком поднимает на ноги ещё не проснувшегося красноволосого. Тот, естественно, шарахается, вскрикивает, первые полминуты не соображает, где находится и кем является. Бьёт Чонгука в грудь, собираясь сбежать, но затëкшие ноги не слушаются, и продрогшее тело обрушивается вниз. Дьявол пал в ноги своего ненавистника. Брюнет смотрит, как на полу корчится в рыданиях лишний. Думает долго. Выдыхает, понимая, что изо рта в холод помещения вырывается пар. Вишнёвый дрожит, стуча зубами, отползает от обидчика, но не в сторону выхода, а всё туда же, в свой нагретый уголок. Всё никак не придёт в себя. Чонгук снимает куртку, мёрзнет в одной толстовке. Садится на корточки, насильно надевая на врага тёплую вещь. Без труда поднимает на руки, лёгкого, будто даже невесомого, несёт к машине, явно ощущая, как тело в его руках покидают последние силы.