Взрывная вишня/Cherry bomb🍒🔥

Месяцы пролетают быстрее, чем успевают срываться листки настенного календаря. Зима дышит холодом и короткой радостью недельного отпуска. В такие дни родные разъезжаются по домам, уже к своим родным. Чонгуку в этом году ехать ни к чему: родители отдыхают за границей, где он бывает часто, а мать с отцом вот выбрались впервые, вроде, за пять лет. Чонгуку не привыкать проводить время в компании самого себя. Всегда есть, чем заняться, с кем общаться в чатах и по телефону. Хорошо, да не всё хорошо. Ведь он - не единственный, кто остался в общежитии на каникулы. Брюнет предпочитает не вспоминать, как после того случая в танцевальном классе Ви слёг в больницу с воспалением лёгких, как долго отходил от болезни, как выяснилось, что родители и счастливая семья, о которых тот с энтузиазмом рассказывает в каждом интервью - вымышленные, а сам он - из детдома. Сирота. Чонгук задирал сироту. Он не хочет об этом думать, не хочет испытывать стыд/извиняться/сожалеть. К тому же, вишнёвый его больше к себе не подпускает. Вздрагивает от каждого шороха, точно брюнет собирался его преследовать, пулей мчится из комнат, стоит им остаться наедине, молчит, уходит в себя всё глубже, закрывается, тает... А Чонгуку разве не этого было нужно - чтобы тот исчез, будто никогда и не было? Но он всё ещё недоволен. Что-то не так ему, что-то неприятно скребëтся под рёбрами, спать не даёт по ночам, затрудняя дыхание и сбивая пульс. Чонгук думает, что болен, но никаких симптомов гриппа или ОРВИ. И кашель отсутствует. Только беспокойство двадцать четыре на семь, ранящее, мешающее рационально мыслить. Это другая болезнь. Возможно, психическая? Чонгук возвращается с тренировки, сбрасывает верхнюю одежду, обувь, по традиции идёт за бутылкой воды. Холодную не пьёт - берёт из шкафчика, не из холодильника. Видит мерцающие огоньки в гостиной на праздничной ёлке, слышит приглушённый рокот телевизора. Туда не идёт, поднимается сразу к себе. Оттаивает под душем практически в кипятке, натягивает, не глядя, широкую футболку с растянутыми спортивными штанами, и топает в кухню готовить себе вечерний перекус. Бросает беглый взгляд в сторону гостиной. Снова. Разворачивается на пятках и делает шаг. Стоя в дверном проёме, смотрит, как на диване маленьким комочком спит лишний. На фоне ненавязчиво шумит телевизор. Чонгук входит, отыскивая глазами пульт, берёт в руку и погружает гостиную в тишину. Наблюдает за чужим тревожным сном, за дергающимися ломаными линиями бровей, губами, шепчущими о чём-то непонятном. Собирается уходить, но вместо этого застывает, как вкопанный, на месте, когда в пространство комнаты тихо вливается умоляющий бархатный стон: - Чонгук-ши, не надо, прошу Вас! Я был не прав! Сбегает. Бежит со всех ног от своей совести. Врезается в дверь своей комнаты, позабыв про пищу и про всё на свете, грубо выдергивает из футляра наушники, цепляя на себя, включает на всю мощь музыку, чтобы только не слышать в голове чужой, полный страха и отчаяния голос. Утро сталкивает незадачливых соседей по общежитию в пресловутой кухне. Оба теряются, отводят взгляды, нелепо расходятся кто куда. О завтраке уже никто и не думает. Чонгук собирается и выезжает, проводит день в студии, в магазине, в аптеке - где угодно, лишь бы оттянуть момент возвращения в общежитие. Больше не может видеть в золотистых глазах панику, что сам и породил. Открывает дверь, прислушиваясь. Чуть ли не на цыпочках проходит мимо гостиной. Не удержавшись, заглядывает, наблюдая точь-в-точь вчерашнюю картину, невольно задаваясь вопросом, зачем красному спать тут, когда у него на втором этаже довольно-таки неплохая спальня. Качает головой, заметив, как вишнёвый поджимает пальцы ног, вероятно, замерзая во сне. Борется с собой секунд сорок, после чего обречённо вздыхает и совершает подъём - спуск по лестнице, прихватив с собой вязаный плед из чужой комнаты. Накрывает спящего, внутренне молясь, чтобы тот ни в коем случае не проснулся и не застукал его в таком неудобном положении. Уходит к себе, запираясь, и всерьёз подумывает попросить персонал компании приделать к его двери ещё несколько замков: возможно, совесть перестанет приходить и вламываться без предупреждения так часто. Цепью звёздочек мерцает за окном чернильная ночь. Горизонт безлик, чист. В сугробах перемигиваются крошечные кристаллики снега. Город спит. Чонгук - нет. Кошачьей походкой спускает своё массивное тело в гостиную. Тянется, сам не зная, почему да с какой стати. В темноте стираются грани, смягчаются углы. С замиранием сердца садится на пол перед диваном, подбирая одну ногу под себя, на колено второй укладывая подбородок. Долго вглядывается в черты чужого лица, выжженные на живую на обратной стороне его зрачков с самой первой встречи. Слушает тихое дыхание, вспоминая, за что так невзлюбил этого человека. Вспомнить не может. В голове - туман. Родных следует защищать и заботиться. И этот, наверное, тоже родной? Все остальные ведь его приняли. Запретить себе пытается, но нарушая все запреты мира и свой, в том числе, осторожно трогает кончиками пальцев полыхающие волосы. Как он и полагал, мягче шёлка. Пряди рассыпаются от невесомых касаний, плавят кожу рук. Чонгук горит, но как спастись не знает. Украдкой стирает плечом слезу со щеки, шепчет неслышное: "Простите меня", и сидит до рассвета, боясь пошевелиться и разрушить хрупкий покой хрупкого создания. - Чонгук-ши? - надтреснуто звенит в тишине. Распахнув глаза, брюнет сонно озирается по сторонам. Фокус смещается на забившегося в уголок дивана Ви. - Мм? - мычит полу-удивлённо. - Что? Что Вы здесь делаете? - испуганно шепчет красноволосый. Чонгук совершенно ясно слышит, как громко стучит в груди чужое сердце. - Я... Ухожу уже я, - нелепо выдаёт, вскакивая на ноги. С досадой замечает за окнами бледный рассвет. Уснул в ногах вишнёвого. До утра. Что может быть хуже? Хуже - только трусливо сбежать. Потому храбрится, делая вид, что ничего необычного не случилось и существует в общежитии весь последующий день. Красноволосый прячется в стенах своей спальни. Не ест, не смотрит телевизор, не подаёт звуков и других признаков жизни. Отсиживается, отмалчиваясь. Брюнет понимает, что с самого начала всё было неправильно, не с того началось и не туда завернуло, сумбурным кубарем скатилось куда-то в нехорошие места. Если исправлять - то сейчас, пока не стало хуже. Либо не трогать и ждать, когда станет хуже, а потом - ещё хуже. Побери, дьявол, взрослую жизнь! Отчего серьёзные решения принять так сложно? Отчего ни подсказок, ни намёков на то, как правильнее поступить, что сделать и какие произнести слова? - Ви? Вы не могли бы открыть дверь? Я не займу много Вашего времени. Посещая эту спальню в четвёртый раз за всё время, Чонгук впервые входит со стуком. Поджав под себя ноги, красный сидит на постели, уставившись на брюнета во все глаза. Синие тени делают те зрительно больше, но вот лицо осунулось и выглядит изможденно. Всей своей позой хозяин комнаты кричит, что закрыт для разговоров по душам, что до смерти боится нарушителя его уютного одиночества. - Я могу присесть? - тихо вздохнув, Чонгук опускается на самый краешек кровати, побуждая вишнёвого рефлекторно отсесть подальше. Артист смотрит на другого артиста, и с трудом сдерживает порыв прикоснуться к своей груди, где болит и воет, рвёт и мечет, горит. Сердце горит. - Понимаю, что Вам совсем не хочется этого слушать, но я приношу Вам свои извинения, Ви, - роняет голову, стыдливо прячась от чужого проникновенного взгляда, - я был к Вам несправедлив, и мне сейчас очень стыдно. Простите за всё, что я говорил и делал. Вы не заслужили подобного обращения. Я поступал глупо, ревнуя к Вам ребят, точно маленький мальчик. Можете не отвечать пока, или не отвечать совсем, право Ваше. Просто мне не хотелось бы, чтобы Вы боялись меня в своём собственном доме. Это ведь теперь и Ваш дом. Помолчав пару минут, Чонгук поднимается и уходит, решив, что ни прощения, ни даже самого обидного ответа он не дождётся. И не ошибся. Остаток каникул прошёл быстро, как и, в общем-то, зима. Весенний ветер кружил над столицей, а в головах подрастающих мужчин кружили первые романтические мысли. Чонгук стал замечать изменения в поведении родных. Все словно в облаках витали, думая о чём-то своём, заоблачном и эфемерном. Странно, но даже в песнях Юнги, прежде суровых и холодных, красной строчкой бежали "любовь", "влюблённость", "чувства", "чувственность", и весь набор производных и однокоренных. Один Ви остался прежним. Точнее, таким, каким стал из-за Чонгука: зажатым, молчаливым, робким. Больно было смотреть на него, такого яркого и жизнерадостного прежде. Казалось, даже пламя в его волосах погасло, как бы часто тот ни освежал окрас, от алого и впрямь остался только цвет. Живого огня не было больше ни в шёлковых прядях, ни во взгляде оттенка окисленного, потемневшего золота. Чонгуку плохо. Сломав другого человека, он как будто сломал самого себя, и продолжает ломаться, крошится пылью, мириадами невидимых частиц оседая на просторах равнодушной Вселенной. Хочет... Чего? Кого? Недосягаемого. В один из дней решается. Переступая с ноги на ногу, выжидает в холле студии появления вишнёвого. Раскусывает губы в алый, прокручивая в голове предстоящий разговор. Тысяча и одна мысль, все до безобразия глупые. Тяжело откровенничать с кем-то, кого заставил страдать, заранее убедив в том, что на тебя полагаться нельзя, лишь бежать в обратную сторону и побыстрее... Слышит бархат. Тот больше не струится мягкими лентами. Неправильный бархат, неуверенный и скомканный, с вкраплениями хриплой боли. Оборачивается, собираясь с духом, и тут же его теряет. Родной (Чимин) придерживая алого за тонкую талию, проходит мимо брюнета, весело смеясь. Подмигивает с видом заговорщика. Ему. Чонгуку. Подмигивает о чём?! Предчувствие чего-то непоправимого бьёт сначала под дых, а затем - толкает в спину. - Ви, - произносит неуверенно; эхо мутными разводами жалко сползает по стенам помещения, - Ви, можно Вас на минуту? Озадаченно, как и Чимин, тот глядит, обернувшись, и кротко кивает. Выпущенный из рук пепельноволосого, нехотя подходит ближе, смотрит в пол и ждёт. Родной продолжает свой путь на верхние этажи студии, предупредив красного, что будет ждать его там. В холле остаются лишь двое. - Ви, - Чонгук уже не уверен, стоило ли вообще всё это начинать. Так сильно он не нервничал, стыдно в этом признаться, даже когда лейбл собирался избавиться от одного из шестерых. Тот поднимает золотистые глаза, встречаясь с тёмными. Чонгук видит отсутствие блеска в чужих зрачках, и внутренности неумолимо начинают сжиматься в одну малюсенькую точку. Последствия собственных поступков давят на горло, перекрывая кислород. - Вы... Как у Вас дела? - сбито, на выдохе, до тошноты глупо. Теперь Чонгуку чудится, что он слышит, как нудными щелчками в никуда капает время. Алый не шевелится и, наверное, не дышит какие-то секунды. Наконец, качает опущенной головой и изображает слабенькую, но сильно горчащую усмешку. На вкус она - сама боль. - Чонгук-ши... - почти неслышно. Приподымает подбородок и глядит в упор, но голос не повышает, - если Вы пытаетесь подружиться, то не стоит. Я хотел однажды - и был за это жестоко наказан. Как Вы и хотели, я больше не приближаюсь к Вам. Не приближусь. Если позволите, я пойду, меня ожидают. Вежливо кланяется, поворачивается. Делает шаг, второй и третий, а Чонгук недоумевает, почему по мере того, как алый отдаляется, сердце будто верёвками тянут из груди. Ещё чуть-чуть - и бедная мышца не выдержит и лопнет со страшным треском... Останавливает, не позволяя себе ни крупицы грубости. Берёт дрожащую ладонь своими двумя, держит, точно что-то очень хрупкое. - Каждый имеет право на шанс, - с просительно-вопросительной интонацией, весьма неуверенно. Ви мягко высвобождает кисть из отнюдь не крепкой хватки. - Но не каждый имеет силы этот шанс дать, - трещит ни то рваный бархат, ни то кровавый орган в груди брюнета. Задрав голову, Чонгук устремляет взгляд в потолок. Его удивляет мелькнувшая на мгновение мысль: почему не падает снег? Ведь если внезапно стало так зябко, разве это не значит, что посреди весны зима решила вернуться? Или холодом дохнула душа его - леденее снега? Взгляд, само собой, стекляннее потолка. Как в какой-то забытой песенке, все теперь по парам. Чонгук один, но и не думает жаловаться. Он отходчивый (полагает), на подъём - лёгкий (надеется). Сложно только улыбку изо дня в день натягивать и притворяться, что его не размазывает никчёмной кляксой при виде Ви в объятиях Чимина. Всё чисто и невинно, а может, только со стороны. Но брюнет невольно подмечает их разговорчивые взгляды, направленные друг на друга, почти непроизвольные касания пальцами, когда случайно хватают одновременно дымящуюся кружку, смущённый румянец на бархатных щеках... И всё это ему, родному, пепельноволосому. А ведь родным и жизни не жаль. Тогда почему же жаль алого? Не может же быть так, что он Чонгуку ценнее самой жизни? Беспокоит, впрочем, не сам факт отношений этих двоих. Больше Чонгук переживает за состояние Ви. Если встречаться - то по любви, верно? А если по любви, то обязательно бывает счастье, разве нет? Стало быть, не любит красный пепельного, ведь совсем не выглядит счастливым. Спокойным, тихим, отстранённым - да. Но в угасшем взоре по прежнему - ни намёка на хотя бы искорку счастья. Зачем встречаться, не любя? Зачем любя, делать больно? Промотав в голове нужные вопросы, Чонгук стучит костяшками пальцев в чужую дверь. Отчего же чужую? С каких пор его родной стал чужим? - Хëн, - начинает брюнет, но давится своим языком, когда в открывшуюся перед ним дверь видит Ви, стоящего позади Чимина в одном только нижнем белье, - хëн, я... - теряется окончательно под недовольным видом родного, - доброй ночи. Простыни на его постели безжалостно комкаются, как и душа, пока Чонгук надрывно кричит, не проронив при этом ни звука. Физическая любовь между мужчинами - не есть для него что-то неприемлемое и гнусное. Гнусно то, что любви к родному у красного нет, а отношения есть. Неприемлемо то, что Ви насилует сам себя, должно быть, отдавая в этот самый момент своё нежное тело тому, кому отдавать и не хочет вовсе, тому, кого не может или даже не собирается полюбить.