Взрывная вишня/Cherry bomb🍒🔥

Есть чувства, названий которым не существует. Их и описать-то удаётся едва ли. Если тебя бросает то в жар, то в холод, но при этом ты совершенно здоров, как это называется? Если уже совсем умер, но при этом продолжаешь дышать и функционировать? Если один взгляд одного конкретного человека душит, лезвиями забирается в тебя глубоко, глубже кожи и мышц, но при этом ты как будто поднимаешься высоко над землёй и готов на всё, чтобы эта сладкая мука не заканчивалась никогда? А может, название есть, и всем оно знакомо, это слово, до невозможного простое, стоит покатать его на языке, принять - и всё станет предельно ясно и понятно. Но Чонгук принимать не хочет, не готов или боится. Ему привычней притворяться, упиваться, наслаждаясь, своей грустью, и прятаться за условностями, точно меланхоличные герои Сафарли. Только ничто не может длиться вечно. Человеческий фактор рано или поздно решает сыграть свою роль. Это происходит всегда или почти всегда. Эгоизм или собственничество, или какие-то другие, древние инстинкты, доставшиеся нам от предков, побуждают стремиться к желанному, неутомимо достигать того, чего (кого) хочется всем сердцем. Охотиться - слово не подходящее. Завоёвывать. Добиваться. Получать. Брать целиком и полностью, оставлять себе, лелеять, беречь и топить в заботе и ласке. В красных волосах весело прыгают игривые солнечные зайчики, без спроса заглядывают в лицо, тепло целуют драгоценные сантиметры совершенной кожи. Чонгук засматривается так, что в какой-то момент понимает, что сам хочет стать солнцем или жалким, слабеньким его лучом, чтобы только иметь возможность тоже касаться вот так... Он хочет прижать к губам каждую алую прядь, рассыпаясь в бесконечных извинениях за то, как был груб, вылить из своего сердца переполняющую его нежность на человека с золотистыми глазами, в которых прямо сейчас видит своё отражение. Брюнет быстро отворачивает голову, устремляя невидящий взгляд за окно. Не то, чтобы смутился, скорее - не ожидал. Ви смотрит редко, но удивительным образом метко, попадая точно в душу. Фургон въезжает в ворота и останавливается перед общежитием. Артисты выбираются наружу, потягиваясь, возбуждённо переговариваются между собой, шагая к зданию. Делят одну на всех приятную усталость после тренировки. Заслуженный отдых гарантирует ощущение лёгкости. Грузится, похоже, только Чонгук. Родные (и красный, разве он не родной? Родной-родной) располагаются на диванчиках в игровой. Никто пока не хочет отправляться в комнату. Два часа друг другу, как самый дорогой подарок, дарить и радоваться. Хосок снова мышцу потянул. Спасать вызываются все: правильный массаж делать артисты научились прежде чем даже танцевать. Лишним этот навык совершенно точно не является. Родной решает довериться Юнги, у того с шалящими мышцами разговор короткий - отмассирует так, чтобы неповадно было. Намджун зорко следит за процессом, не забывая комментировать и советовать, как да что, да "зачем ты так?". Джин полулежит, лениво перебирая пальцами одной руки блестящую копну. Волосы у родного - что надо, густые, послушные; генетика - вещь серьёзная, а если она хорошая - считай, поймал за хвост саму удачу. Чимин увлечённо копается в телефоне, изредка перебрасываясь фразами с родными. Ви молча поедает вредные чипсы. Чонгук молча поедает глазами Ви, что, вообще-то, тоже очень вредно. Брюнет вздыхает и отводит взгляд. Снова не спать всю ночь, уплывая в туманное царство додумок и накруток. Брюнет вздыхает снова. И снова смотрит (ест). Вишнёвый не замечает или профессионально делает вид. Достаёт картошинки тонкими пальцами, серьёзно рассматривает каждую прежде чем с хрустом надкусить. Чонгука пробирает внутренний смех. Со стороны кажется, что Ви здоровается и знакомится с чипсами, прежде чем приговорить их и отправить в небытие (свой рот). Красивый рот. Чонгук глубоко задумывается. Отчего он никогда не слышал о существовании подобного комплимента? Отчего не сказать человеку: "Красивый у тебя рот", к примеру? Тем более, если так оно и есть. Зачем-то все обозначают отдельные детали. Зубы ровные. Губы манящие... Но у Ви всё красивое. Интересно, он сам об этом знает? Наверняка, не слепой же. Чонгук трясёт головой. Странные мысли, странный Ви, вызывающий их. Странный пожар в груди, который, странно, но ещё не всего Чонгука выжег. Горит, полыхает бешено, до неба взметаются яркие искры. Вишнёвый может и красивый, но совести у него абсолютно точно нет. Поджигать живого человека и оставлять вот так - слишком жестоко. Тяжело быть Чонгуком, у которого вся жизнь теперь в огне. А так хорошо, так славно было не знать, что где-то на свете есть такой вот алый с его бессовестной красотой. Брюнет злится и уже сверлит взглядом пепельноволосого. Чимин явно с кем-то переписывается. С кем-то этаким. Иначе с чего бы ему так довольно улыбаться, пока подушечки пальцев вытанцовывают на дисплее телефона до умопомрачения быстрые па? Чонгук злится сильнее, чувствуя зарождающуюся внутри обиду. Обидно за Ви. Будь такой Ви не у родного, а у него самого, Чонгук бы не переписывался. Вообще не вспоминал бы о телефоне и обо всём остальном в этом мире, в придачу. Трогал бы себе пряди и дышал их жаром, не жалея, сгорал в золотых глазах... Конец и финиш. Брюнет встаёт, коротко и обобщённо пожелав добрых снов, уходит, пока ещё может. Пока не сошёл с ума, не упал, преклонив колени, к чужим ногам, обещая стать пеплом. Чонгук предвкушает долгую тяжёлую ночь. Родной скребëтся в дверь почти забытым звуком. Чонгук отпирает, без слов пуская пепельноволосого в свою комнату, но не в мысли. Ложится обратно на постель, выжидающе смотрит, одним взглядом и приглашая устроиться рядом и спрашивая, к чему столь поздний визит. Чимин настроен на серьёзный диалог, это всегда бывает видно по его поджатым скулам и сведённым в напряжении бровям. - Зачем ты это делаешь? - звучит немного уставший голос, - За что так обходишься с ним? Брюнет садится, чуть хмурясь в ответ. Заговаривать пока не спешит: у Чимина есть продолжение. - Оставь Ви в покое, Чонгуки. Хватит уже трепать нервы ему и нам всем. Считаешь, никто не замечает, как ты смотришь на него каждый раз? Точно убить собираешься. Серьёзно, прекращай, он ведь ничего тебе не сделал. Дай человеку спокойно работать и зарабатывать себе на хлеб. Чонгук не отвечает, несколько секунд пребывая в ступоре. Обвинение? Собирается убить? Уронив голову, проводит ладонями по волосам, давя горькую усмешку. Поднимает взгляд вновь, уже на несколько градусов холоднее. - Не волнуйся, хëн, я ничего не собираюсь делать. Да, наблюдаю, потому что стараюсь привыкнуть. Это непросто... Раз тебе неприятно, я больше не буду этого делать. Прости. Я не буду смотреть. - Мне неприятно? - пепельный искренне удивляется и складывает руки поперёк груди, - Речь не обо мне, Чонгуки. Мы сейчас говорим о Ви и его чувствах. Тебе самому понравилось бы, если кто-то без конца таращился со стороны взглядом маньяка? Вряд ли. Оставь его, слышишь? Он просто... Просто парень. Неплохой парень. Если не можешь принять или пока не можешь, хотя бы игнорируй, ладно? Не добивай, его и без тебя жизнь побила. Чимин кивает, тем самым обозначая, что просьбу свою озвучил всю и разговор окончен. Пристально смотрит на брюнета, поворачивается и идёт обратно к двери. Уже выходит в коридор, когда громкие мысли Чонгука становятся настолько громкими, что раздаются в тишине вполне слышимо. - Ты его любишь, хëн? Пепельный останавливается, пожимает плечами и отвечает непринуждённо: - Люблю, конечно, о чём ты? Я всех вас люблю. Ответ тянет на оценку "удовлетворительно", но удовлетворения страждущая душа не испытывает. Чонгук глупо хлопает глазами на закрытую дверь, и они медленно сужаются. Агрессия растёт как слишком наглая опухоль. Почему? Потому что Ви - не все. Нельзя, неправильно любить его, как всех. Алый другой любви заслуживает, особенной, такой, каков он сам. Неземной. Родной любит Ви как всех. Не успевает эта мысль укорениться в сознании, брюнет убивает её, эту ложную и жестокую надежду, в зародыше. Нельзя. У Чимина с красным отношения, и не только рабочего характера. Чонгук тяжело стонет. Тяжёлая голова опускается на подушку. Тяжёлые веки - просто опускаются. Одна тяжесть вокруг. Легче уж правда сгореть. Даже если и придётся стать после этого пеплом. Весна ещё не попрощалась, а озорное лето уже спешит, спотыкаясь, вступить в права и принять эстафету. Шелестом зелёной листвы сочится в комнаты сквозь окна, пробирается тёплым воздухом в лёгкие, ласкает, целует в сердце. Не Чонгука. У того сердце только щемит в непонятной (понятной) тоске. Всё разложено по полочкам, Чонгуку открытым текстом сообщили, что дружбу с ним заводить не желают, но он снова обманывает самого себя, ускользает от реальности, мысленно обзывая ситуацию неопределённой. На самом деле Чонгук определённо проиграл, проиграл, даже не начав. Лето над ним издевается, или это в воздух попало что-то запрещённое, но в один из дней лейбл ставит двух из семи артистов в пару. Имеется ввиду, дуэт. Имеется ввиду, чтобы песню петь, а не всякое такое, о чём Чонгук успел подумать, когда ему сообщили, что им с Ви предстоит совместно записать трек. Помпеи не сгорели, они просто поменяли местоположение. Внутри Чонгука им, очевидно, горится недурно. Дурно самому Чонгуку. Дурно, больно, страшно, обжигающе-горячо и... радостно. Петь с Ви. Только вдвоём. Баритон и тенор. Спичка и чертов порох. У брюнета внезапное предчувствие, что что-то будет. Доживёт, возможно. Переживёт - вряд ли. Что-то пошло не так с самого начала. Руки тряслись так сильно, даже в самый первый раз такого не было; голос звенел надтреснуто, о чистоте его не было и речи. Чонгук был взволнован до потных ладошек, до пересохшего горла, и волнение это неприятно выкручивало в животе, сбивая дыхание, отбивая напрочь желание петь. Поняли. Простили. Сославшись на плохое самочувствие артиста, решили перенести. Только сам Чонгук всегда ответственно относился к своей работе, не давал себе спуску ни в чëм. Оттого он остаётся до поздней ночи, снова и снова прогоняет свою партию в песне. Не получается. Кулаки сжимаются, а в уголках глаз уже заметно скапливаются следы обиды и злости на самого себя. Он должен справиться. Нельзя подвести ребят, нельзя подвести Ви. Чонгук устало растирает сонные глаза, делает глоток воды, прочищает горло. Пробует вновь. Чего-чего, а упорства ему не занимать. Расстраивается, не понимая причины своей неудачи. Песня сложная, но сколько их было за эти годы! Что же именно эта ему не даётся? Снимает наушники, барабанит пальцами по стойке с микрофоном. Думает. Решается. Ставит мелодию с самого начала. Прикрывает веки, делает короткий вздох. И поёт... Поёт куплет, припев, ещё куплет, свой и Ви, поёт не голосом - душой. Прямо сейчас у него перед глазами - не стадионы, не концертные залы с многомиллионной публикой - нет. Чонгук представляет одного - единственного слушателя и зрителя, и в каждую строчку вкладывает по кусочку своей любви. Взрывается самыми яркими чувствами. Затихает. На финальных нотах выдыхает отчаянно, всё ещё не открывая глаз, пребывая в придуманном мире: - Вы мне нравитесь, Ви, я в Вас влюблëн... Чувствует себя совершенно пустым. Признание осталось неуслышанным. Чонгук впопыхах кое-как хватает раскиданные по студии рюкзак с телефоном и панамку со звёздочкой, и уходит, тяжело протаптывая ботинками путь в свою одинокую реальность. Не замечает направленный ему в спину влажный золотой взгляд коллеги по вокалу, не догадывается, что был всё это время не один. Чонгук никогда не был один. Его одиночество - им самим и создано. О чувствах можно сказать тысячами разных способов: словами, касаниями, взглядами... Или просто дышать одним воздухом с человеком, ничего более не требуя и не желая. Ведь если прогнали, если ненавидят, то остаётся только отпустить. Уметь отпускать - ещё один способ сказать "люблю". Ви почти отпустил. Но вот пришёл Чонгук и своими словами ковырнул поджившие раны, пустил свежую кровь. Мучил столько времени, сводил с ума и являлся в кошмарах, но стоило немного прийти в себя - добил окончательно. Ви не знает, плачет ли он сейчас от счастья или от злости, ведь его чистая любовь давно перестала быть таковой, впустив в себя горькие корни ядовитой ненависти. Парень задыхается, смеётся, плачет. Оседая на пол, сокрушенно качает головой. Угольные глаза прожгли его с первой минуты, он тогда уже понял, что спастись от них нельзя. Только в них, если примут. Не приняли. Оттолкнули. Выедающей нутро болью - вот чем является для Ви его к Чонгуку любовь. Долгие месяцы громких и тихих слез в подушку, сотни запретов, предназначенных самому себе. Не смотри, не смотри, не смотри на него! Как по итогу - непобедимая ирония. Чонгук ненавидел, но полюбил. Ви любил, но возненавидел. Извечная людская привычка - усложнять там, где просто, помирать от несвоевременности, когда всё должно было быть хорошо. Бежать за ним вдогонку, кричать "остановись"? Если только "остановись, не люби". Принять того, кто первые, самые чистые порывы твоей души обратил безжалостно в дым - для подобного не у каждого найдутся силы. Ви идёт до общежития пешком, беззаботно сбросив с уставших стоп сандалии. Почему чувства нельзя снять, как обувь, освободиться, когда захочешь? Не жалеть ни о чём, никого не жалеть. Себя - в первую очередь. Поётся почему-то только партия Чонгука из новой песни. Слышится почему-то только: "Ви, я в Вас влюблëн".