Hands in ashes, lips upon your lips, eyes at the ceiling.

серёжа бегает глазами, оглядывая такой интересный потолок и туалетные кабинки позади вани, в которых очень подозрительно что-то шуршит. освобождённый из власти тумана и какого-то влечения, пешков чётко слышит: «ну, че они делают?» и более злое: «да завали ты ебало». ваня прикусывает щёку, тоже прислушиваясь с явным недовольством. цокнув, он жестом приказывает серёже стоять на месте, на цыпочках направляясь к единственной закрытой кабинке. «ваня дипинс крадётся к туалету» — слишком увлекательно за этим наблюдать, чтобы серёжа возмутился на явный приказ и сделал ровным счётом наоборот. — на выход, — бессмертных, не церемонясь, дёргает на себя незапертую дверь, впуская в помещение возмущённые возгласы: — че, охуел? оттуда высовывается веснушчатая физиономия, подозрительно похожая на ванину (серёжа видел какие-то точки веснушек у него на лице, похожие больше, правда, на прыщи) и подмигивает беспомощно озиравшемуся в попытке принять решение пешкову. — парни, без скандала. десять косарей, — он вытаскивает из кармана две бумажки, небрежно кидая их «веснушке», — купите водки или что хотите, скажите, что от дипинса. и не пускайте никого. парень миг разглядывает купюры на свет и, порозовев, хлопает отстранившегося ваню по спине. за ним выходит друг («гот, ебать» — думает пешков, оглядывая чёрные волосы до лопаток), и оба быстро пятятся к двери. второй подозрительно поспешно оправляет штаны. — куда, — бессмертных хватает бочком пробирающегося за ними серёжу, который, наконец, составил в голове план идеального побега, за локоть. — я, блять, плинтус! — визжит парень, отчаянно пытавшийся слиться с дружным дуэтом, с осторожной улыбкой покинувшим скромную компанию. скромная компания в лице вани с недовольным лицом тащит серёжу к зеркалу. «ты — садист». не обращая внимания на новую информацию о себе, которая никогда тайной ни для кого не была, бессмертных поставил серёжу перед раковиной и указал на отражение. — что видишь? — одну красивую рожу и одну охуевшую. серёжа надувает губы, решая для своей же безопасности не добавлять, что наглой роже вмазать бы по роже, а то строит из себя непонятно кого. рожа оскорбилась. — а я вижу шлюху в недопустимой одежде и адекватного молодого человека. — спасибо, знал, что заценишь мой образ. правда, он добавляет адекватности на вид? о том, что это всё — одежда амины, в которую он еле влез, серёжа умолчал. и так джинсы трут ляшки. пусть ваня знает, что не один тут… ну, такой. да, такой. и никакой другой. у пришедшего к умному заключению пешкова прорезается улыбка. — ты считаешь, я — шлюха? — бессмертных опять щиплет парня за локоть, намереваясь, похоже, окончательно оторвать кусочки и продать на чёрном рынке. — я не заглядываю к людям в кабинки. — а я не сосусь с другом на виду у всех, — серёжа замолк. возразить было нечего, кроме как сказать правду, но она слишком дикая. — рассказывай. — что? — пешков с тоской косится на дверь, которая будто за тысячу километров и совершенно недоступна. — зачем вы это делали, — бессмертных поправляет свободной рукой чёлку, не позволяя себе выглядеть «как шлюха», даже при разговоре с мелким. мелкий внезапно нашёл себе увлекательное занятие, состоящее в разглядывании паука на стене и расчётам, через сколько тот доползет до потолка. он скользит глазами по плитке, пытаясь не обращать внимания на пыхтящего и сопящего рядом парня. пыхтящий и сопящий обращать внимание на себя хотел. — да отста-ань, — серёжа чуть ли не стонет, сбрасывая с себя ванину руку. стадия «рожа оскорбилась» перешла на новый уровень: «рожа включила режим похуизма и решила доебаться». — а хорошо целуется? — обычно, — не добавлять же, что раньше только маму целовал, и то редко. с кем ему сравнивать? бессмертных подступает ближе, заставляя пятиться к стене. — по-дружески обычно, да? серёжа кивает, отступая под танковым напором. — у нас в россии же каждый день в туалетах мальчики целуются, — отступать стало некуда, лопатки больно уперлись в стену. — че ты привязался? да мне похуй, что ты там какая-то важная хуйня, и тебе противно от подобного. иди к своей девушке, понял? а он меня учил просто, я не виноват, что не сосался ни с кем ни разу, — пешков конкретно психанул, пытаясь вырваться из ставшего резко-неприятным общества. — а что же ты его-то попросил, а не девушку, которая у вас в компании? вы же встречаетесь? ей не будет противно, если я сделаю так? — ванин шёпот слишком тихо-заманчивый, чтобы ему доверять. и серёжа абсолютно не доверяет. и продолжает не доверять, когда бессмертных близко так наклоняется и очень настойчиво целует, мгновенно приоткрывая губы. у серёжи закрытые глаза больше зажмуриваются, и он не находит в себе сил оттолкнуть, накричать, завалить расспросами. доверяй, но проверяй. он проверяет свои ощущения, пока ему все нравится. почему. если коля — агрессия, вишня и, определенно, только дружба, то ваня — самоуверенность, резкий, не подходящий к его образу, запах табака и челка, спадающая на глаза теперь и серёже. — дипинс, иди-ка ты на хуй — шепчет тихо, чувствуя себя героиней смазливых девчачьих книжек. принц на белом коне, дипинсом именуемый, внимания на реплику не обращает, продолжая скулы целовать, оставляя следы от маленьких укусов. когда дверь хлопает, оба, даже бессмертных, чересчур пьяно-увлечённый процессом, чуть ли не подрываются, одновременно произнося «да вы заебали». — ой, я помешала, — такое жалобно-радостное утверждение. серёже, у которого ванина спина весь обзор загородила, этот голос кажется знакомым очень. — свали. это мужской туалет. повесь там табличку «закрыто навсегда» нахуй. ваня, не церемонясь, отходит от пешкова, открывая обзор на покрасневшую, подмигнувшую впрочем, подругу, и выталкивает её за дверь, закрываясь на замок. как же некстати в этом клубе замки на дверях туалета сделали. вот после этого пешкову совсем неуютно стало: один, наедине с ваней, который ещё и с ухмылкой многообещающей ближе подходит. очень хочется свалить-свалить-свалить. не так представлялся первый поцелуй, ох не так. хотя б с девушкой на лавочке, а не с ваней в клубе. сука, преследуют серёжу туалеты. — ну. я лучше твоего блондинистого целуюсь? — серёжа моргает, не понимая суть вопроса. ты всё делаешь, чтобы доказать что-то? — ну-у, наверное… — уловив взгляд зловещий, заверещал: — не знаю! у меня не так много опыта было! — ага, — тянет бессмертных, складывая руки на груди и напротив парня, словно памятник самому себе, становясь, — как же тебя удивить-то? у серёжи одна мысль на языке крутится, и такой сейчас повод удобный, чтобы ляпнуть что-то тупое, а потом списать на бред неосознающего реальность долбоёба. — ха, — нервно выдавливает, — отсоси, — и краснеет сразу, зная, что ванина гордость ему не позволит. пешков всегда отказывался понимать, почему многие по-дружески на такое не соглашаются. если бы коля предложил — серёжа согласился бы наверное. если ему кто-то перед этим мастер-класс показал подробный, а ваня, по скромному мнению подростка, — кандидат в учителя прекрасный. он путается в мыслях и на задумчивого бессмертных глядит тупо. — на отсос не согласен, — решает, подходя ближе, — но целоваться научу. хули нет, помощь все же, — «и эва свалила, а эта чёртова тактильность мозги ебет» проглатывается уже в себя. — скажешь кому-то — убью. — прям убьёшь? — спросишь у лины при встрече, как её вова спасал, когда она ему рассказала… кое-что. у пешкова, кажется, капля пота по виску скатилась, такая же, как он, испуганная.

***

— ну? — лебедев хватает девушку за рукав, неосознанно комкая ткань, — ты же пойдёшь? — трус, блин. ладно, я. — и куда вы собрались, подозрительно собравшись у мужского туалета? — сзади слышится довольный голос, впервые за весь вечер здесь. — о, вадюшка, — амина, уже занеся руку над ручкой, на друга оборачивается, оценивая внешний вид, — где был? — смотрел обстановку у бара, — вадя подходит со слишком важным видом, но после колиного приветственного тычка в бок ойкает и расслабляется, — все, как обычно — дорого и невкусно. мне дали попробовать. так что тут? — мы дипинса с серёжей сводим, — доверительным шепотом произносит мирзоева, по сторонам оглядываясь на всякий случай. — а, — на этом мысль вадима закончилась, оставив бедного, до этого ни о чем не знающего парня наблюдать за девушкой, что скользнула внутрь туалета. — простите… — приглушено слышится сразу, и она пулей вылетает оттуда. вдогонку раздаётся щелчок замка. — тебя там под зад пнули? — улыбаясь, спрашивает коля, придерживая изумленную, чуть не пролетевшую мимо амину за руку. — они там… целовались походу. я захожу, а они, как ужаленные, подпрыгнули. — о, — вадя продолжал удивлять всех своими отупевшими умственными способностями. — о, — коля недалеко ушёл. — пошли выпьем. в такой вечер необходимо успокоить нервы, — предложение мирзоевой было негласно одобрено, под «платит вадя».

***

— а ты уверен? — серёжа смотрит опасливо, по-прежнему опираясь лопатками на стену и чувствуя себя дико дискомфортно. — не один ты с друзьями учишься. эвелина была прекрасной в таком плане, — кажется, ваня раскрыл серёже какую-то тайну. по крайнем мере, теперь он знает чуть больше, чем «ваня бессмертных, люблю водку и хамить». ваня рядом стоит, отвлёкшись на сообщения, и пешков, возможно, даже позлорадствовал бы, что самого кумира перед собой видит таким расслабленно-красивым, но сейчас думать совсем не хочет. хочет вздыхать каждую секунду, пока прямо перед тобой ставят жидкое мыло для рук и салфетки, нагло украденные из одной кабинки, жестко и матно ругаясь на продавцов таких некачественных товаров. ваня слишком брезглив, даже не стесняется показывать это. обидеть может? плевать. он вообще много чего хочет показать, чтобы серёжа от него побежал, сломя голову. не нужны такие люди в его жизни. но повременит с этим, ибо свои чёртовы обещания, данные в пьяном угаре, выполнять привык. любые. пальцами пару раз по щекам проходит и примеряется, с какой стороны красного пешкова чмокнуть. у серёжи даже возражений нет, когда его пальцы, шустро в волосы чужие забравшиеся, отталкивают. у серёжи перед глазами звездочки, а на губах — чужие мокрые губы, потому что его целуют с открытым ртом впервые в жизни. впервые в его жизни, ибо с колей было не так. коля — страх быть застуканным. коля — дружба. ваня — валить-и-забирать. они вдвоём здесь, в запертом туалете, за дверью которого друзья стоят, и, наверняка, тут вообще есть камеры. адреналин в кровь ударяет не хуже наркотика, и у парня само срывается тихое, когда ваня отстраняется на передышку и в зеркало глянуть на внешний вид: — спасибо, че. но остаётся без внимания, вроде, да и пешков забывает сразу. а у вани ноль эмоций. не чувствует ничего. лишь чувство выполненного долга. у него перед глазами картина, что даже во снах предстать не могла: ваня бессмертных с идеальной укладкой и ничуть не смущенным выражением лица оправляет кофту, глядя в зеркало, и поджимает покрасневшие от усердия (серёжиного) губы. пусть ване и противно. а серёжа теперь на звание «лучший целовальщик» может претендовать. всё-таки правда — всё приходит с опытом.

***

— интересно, что там? — произносит коля, наклоняясь ближе к друзьям и перегаром воняя на пятнадцать километров от клуба. — ебутся, — вставляет амина, брезгливо отстраняясь. лебедев — единственный уже вдребезги пьяный в их компании, вадю по количеству выпивки давно обогнав. о том, что этот самый вадя его домой будет тащить, коля как-то не думал. — смотрите, — указывает рукой вбок, чуть со стула не падая, — на нас та баба смотрит. когда друзья разобрали слова в пьяном возгласе и повернулись, там уже не было никого. на колин бред и глюки списать было проще, чем расспрашивать уже забывшего об этом друга.

***

бессмертных суёт руки под ледяную воду, смывая с себя чужие мимолётные прикосновения, когда серёжа мычал, что воздуха не хватает, и он умрёт сейчас. и на серёжу, до сих пор стоявшего у стены, как будто липучками прилепили, брызгает. — ты же сдох, надеюсь? тот бормочет что-то, поднимаясь и натягивая на себя гримасу вселенской печали. говорить неохота. стыдно. это он, впрочем, озвучивает. — не стыдись, моя инициатива же, — ваня глаза закатывает, реально проблемы не видя, и лениво вытирает руки об одежду, ибо все полотенца на губы потратил. ещё и мыло почти всё вылил. — пошли, твоих найдём. домой вас развезу. — а мы же вместе ночуем щас, — задумчиво произносит вслед ваниной спине, но опоминается сразу и бросается следом. все люди, волей случая оказавшиеся в клубе, запивая горе или радость, увидев очень интересную сцену, были, наверное, в шоке, когда провожали взглядом шпалу в окружении полупьяных подростков к двери. хотя никто даже не смотрел. лишь бармен, которому вручили больше его годовой зарплаты, кажется.

***

колю угомонить оказалось непросто, но когда ваня в сердцах пообещал ему купить всё, что тот захочет, лебедев умолк, на заднем сидении скромно размышляя, что лучше попросить: машину или сто десять литров водки. когда бессмертных руку рядом с серёжиным бедром, что на переднем сидении опять устроился, кладёт по-собственнически, но как бы случайно, ни у кого даже вопросов не возникает. амина лишь в окно смотрит, переосмысливая все смыслы жизни, а вадя трясёт её за плечо, весьма настойчиво тыкая пальцем в серёжино сидение.