Hands in ashes, lips upon your lips, eyes at the ceiling.

коляска друг смотри коля спустя пару минут, словно решался, скидывает фотку. на руке уже проявляется кровью неглубокое «ами», и серёжа даже крутит у виска пальцем, благо на него никто вокруг не обращает внимания.

дебил

зачем

коляска это показывает мою любовь к ней серый……

че не дорезал до конца тогда?

серёжа злится, потому что такой любви не понимает, потому что у коли с аминой вроде что-то получаться начало за те дни, пока он их не видел. бросает: «обработай», не читая пришедшие, может, обидчивые, сообщения. жалеть? за что? режутся слабые. слабые влюблённые дурачки. сильные уходят из дома в дождь, чтобы провести время одному. — молодой человек, — его трогают за плечо, мягко разворачивая от окна в мелких каплях дождя, — мы закрываемся. прошу покинуть заведение. у девушки очень миловидное лицо, чём-то напоминающее эвелину. она могла быть, возможно, даже идеалом для пешкова, если, конечно, тех минут в злосчастном клубе хватило, чтобы рассмотреть её по правде красивые, но усталые глаза. а ведь больше они и не виделись. наверное, это к лучшему. серёжа нехотя вспоминает об оплате и еле как наскребает нужную сумму, где выходит целых пятьсот рублей за несчастное, но огромное и очень вкусное кофе и мега-шоколадное пирожное, которым он заел все переживания. тревожно на душе, когда выходит из столько уютного места. дождь не усилился, но и не прекратился, маленькими, противными капельками залезая под воротник. до дома ровно час, до вади, наверное, столько же. парень не считает, поэтому плюёт на надвигающуюся ночь и сворачивает в парк, куда направлялся изначально. по дороге перешагивает все собирающиеся лужи намокшими тряпочными кроссовками. до парка в несколько раз меньше часа — ровно тридцать метров, которые парень растягивает в сто, потому что ту большую лужу перед входом просто переступить представлялось очень сложным. на моменте её аккуратного обхода в кармане начинает вибрировать вызов, на что серёжа чуть не спотыкается от неожиданности, потому что, вроде, поставил же режим беззвучно сразу после колиных сообщений. — бля-я, — встречает собеседника возглас от осмотра обуви, ставшей из цветной промокшей и серой. — гуляешь? мы думали, ты дома уже, — отчитывает вадя по ту сторону телефона. — когда домой? — переходит на деловой тон, — амина приготовила котлетки, твои любимые, — нежно-нежно-нежно. — я сегодня не приду. не объясняет. зачем? отключается. вадя по-прежнему считает его маленьким ребенком, не способным приготовить себе поесть или даже погулять после девяти. сереже хватило мамы, до осознанного возраста не дававшей свободы действия. теперь он точно попробует все, благо вот в том киоске у входа недовольная ночной сменой женщина ничего не спрашивает, когда ей в окошко умоляюще произносят: «самую дешевую электронку, пожалуйста». привычку курить не поддерживал никто из знакомых, хоть кудрявый и возмущался: «у меня дед до ста лет дожил, хотя курил каждый день». никакого деда, конечно, нет, но кто об этом знает. только коля, который для вида постоянно орал: «как детям продают, блин, это все», но после, оглядываясь по сторонам, шепотом выведывал, откуда всё это добро, прибавляющееся на сережиных полках. настроение испортилось сильнее, хотя казалось, уже некуда. капли мгновенно рассеивали дым изо рта (очень странного вкуса, недаром стоило рублей двести), заставляли руки покрываться мурашками от холода, и плюнув, уже в прямом смысле, пешков поплёлся вглубь аллеи, надеясь на густую крону над головой, что спасёт от порядком доставшего холода и дождя.

***

о ване не вспоминал никто, не звонил и не спрашивал, когда придет на котлетки. после побега из славиной машины он ещё час проболтался возле витрин, с нацепленной маской презрения оглядывая ценники, хотя внутри просто кипело негодование от, например, воды за триста, мать его, рублей. она из слёз единорога что ли? вспомнив, что в москве самые охуевшие продавцы, он грустно развернулся и, увидев красный светофор прямо перед собой, спешно огляделся. вряд ли кому-то было дело до пробегающего пустую зебру на красный силуэта, но ваня на всякий случай поднял ворот повыше. ни машин, ни прохожих — только холод-холод-холод. холод внутри. маленький чёрный, конечно, зонтик вовремя нашелся в бездонных карманах, где сначала нащупалось абсолютно всё, вплоть до старых семечек, купленных ещё в прошлом году. подёргав его за спицы, бессмертных обнаружил полное нежелание раскрываться и защищать хозяина. несчастный предмет полетел в урну. он очень смутно помнил места, где ночью освещались почти все участки и не было пьяных, отмечающих шестую годовщину троюродной прабабушки. и не особо хотелось быть первой, выдающейся «некультурщиной», но бутылку дорогущего вина по адекватной для него цене зачем-то купил в круглосуточной пятерочке, попросив там же и открыть. оперевшись на кассу в ожидании, ваня загуглил: «куда пойти в мск». название постоянного и очень популярного места посещения, в котором часто тусовались его друзья, и сейчас был слава, помнил наизусть и сразу отмёл. — вот тут нормально? — громко спросил у дремавшей на ходу кассирши в возрасте, разворачивая телефон к её лицу. — культурно, культурно там… — зевнула та, даже не глянув на экран, — иди домой, мальчик, авось перестанешь убегать по ночам. «мальчик» косо посмотрел, подхватил бутылку и поспешил к выходу, пока никто не додумался хотя бы спросить паспорт, благополучно и очень удобно лежащий дома, на полу возле панорамного окна.

***

— ко-оль, — ноет пешков уже пять минут, прохаживаясь вокруг огромного старого дуба, — прости, прости, — слышится шебуршание, и звук меняется. лебедев догадался поставить на громкую, чтобы свидетелей извинений было больше. — коля, — сразу меняет интонацию, услышав эти звуки, — а как там твоя аминушка на руках? громкую связь сразу убирают. — я тебя прощаю, — чуть поспешней, чем хотелось, бросает друг и понижает голос, — я тебе по секрету, хуйло мелкое, а ты… — он быстро улыбается ваде и сваливает в отдельную комнату от греха подальше, зажимая трубку между рукой и ухом. — по секрету всему свету, знаешь? — вытаскивает серёжа чью-то цитату из уголков памяти, — мне правда интересно. ты никогда не резался, если мне не изменяет память. как ощущения? — болит. — удивительно. слова больше не находятся, и пешков опирается на несчастное дерево, поочередно вытягивая и сгибая гудящие ноги. поддержать разговор не обязательно — коля тот, с кем комфортно чаще помолчать, чем слушать бесконечные истории и приколы. режутся слабые. серёжа будет повторять это себе постоянно. в его окружении не было таких людей. или просто они умели вовремя держать язык за зубами. — не, в пизду, — сообщает, чувствуя, как на макушку начинает капать с утроенной силой, когда встал под широкие листья, — не люблю дождь. коля хихикает. — романтично это, не понимаешь просто. вот будешь в отношениях, сам попрешься гулять в такую погоду со своей половинкой. — когда это ты таким стал? сам амине уже сколько не признаешься? ссыкло. — поживём — увидим, — загадочно сообщает тот. чёрт бы побрал его ужасную привычку останавливать на самом интересном. ноги подогнулись от неудобной позы. оказывается, серёжа так и стоит на месте, очень неудобно повернув коленку. промокшая лавочка напротив — спасение, правда, непонятно, почему нельзя было раньше на неё приземлиться. пешков не менее мокрый.

***

«мы пьём в парке вдвоём, скоро умрём». забив странную, короткую, только что навеянную обстановкой строчку в заметки, ваня уныло оглядывает асфальтированную дорожку рядом с собой. стоя на траве понимает — всегда было все, кроме компании.

вов зырь мб из этого песню ебнуть?

вова. ты же про лину хотел когда-то я занят не умирай иногда Ваню бесит все. в особенности — нежелание друзей уделять время одинокому музыканту, подозрительно шатающемуся между деревьев с бутылкой, торчащей из подмышки. кажется, полночь. на 23:59:55 телефон погас, не включаясь после аж трех безуспешных попыток оживить. — ну, хоть до двенадцати дотянул бы, — бессмертных небрежно засовывает гаджет в задний карман. ведь только хотел приписать «курим марихуану, не залечивая раны». рифмохуёт. даже телефон не выдержал такой мозгоебли.

***

— потом мина сказала, что хочет с тобой переспать, — таких громких откровений новый парк ещё не знал и возмущенно швырнул в пешкова листьями. — да ты че, — на громкой связи раздалось шуршание. воображение услужливо нарисовало свалившегося с кровати колю, что внимательно выслушивал пересказ прошлой ночи, проведенной им в ванне. — зря я ушёл, получается. ну, сорян, меня штырило сильно, — добавляет глухо. — стой, очкарик идёт. коля накидывает на голову одеяло, забираясь под него с ногами. Сжавшись как можно сильнее, просто надеется, что выглядит со стороны эдаким мобильным комочком пыли. шаги остановились в коридоре. вадя прислушивался к нарушениям негласного режима сна в квартире. хлопнула дверь в ванную. — когда ты кого боялся? — хмыкнул серёжа, аккуратно ложась на сиденье лавочки и закидывая ноги на спинку. спине стало мокро и холодно. лучшей идеей было пойти вечером на улицу. да не вечер — ночь. час-час-час. — да прикинь, он сегодня за ужином спросил, хуль я в худи в такую жару, — шёпотом пожаловался друг. — зря ты не пришел, котлеты были м-м… амина — мастерица моя. о, опять идёт, — в трубке шуршит, и звонок обрывается. гудки выбивают дробью «ты один». «один». — ну драму такую устроил, — произносит серёжа уже в тишину, догадываясь, что друга сейчас допрашивают далеко, в сухом, теплом и родном доме. стало грустно. ноги затекли, и парень уже всерьез задумывается о конце гулянок. в свою всё чаще пустующую квартирку вернуться не помешало бы. он изворачивается, морщась от прилипшей к спине ткани, и начинает неуклюже шариться продрогшими пальцами в джинсах, отыскивая ключи. их звон успокаивал, изгибы металла холодили кожу. он перебирал их, когда было грустно или неспокойно. под руку попадается обёртка от жвачки, запутанные до сих пор наушники, какая-то бумажка. записка, которую ваня передал от эвелины. серёжа бросает её в сторону урны, чтобы не натыкаться взглядом на ровные строчки. та не долетает, промокшим обрывком падая под скамейку. намёка на связку из двух ключей и тупого брелка за тридцать рублей нет. пешков закрывает голову руками, насколько это возможно в лежачем положении. в памяти всплывает стол в коридоре квартиры вадима, где рядом с пачкой колиных сигарет, спрятанных под кепкой от вади, и давно засохшей веточкой вербы мирно сверкает ключ от нижнего и верхнего замка.

чееееел спишь? глянь в коридоре ключи мои есть нет?

парень закусывает губу. теплится последняя надежда на волшебное появление феи-крестной, что подхватит на свою карету и унесёт далеко, в бар, например. напиться и падать бы. он в шреке такое видел. коляска я тебе не тупой там на кухне свет горит и кто-то есть хошь приходи, но пиздюлей отхватишь и вообще почти час ночи, пошел на хуй какие там стадии принятия были? ему рассказывали в школе. отрицание, гнев, торг… у серёжи — все сразу, и он даже не отвечает, как обычно обычно резко, на посыл куда подальше. вырывается истерический смешок. в контактах только пять номеров, из которых используются активно только два. вадя, амина, коля, мама и «странный чел». пешков напрягает память, силясь сквозь усталость вспомнить, что за чел и почему странный. ах, да, шпала в черной маске априори не может быть «обычным челом». маме звонить совсем не хочется. она сейчас точно спит в другом городе. да уже максимально по-ху-ю. хоть бате на небо позвонит. без б. серёжа решительно нажимает на вызов, внутри надеясь, что ваня сейчас сидит в теплой, сука, ванне, возьмет мокрыми пальцами телефон, уронит в теплую, блять, воду и умрет от удара током. — да? — привет, — серёжа опирается о спинку лавочки, — я понимаю, я тебе противен, но пустишь пожить на одну ночку? — боже, это опять ты… м-м, где ты сейчас? — у бессмертных голос хриплый, точно как у серёжи был, когда он ангину в восьмом классе подхватил. у этого недо-мафиози с коллекцией чёрных масок всегда голос меняется. — ну, я не знаю, я в этом районе второй раз. тут парк какой-то, вон, вижу, алкаш с бутылкой ходит недалеко, кстати, если тебе это поможет, — серёжа оглядывает мужика, бродящего между деревьями. — сочувствую. и сбрасывает. просто, не удосуживаясь даже послать бедного, кудрявого и очень заебанного мальчишку. вдобавок ко всему, начинает болеть голова. пешков вспоминает, что у вани дома есть кулер, о чем его просветили этим утром, и совсем киснет. кажется, пора ночевать прямо тут. благо дождь закончился, хотя казалось — ни конца, ни края ему не будет. капюшон мягкий, как подушка почти, да и рассвет скоро. светлеет рано, всего лишь ещё тройку-четвёрку часов. он закидывает руки за голову и прикрывает глаза, погружаясь в мгновенную, измученную дрему. перед глазами возникает приятная картинка, где все мечты и люди из жизни пешкова воплощены в реальность. даже эвелина где-то там, на горизонте, мелькает, грозя маленькими кулачками и выкрикивая ругательства. его тыкают в оголившийся живот. — бля, атака со всех сторон! — вопит, выныривая из фантазий, сжимается и широко раскрывает мутные глаза. раздается хриплый, тихий и слишком знакомо-язвительный смешок. — сидишь? — ваня присаживается рядом, брезгливо натянув край короткой куртки ниже. откуда он возник, серёжа не понимает, списывая все на, например, кому. наверняка, его нашли добрые люди, замерзшего насмерть, отвезли куда надо, и сейчас он лежит весь в трубочках и видит пятый сон. — стою, — и правда встает, но бессмертных тянет обратно. слишком ты, педик с обложек пабликов, реален, чтобы быть моей мечтой. — дрожишь весь, куда собрался? — да хули ты забыл тут, я домой хочу, — у серёжи голос срывается, руку отталкивает, благо ваня сам быстро отпускает рукав. — эй, ты бредишь? я тебя разбудил? слышь, мелкий, только попробуй тут подохнуть, я в жизни не откуплюсь же. пешков складывает руки на груди, хмуро осознавая, что он никуда не переместился, ваня — всё тот же самовлюблённый хуесос, а мокрая спина даёт о себе знать. пробило на нервный озноб. — тебя некому забрать? — странный вопрос. пешков сам как-то обмолвился, что живёт не с мамой и всегда ходит на своих двоих. коля пытался сдать на права не раз, но для храбрости выпивал немного. а потом ещё. и когда не сдавал, тоже пил. поэтому жил у вади, пинал хуи и сережины тапки по всей квартире, и решительно не принимал взгляды родителей на будущее. — тебе грустно? — встретив в ответ многозначительное молчание, продолжил ваня чреду глупых предположений. — это допрос, — серёжу запутали совсем. — иди на хуй. бессмертных покивал, помотал согнутой в колене ногой и посмотрел наверх, ожидая знак свыше. наверху молчали, свалив на нос пару тяжёлых капель. — ты едешь со мной. — ха! — чётко и, возможно, чуть резче, чем надо, восклицает парень. — забыл, что меня послал уже несколько раз? — м-м-м… — протягивает, походу, излюбленную букву ваня и моргает. серёжа косит на него взгляд. в руках бессмертных крутит пустую бутылку с той биркой, которую все лишь в рекламе могли видеть, а проходя мимо — изумляться ценнику. — так это ты там в деревьях гулял, — соображает пешков. — а я смотрю и думаю, алкаш какой-то, может, друзей, с кем погулять, у него нет, даже жаль немного стало, — поливать грязью, накопившейся в душе, — определённо лучшее, что можно придумать в серёжиной жизни. — я не отказываюсь от своих слов. ты просто не понимаешь. и я не так напиваюсь, как некоторые, которые в первый раз пробуют алко, — правда, у вани слишком речь чёткая, но тихая. на всех алкоголь по разному влияет. ваня под ним точно добрее и мягче становится. или разумнее. или серёжа ничего не понимает в жизни, потому что на него даже не смотрят, уткнув взгляд в свои руки. на такие руки и серёжа бы посмотрел подольше, но не сейчас, когда все его действия могут воспринять, как совращение. минимум — после того, как услышит: «давай разъясним. то, что было вчера — запомним. это не на пьяную голову, и имеет огромное значение. останься». в мечтах, маленький, влюбленный, запутавшийся мальчик, в мечтах. — ну так? не воспользоваться таким состоянием и не надавить на жалость (которая у бессмертных отсутствует обычно), было бы странно. внутренне надеясь и скрещивая пальцы за то, чтобы утром проснуться раньше вани, перевернуть его квартиру вверх дном и уехать за ключами, не натыкаясь опять на заебавшую фигуру, пешков бросает: — ну, поехали, — будто делает одолжение. — не начинай с «ну», неприлично. я вызову такси, — а я уж подумал, что алкоголь совсем уничтожил прежнего дипинса. — поздней ночью у бара, — младший заканчивает строчку песни, — тебя подвезу-ут за смазливое ебало… как твоё, — добавляет едко. издеваться понравилось. странно, как ему ещё не навешали за такое. может, ваня даже не слышит ничего. может, он оглох. может, ненависть вскружила голову. — ой, бля, быстрее, — серёжа хватается за стрельнувшие болью виски. а вот его огромная доза алко до сих пор не вышла из организма без последствий, хоть и было это, кажется, нереально давно. — курить — не круто, — ваня указывает рукой на торчащую из кармана электронку. — на хуй иди, — серёжа суёт её глубже. не говорить же, что последние деньги на неё спустил, хоть и дешёвая самая. — ну-ка, какая там тачка за нами приехала? небось, супер люкс заказал? а сколько ехать? ты где живешь? — водитель едет уже, пошли. такой супер люкс — охуеешь, — после этих слов становится совсем капельку не по себе. уже привычное «на хуй иди» почему-то не хочет произноситься.