Кто на новенького? Новенький на вас!

О чем я только думал, когда предложил Давиду раздеться? Я знаю о чем. Мне было интересно. Он будто свет, а я – тьма. И когда я увидел его тело, такое идеально-спортивное для своего возраста, у меня возникло желание прикоснуться к нему. Будто я испачкаю его душу своими руками, пусть даже моя кожа куда бледнее, чем его. А Давид хорошо загорел за лето, хотя и заметно, что загар это скорее следствие, и он не ставил перед собой такую задачу, так как видно, что руки более темного цвета (скорее золотистого). Я чувствовал что, касаясь его, оставляю след черной краской, будто он статуя из мрамора, а я лишь черная жижа. Ему наверняка странно чувствовать мои прикосновения, он даже напрягся. Но во мне появилась такое радостное чувство, будто я оскверняю что-то священное. Наверное, глупое ощущение, но я не лелею иллюзий на свой счет, я – грязь. За то время, что я знаю Давида, он показал себя только с хорошей стороны, я не заметил в нем фальши или лжи, те самые отвратительные качества в человеке, которые меня бесят. Можно сказать у меня сложилось положительное мнение о нем, и испачкать… Такое жгучее желание испачкать его. Сделать его таким же, как я. Исправить его характер, будто мне от этого легче будет. Но я так явственно вижу следы от своих рук на его торсе, что эта мысль кажется вполне реальной, осуществимой. Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, к чему собственно веду, и что творю. И впервые за все время ощущаю страх, он внутри меня зарождается, как цветок, такой маленький и красный. Его бутон раскрывается во мне, пока медленно поднимаю голову, чтобы посмотреть на Давида. Я вижу его напряженный взгляд, будто внутри него борется свет и тьма, и на мое счастье побеждает добро. Он отталкивает мои руки от себя и тяжело дышит, будто это движение стоило ему всех моральных сил. После этого я чувствую себя ужасно, будто сделал что-то настолько отвратительное, что сравнялся с матерью в своем поведении. Мне дурно от себя и так хочется извиниться, наверное, впервые в жизни не перед своей бабушкой… Слова извинения сорвались с губ достаточно легко, но вот на душе остался шрам, что я сделал что-то непоправимое и нехорошее. С этого дня я все больше сближался с Давидом. Наше общение было куцым со стороны, но в целом я ощущал себя счастливым, что меня слушают, и я могу перед кем-то раскрыться. Мы разговаривали о разном, я даже рассказал Давиду о смерти своего отца, хоть и без красок. После моих слов он обнял меня и какое-то время так сидел, а я… я не плакал, нет. Я просто чувствовал, что вот сейчас-сейчас, еще немного и буду реветь во весь голос, но этого не произошло. Парень обнимал меня за плечи, а я понимал это ощущение единения с кем-то на ментальном уровне для меня ни с чем несравнимо. Ведь одиночество – это хорошо, но только тогда, когда ты сам его выбрал, а если его навязали – это ад. И просто от того, что этот парень рядом и не требует от меня ничего взамен – мне хорошо. Пусть так будет всегда.