Месть. Любовь. Бесконечность.

Прошла неделя с того рокового дня, который разделил жизнь Хосока на «до» и «после». Семь долгих, томительных дней, каждый из которых тянулся, как вечность, наполняя его душу тревогой и тоской. Альфа, стиснув зубы до хруста, взвалил на свои широкие плечи тяжёлое бремя: дела отца, что трещали по швам, словно старый мост под напором бурной реки. Компании, доставшиеся в наследство, были запутанным клубком финансовых махинаций, а мафиозные связи — тёмным лабиринтом, где каждый шаг мог стать последним. Хосок сидел в своём кабинете, окружённый стопками бумаг, пожелтевших от времени, и голосами подчинённых, доносившимися из-за двери. Он пытался навести порядок, разгрести этот хаос, но его мысли, как назойливые мухи, упорно возвращались к нему. К Мин Юнги. К омеге, чьё имя было выжжено в его сердце каленым железом, чей образ преследовал его днём и ночью, как неуловимый призрак. Юнги ворвался в его жизнь внезапно, словно луч света в кромешной тьме, спустя годы отчаянных поисков. Хосок помнил те времена, когда он рыскал по узким улочкам полуострова, опрашивал каждого, кто мог хоть что-то знать, вглядываясь в лица прохожих в надежде уловить знакомые черты. Годы одиночества, годы, когда он просыпался от собственных криков, зовя того, кого потерял. И вот, когда судьба наконец сжалилась над ним, подарив встречу, всё рухнуло вновь. Юнги исчез. Сбежал, растворился в воздухе, оставив после себя лишь горький привкус надежды, что так и не сбылась, и пустоту, которая разрасталась в груди Хосока, как чёрная дыра. Он не знал, где его искать, не знал, жив ли он вообще. Но чувствовал: Юнги где-то там, дышит под тем же небом, и эта мысль одновременно согревала и убивала его. Кабинет, где он сидел, был холодным и строгим — тёмные деревянные панели на стенах, массивный стол, заваленный документами, и огромное окно, за которым угасал закат. Небо окрасилось в багровые тона, будто кровоточащая рана, и Хосок невольно подумал, что это отражение его собственной души. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть усталость, но пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, выдавая бурю внутри. Воспоминания о Юнги были как старые фотографии: чёткие, яркие, но с потрёпанными краями. Он видел его перед собой — мальчишку с лисьими глазами, что смотрели на него с немым укором, с серебристыми волосами, которые он однажды, в порыве слабости, провёл сквозь пальцы. Тогда Юнги ещё не боялся его, ещё доверял. А потом всё изменилось. Хосок сам прогнал его — своими словами, своими руками. И теперь этот грех висел на нём, как кандалы, которые он не мог сбросить. Дверь кабинета скрипнула, прерывая его мысли. Вошёл Чонгук, его шаги были уверенными, но в глазах мелькала тень тревоги, которую он старался скрыть за привычной бравадой. В руках он держал две папки — потрёпанные, с выцветшими наклейками, но Хосок сразу понял, что они значат. Воздух в комнате сгустился, наполненный предчувствием, и альфа выпрямился, напряжённо глядя на младшего. Чонгук положил документы на стол, и звук глухого стука эхом отозвался в тишине. — Вот что ты просил, — начал он, и в его голосе сквозила гордость, смешанная с лёгкой неуверенностью. — Информация по сделкам с оружием. Всё, что удалось собрать за неделю. А ещё... я немного своевольничал. Съездил в аэропорт. Расспросил тамошних ребят, не видели ли они пассажира по имени Мин Юнги. Сначала они отнекивались, юлили, но стоило упомянуть твоё имя, как они раскололись. Он улетел, Хосок. Тем самым утром. На Канарские острова. Всё, что удалось выяснить, здесь, в этой папке. Слова Чонгука ударили его, как молния в ясный день. Хосок замер, чувствуя, как кровь застучала в висках, заглушая все звуки вокруг. Канарские острова. Тысячи километров, синие волны, чужие берега. Юнги был там — так близко и так далеко одновременно. Он медленно протянул руку к папке, и пальцы его дрогнули, словно он боялся, что она исчезнет, как мираж. Открыв её, он увидел фотографию. Юнги. В чёрной маскировочной маске, с серебристыми волосами, струящимися, как лунный свет, и глазами — острыми, лисьими, пронзающими даже через бумагу. Эти глаза... Они были его спасением и его проклятием. Хосок сглотнул ком в горле, чувствуя, как горят слёзы, которые он не смел пролить. Он вспомнил, как впервые увидел Юнги — маленького, хрупкого, с этими же глазами, полными любопытства. Тогда он был ребёнком, доверяющим миру. А теперь? Теперь он стал загадкой, тенью, которую Хосок не мог поймать. Он поднял взгляд на Чонгука, и в его глазах мелькнула благодарность, смешанная с болью. — Спасибо, Гук, — тихо сказал он, и это слово повисло в воздухе, как мост между прошлым и настоящим. Чонгук кивнул, коротко улыбнулся и вышел, оставив Хосока наедине с документами и вихрем эмоций, что грозил утянуть его на дно. Альфа провёл пальцем по фотографии, словно мог коснуться Юнги через время и расстояние. Где ты, малыш? Что с тобой стало?

Канарские острова

Тем временем на Канарских островах Юнги сидел в маленьком кафе, утопающем в золотистом солнечном свете. Столики из потёртого дерева, запах свежесваренного кофе и солёный бриз, доносящийся с океана, создавали иллюзию покоя. Он лениво помешивал остывший кофе, ложка тихо звякала о керамическую чашку, а его серебристые волосы слегка шевелились от ветра, пробивавшегося сквозь открытые окна. Глаза его были устремлены куда-то вдаль, туда, где волны разбивались о скалы, но мысли блуждали далеко за горизонтом. Рядом сидел Пак Чимин, как всегда полный энергии, размахивая руками и выплёскивая своё негодование на весь мир. — Мои родители совсем с ума сошли, Юнги! — восклицал он, закатывая глаза с театральным драматизмом. — Уже третий месяц они ищут мне пару, будто я какой-то омега на выданье! Я им говорю: «Дайте мне жить, дышать, наслаждаться свободой!», а они только твердят про долг перед семьёй и будущее. Это невыносимо! Юнги чуть улыбнулся уголком губ — слабая, почти незаметная улыбка, которая не доходила до глаз. Его мысли были где-то далеко, за тысячи километров, там, где остался он. Хосок. Тот, чьё имя он запретил себе произносить вслух, но чьё лицо всплывало перед глазами снова и снова, как назойливый сон. Почему он сбежал? Почему выбрал одиночество вместо того, чтобы остаться? Вопросы кружились в голове, как чайки над водой, но прекрасно зная ответы,Юнги запретил себе чувствовать, а ответы, оставляли лишь щемящую пустоту в груди. Он вспоминал, как Хосок смотрел на него в в те последние месяцы, либо года, Юнги уже сбился со счету — с гневом, с болью, с чем-то, что Юнги тогда не понял, но сейчас он явно знал—презрение, вот как называлось это чувство. А теперь было слишком поздно. Чимин продолжал тараторить, не замечая, как взгляд друга стекленеет. — Ты бы видел их лица, когда я сказал, что не собираюсь выходить замуж ни за кого из их кандидатов! Они чуть не лопнули от возмущения! А я просто хочу жить своей жизнью, понимаешь? Гонять на машинах, чувствовать ветер, быть свободным... Юнги слушал его краем уха, но перед глазами вставали другие картины. Тёмные ночи в особняке Чонов, когда он, маленький и напуганный, прокрадывался в комнату Хосока, чтобы спрятаться от кошмаров. Запах хвои, тёплые объятия, которых он так жаждал, но которые утром оборачивались криками и холодом. Хосок был его спасением и его мучителем, его светом и его тьмой. И теперь, сидя здесь, на краю света, Юнги чувствовал, как эта связь всё ещё тянет его назад, как невидимая нить, что не порвётся никогда. А где-то там, за тысячи километров, Хосок сжимал в руках папку, чувствуя, как в груди разгорается искра. Надежда. Он знал, что Юнги жив, знал, что он где-то там, на Канарских островах. И эта мысль давала ему силы. Шанс найти его. Шанс вернуть то, что было потеряно в вихре времени и ошибок. Или потерять всё окончательно, если судьба решит сыграть с ним ещё одну злую шутку. Он закрыл папку, положил её на стол и встал, глядя в окно. Закат догорал, и в этом угасающем свете Хосок поклялся себе: он найдёт Юнги. Даже если это будет последним, что он сделает в своей жизни. Солнечный свет лился сквозь широкие окна кафе, отражаясь в блестящей поверхности припаркованного у входа спорткара — ярко-красного, с хищными изгибами корпуса, словно застывшего в ожидании следующей гонки. Лёгкий морской бриз пробивался внутрь, принося с собой солёный аромат океана, смешиваясь с запахом свежесваренного кофе и ванильных булочек, которые лежали на стойке в плетёной корзинке. Чимин, сидя напротив Юнги, не умолкал ни на секунду, его голос звенел, перекрывая мягкий шум волн, доносившийся с берега. Он размахивал руками, словно дирижёр перед оркестром, и его энергия казалась неисчерпаемой, даже несмотря на жару, что окутывала остров мягким, но настойчивым покрывалом. — Нет, ну серьёзно, Юнги! — воскликнул он, театрально закатывая глаза и откидывая назад свои тёмные волосы, слегка растрёпанные от ветра. — Теперь мои родители решили, что я должен выйти сразу за двух альф — братьев-близнецов! Ты только представь себе эту картину — я, маленький омега, между двумя громилами, которые будут спорить, кому я достанусь в понедельник, а кому в среду! Ради своих денег они готовы отдать меня хоть дюжине, лишь бы укрепить свои связи. Я понимаю, что судьба, может, и связала меня с двумя братьями — ну, знаешь, как в этих дурацких романтических историях, — но почему именно с этими? С двумя самовлюблёнными типами, у которых в голове только их статус да кошельки? Вот если бы это были Кимы из Кастильи... Ты их видел хоть раз? Высокие, с этими тёмными глазами, от которых сердце замирает, и голосами, что заставляют дрожать даже самый стойкий характер... Вот только... Он не успел договорить. Юнги, устало откинувшись на стуле, закатил глаза, и его серебристые волосы слегка упали на лоб, закрывая один глаз. Он выглядел как статуэтка — неподвижный, холодный, но с едва уловимой тенью эмоций, что пряталась в глубине его взгляда. — Началось... — пробормотал он, и в его голосе сквозила привычная смесь раздражения и нежности. Это было ритуалом: Чимин жаловался, а Юнги слушал, иногда поддразнивая, иногда молча, но всегда оставаясь рядом. Чимин ткнул пальцем в его сторону, но в его жесте не было злобы — только тёплая насмешка, как между старыми друзьями, что знают друг друга лучше, чем себя. — Эй, не смей так смотреть! — сказал он, надув губы в притворной обиде. — Ты у нас ледышка, Юнги, весь такой неприступный, холодный, как зимний ветер на этом берегу. О замужестве и не думаешь, верно? Хотя, если бы меня не пытались выдать за первого встречного, я бы, может, тоже был как ты — свободный, независимый, живущий по своим правилам. Но я знаю, что меня всё равно засватают. Это неизбежно, как восход солнца. Так хоть бы найти кого-то, кто... ну, по душе мне будет. Кто поймёт меня, а не просто увидит во мне трофей. Юнги приподнял бровь, и в его взгляде мелькнула искренняя растерянность. Последний месяц он только и слышал от Чимина бесконечные рассказы о женихах — о том, как он мечтает о принце на белом коне, о том, как его сердце трепещет при мысли о настоящей любви. Это было так не похоже на Юнги, чья душа давно покрылась льдом, что он даже удивился, как Чимин до сих пор верит в эти сказки. — Погоди, ты что, не хочешь замуж? — спросил он, и в его тоне проскользнуло что-то похожее на любопытство, которого он сам от себя не ожидал. Чимин мечтательно вздохнул, переводя взгляд на спорткар за окном. Его глаза загорелись, как у ребёнка, которому пообещали конфету. — Конечно, не хочу! — воскликнул он, и его голос зазвенел от восторга. — Я ещё слишком молод, чтобы вязаться с детьми, семейными ужинами и всем этим грузом. Хочу жить в своё удовольствие — гонять по дорогам, чувствовать, как ветер бьёт в лицо, как мотор рычит подо мной... Боже, эти гонки... Они меня манят, Юнги. В них есть что-то живое, что-то настоящее. Вот бы однажды рвануть на трассу самим, оставить всех позади, доказать, что я не просто омега на выданье... Юнги чуть улыбнулся, заметив, как загорелись глаза друга. Эта страсть к скорости была одной из тех вещей, что делали Чимина таким живым, таким настоящим. Он подался вперёд, опершись локтями о стол, и его голос стал тише, но в нём появилась искра — редкая, но яркая. — Устроим, — сказал он, и в этих словах было обещание, которое он редко кому давал. — Есть работёнка для вас. Хотите свободы? Поехали в Санта- Клару. У меня там дела, а вы мне поможете. Плачу щедро, обещаю. Он подмигнул, и этот жест был таким неожиданным, что Чимин на миг замер, а потом расплылся в широкой улыбке. Но тут же Юнги заметил, как Тэхён, до того молчавший в углу, нахмурился и прикусил нижнюю губу. Его тёмные глаза потемнели ещё больше, и он опустил взгляд, теребя край своей рубашки. — Ты же знаешь... Агентство... — прошептал он, и в его голосе было столько тоски, что Юнги почувствовал укол в груди. Он мягко улыбнулся — улыбкой, которую приберегал только для Тэхёна, своего младшего брата не по крови, а по душе. Не раздумывая, он пересел ближе и обнял его, притянув к себе. Тэхён уткнулся лицом в его плечо, и Юнги поцеловал его в макушку, вдыхая знакомый запах — смесь лаванды и детской невинности, что так напоминала ему самого себя в прошлом. — Я знаю, — тихо сказал он. — И я могу поговорить с ними. Но ты должен согласиться. Чимин тут же оживился, хлопнув в ладоши так громко, что официант за стойкой вздрогнул. — Ну же, Тэ Тэ, Юнги прав! — воскликнул он, и его глаза заблестели от восторга. — Мы можем начать всё заново — втроём! Свобода, приключения, новые дороги... Кто знает, может, мы с тобой найдём там своих принцев на белых конях! Или хотя бы на крутых тачках! — Он подмигнул, и Тэхён, хихикнув, протянул руку, чтобы дать ему пять. Их ладони звонко встретились, и смех Тэхёна — чистый, как звон колокольчика, — наполнил кафе теплом. Но Юнги вдруг нахмурился, бросив на Чимина острый взгляд. Что-то в его словах задело его, как игла, вонзившаяся в старую рану. Чимин заметил это и невинно улыбнулся, склонив голову набок. — Ты чего так на меня смотришь? — спросил он, и в его голосе мелькнула лёгкая насмешка. — Знаю, знаю, ты терпеть не можешь альф. Всё из-за него, да? Но у нас с Тэ всё впереди! Мы ещё найдём свою любовь. И кто знает... Может, и ты встретишь того самого. Улыбка Чимина дрогнула, когда Юнги резко ударил рукой по столу. Чашка с кофе подпрыгнула, расплескав тёмную жидкость по белой скатерти, и в кафе наступила тишина. Счастье разом покинуло лица двух омег, сменившись тревогой. В глазах Юнги полыхнула злость — яркая, как молния, но за ней пряталась боль, глубокая и бездонная, как океан за окном. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, и Чимин замолчал, чувствуя, как воздух стал тяжёлым, почти осязаемым. Юнги достал сигарету из кармана куртки — тонкую, с золотым ободком, — и закурил, выпуская дым в потолок. Но Пак тут же выхватил её из его пальцев, бросив на стол. Юнги смерил его взглядом, полным огня, таким, что казалось, он мог испепелить всё вокруг. Но Чимин выдержал это, не отступил, а затем мягко положил голову Юнги себе на плечо. Его пальцы медленно запустились в пепельные волосы друга, перебирая их с такой нежностью, что даже гнев Юнги начал таять, как лёд под солнечными лучами. — Юни~... — тихо начал Чимин, и его голос дрожал от осторожности, но был полон тепла. — Мы с Тэ Тэ любим тебя. Очень. Ты наш старший брат, наша опора. И мы хотим, чтобы ты был счастлив. Мы видим, как тебе больно... Как ты мучаешь себя и его. Ты отомстил за родителей — я знаю, как долго ты шёл к этому, сколько ночей не спал, сколько раз возвращался к тем воспоминаниям. Но зачем теперь ранить того, кого ты любишь все эти годы? Того, чьё имя ты шепчешь во сне, даже если думаешь, что мы не слышим? Что тебе даст эта месть, Юнги? Юнги замер. Его плечи дрогнули, и впервые за долгие годы он позволил себе слабость. Слёзы — горячие, солёные — тихо скатились по его щекам, растворяясь в тёплых объятиях Чимина. Он не ответил. Не мог. Горло сжалось, как в тисках, и слова застряли где-то глубоко внутри. Он вспомнил Хосока — его голос, его руки, его запах. Воспоминания нахлынули, как волны, что бились о берег за окном. Ночные объятия, когда он, маленький, прятался в его кровати от кошмаров. Утренние крики, что разбивали его сердце. И тот последний день, когда он сбежал, оставив за собой лишь записку и пустоту. Чимин был прав: месть не принесёт покоя. Но отпустить Хосока он тоже не мог. Эта любовь была его цепями, его проклятием, и он нёс её, как крест, не зная, куда она его приведёт. Тэхён смотрел на них, сидя в углу, и его большие глаза блестели от слёз. Он не вмешивался, но его молчаливая поддержка была ощутима. Чимин продолжал гладить Юнги по волосам, напевая что-то тихое, почти неслышное, и кафе снова наполнилось звуками — шорохом шагов официанта, звоном посуды, смехом других посетителей. Но для Юнги этот момент остался замороженным во времени: он, Чимин и Тэхён, трое против всего мира. Он знал, что завтра всё изменится. Санта-Клара ждала их — новая жизнь, новая надежда. Но тень Хосока следовала за ним, как верный спутник, и Юнги не знал, сможет ли он когда-нибудь освободиться от неё. Омега никогда раньше не позволял себе такой слабости. Его сердце, покрытое льдом, словно крепость, что стояла на краю обрыва, не знало трещин. Но со вчерашнего дня Юнги был сам не свой — словно кто-то невидимый, с холодными пальцами, выдернул из-под него последнюю опору, оставив его падать в бездну воспоминаний, что он так старательно запирал на замок. Слёзы, которые он годами сдерживал за маской равнодушия, теперь жгли глаза, грозя пролиться в любой момент. Он сидел в кафе, окружённый теплом солнечных лучей и мягким гулом голосов, но внутри него бушевала буря. Слова Чимина, сказанные с такой простой искренностью, эхом звучали в голове, пробивая бреши в его защите. «Зачем причинять боль тому, кого любишь?» — спрашивал друг, и Юнги не находил ответа. Может, в этих словах и правда была крупица истины? Его сердце давно разлетелось на осколки, но среди этих обломков всё ещё тлела любовь — болезненная, невозможная, но такая живая, что он чувствовал её в каждом ударе пульса. Любовь к Хосоку. К тому самому альфе, чьи руки могли быть жестокими, как хлыст, и нежными, как шёлк, в зависимости от времени суток. Юнги закрыл глаза, и воспоминания нахлынули, как прилив, сметающий всё на своём пути. Он видел Хосока перед собой — высокого, с тёмными глазами, что могли прожечь насквозь, с голосом, что звучал то как угроза, то как колыбельная. Днём альфа был его мучителем: ставил подножки в школьных коридорах, насмехался, толкал в грязь, превращая Юнги в изгоя, над которым смеялись все. Он помнил, как падал на колени, разбивая их о бетон, как слышал хохот за спиной, как прятал слёзы, чтобы не дать Хосоку ещё одного повода для издёвок. Но ночью... Ночью всё менялось. Когда тьма окутывала особняк Чонов, а мир за окнами замирал, Хосок становился другим. Юнги прокрадывался в его комнату, дрожа от страха перед тенями, что шептались в углах, и забирался к нему под одеяло. Он не мог заснуть один — кошмары приходили, как верные псы, и грызли его изнутри. Но рядом с Хосоком они отступали. Запах хвои, исходивший от альфы, обволакивал его, как тёплое одеяло, и Юнги сворачивался калачиком у его ног, слушая ровное дыхание старшего. Хосок не просыпался, не знал, что маленький омега ищет у него спасения, и это было их тайной — молчаливой, хрупкой, но такой важной для Юнги. Утро разрушало всё. Хосок просыпался первым, и его крики разрывали тишину, как гром. «Что ты тут делаешь, мелкий?!» — рычал он, сбрасывая Юнги с кровати, пугал его до дрожи, пока тот не убегал, пряча лицо в ладошках. Эти сцены повторялись снова и снова, как заезженная пластинка, и каждый раз сердце мальчика сжималось сильнее. Но он не переставал приходить. Ему нужна была эта близость, этот запах, эта иллюзия защиты, даже если она длилась лишь до рассвета. А потом всё изменилось. Юнги стал отдаляться. Он больше не мог выносить этот цикл — тепло ночью и холод днём. Завидев Хосока в длинных коридорах особняка, он бросался прочь, хлопал дверью своей комнаты и задвигал щеколду, словно это могло отгородить его от боли. Он прятался, строил стены, но в глубине души всё ещё ждал, что альфа придёт за ним, протянет руку, скажет хоть слово. Этого не случилось. Хосоку, напротив, это нравилось. Чем дальше Юнги держался, тем меньше ответственности ложилось на его плечи. Он больше не был вынужден присматривать за «сыном другого омеги», как называл его отец. Одио, этот жестокий тиран, вымещал весь свой гнев на хрупком мальчишке, оставляя Хосока в стороне. Юнги избивали — ремнём, кулаками, иногда чем-то потяжелее. Его спина покрывалась багровыми полосами, руки дрожали от страха, а глаза становились всё более пустыми. Хосок видел это, но молчал. Он думал, что так легче — переложить вину на отца, закрыть глаза на крики, что доносились из соседней комнаты. Ночами, когда особняк замирал, он всё же приходил. Прокрадывался в комнату Юнги, садился у его кровати и смотрел, как тот притворяется спящим. Он видел синяки, видел ссадины, оставленные отцом, и его пальцы — осторожные, почти нежные — касались кожи мальчика, обрабатывая раны. Юнги не шевелился, но чувствовал всё: тепло его рук, дрожь в его дыхании, молчаливую вину, что альфа не смел признать. Днём тот же Хосок толкал его в грязь, ставил подножки, смеялся над его падениями, а ночью становился спасителем — человеком, которого Юнги не понимал, но которого любил с детской наивностью. Он помнил те редкие вечера, когда Хосок бывал в хорошем настроении. Тогда он сажал Юнги к себе на колени, рассказывал сказки — простые, детские, о драконах и принцах, — и его голос становился мягким, как шёпот ветра. Юнги засыпал в его объятиях, чувствуя себя в безопасности, и эти моменты были для него сокровищем, спрятанным в сундуке боли. Но утро возвращало всё на круги своя. Хосок снова становился чужим, а Юнги — мишенью. Почему он так поступал? Юнги не знал. Может, альфа сам боялся чего-то — отца, чувств, себя? А может, просто не умел иначе. Но эта двойственность разрывала омегу на части, и он любил его, несмотря ни на что. Теперь, сидя в кафе, Юнги чувствовал, как слёзы подступают к горлу. Он не мог позволить себе любить его. Не должен был. Это было слабостью, ядом, что отравлял его изнутри. — Я... Я не могу любить его... Нет. Нельзя... Я не должен, — прошептал он, и голос его дрожал, срываясь на каждом слове, как струна, натянутая до предела. Он поспешно вытер слёзы тыльной стороной ладони, оставив на коже красные следы, и надел тёмные солнечные очки, пряча за ними своё смятение. Стёкла отражали свет, скрывая его глаза от друзей, и он встал, стараясь казаться холодным, непроницаемым. — Подумайте над моим предложением, — бросил он через плечо, голос звучал ровно, но внутри всё кричало. — Сообщите мне. Переедем как можно скорее. До встречи. — Он помедлил, а затем добавил мягче, с лёгкой улыбкой, повернувшись к Тэхёну: — И да, береги себя, медвежонок. — Он щёлкнул его по носу, и этот жест был таким тёплым, таким родным, что Тэхён невольно улыбнулся в ответ. Юнги развернулся и вышел из кафе, оставив за собой лишь звон дверного колокольчика и гнетущую тишину. Тэхён проводил его взглядом, опустив плечи. Его тёмные волосы упали на лоб, закрывая глаза, полные грусти. — Я уже не маленький, хён, — тихо пробормотал он, и в его голосе сквозила тоска, смешанная с любовью. Он перевёл взгляд на Чимина, который сидел напротив, уткнувшись глазами в стол, и его пальцы нервно теребили край салфетки. Они оба знали: если они не поедут с Юнги, он отправится в Санта-Клару один. И это не сулило ничего хорошего. Тэхён вспомнил, как впервые встретил Юнги — маленького, молчаливого мальчика с пустыми глазами, который смотрел на мир, как на врага. Тогда он сам был таким же — потерянным, напуганным, и Юнги стал для него якорем. Он защищал его, учил, обнимал, когда слёзы душили горло. Юнги был его братом — не по крови, а по судьбе, и Тэхён видел в нём себя: того, кем он мог бы стать, если бы не друзья. А Чимин... Чимин видел в Юнги больше. Он видел его боль, его раны, спрятанные под маской равнодушия. Они оба чувствовали: Юнги балансировал на грани. Его план переезда в Санта-Клару был не просто побегом — это была отчаянная попытка заглушить прошлое, забыть Хосока, вырвать его из сердца, как сорняк. Но что, если это невозможно? Что, если тень альфы будет преследовать его даже там, за новыми горизонтами? Чимин поднял взгляд на Тэхёна, и в его глазах мелькнула решимость. — Мы не можем оставить его одного, Тэ, — тихо сказал он, сжимая салфетку в кулаке. — Не сейчас. Он слишком долго был один. Тэхён кивнул, сжимая губы в тонкую линию. Он вспомнил, как Юнги смотрел на него — с той братской нежностью, что согревала его сердце даже в самые тёмные дни. Они были нужны друг другу. Юнги был их светом, их компасом, и они не могли позволить ему потеряться. Санта-Клара ждала их, и, возможно, там каждый из них найдёт то, что ищет — свободу, любовь, себя. Или потеряет всё, если прошлое окажется сильнее их воли.

***

Юнги вышел из кафе, и тёплый морской ветер тут же ударил ему в лицо, принеся с собой солёный запах свободы и лёгкую прохладу, что контрастировала с жарой солнечного дня. Его шаги были быстрыми, почти торопливыми, словно он пытался убежать не только от друзей, но и от самого себя. Он подошёл к машине — чёрному седану с гладкими линиями, припаркованному у обочины, — и сел за руль, захлопнув дверь с глухим стуком. Двигатель заурчал, как живое существо, и Юнги рванул вперёд, оставляя за собой облако пыли и звонкий гул шин. Дорога вилась вдоль побережья, изгибаясь между скалами и пальмами, и он гнал машину, чувствуя, как ветер врывается в приоткрытое окно, треплет его серебристые волосы, что струились, как жидкий металл. Это был его способ заглушить мысли, утопить их в скорости и шуме, но сегодня даже это не помогало. С тех пор как дедушка забрал его из мрачного особняка Одио, жизнь Юнги изменилась до неузнаваемости. Он помнил тот день так ясно, будто это было вчера. Ему было всего шесть, и он стоял в тёмном коридоре, сжимая в руках маленький рюкзак — единственное, что осталось от его прежней жизни. Особняк был холодным, как склеп, с высокими потолками и стенами, покрытыми старыми портретами, что смотрели на него пустыми глазами. Одио, этот жестокий тиран, чья тень нависала над всем, что Юнги знал, оставил его одного — избитого, сломленного, с кровоточащими ранами на теле и душе. И вдруг появился дед — Пак Минхе, высокий, с суровым лицом и глазами, в которых горел огонь. Он не сказал ни слова, просто протянул руку, и Юнги, не раздумывая, вцепился в неё, как утопающий в спасательный круг. Дед увёз его на Канарские острова, и с того дня началась новая глава. Минхе был не просто стариком с мягкой улыбкой — он был воином, чья жизнь прошла в боях и крови. Он взялся обучать Юнги военному искусству, и мальчик, несмотря на свою хрупкость, удивлял его с первых дней. Они вставали на рассвете, когда небо ещё было серым, а воздух холодил кожу, и шли на пустынный берег. Там, среди скал и песка, дед учил его держать нож, стрелять из пистолета, двигаться бесшумно, как тень. Юнги помнил, как его руки дрожали, когда он впервые выстрелил, как пуля ушла в сторону, а дед лишь усмехнулся, положив ладонь ему на плечо. «Ты сильнее, чем думаешь, малыш,» — сказал он тогда, и эти слова стали для Юнги мантрой. Он тренировался до изнеможения, пока пальцы не покрывались мозолями, а мышцы не ныли от боли, и с каждым днём становился лучше. Минхе смотрел на него с гордостью, и это было первое тепло, что Юнги почувствовал за годы. Ночами они сидели у костра, под звёздным небом, что раскинулось над островом, как бесконечный шатёр. Огонь потрескивал, выбрасывая искры в темноту, и дед рассказывал ему истории — о войне, о чести, о том, как выжить в мире, где правят сильные. Юнги слушал, затаив дыхание, и в эти моменты впервые верил, что жизнь может стать лучше. Минхе не уберёг его от страданий в прошлом — он винил себя за это, и Юнги видел тень этой вины в его глазах, — но теперь он давал ему надежду. Надежду на силу, на свободу, на то, что он сможет отомстить за всё. Он не забыл, как потерял голос в шесть лет. Это было ночью, в том же особняке Одио. Он проснулся от криков и спустился вниз, босыми ногами ступая по холодному полу. Дверь в комнату папы была приоткрыта, и Юнги заглянул внутрь. Одио стоял над Юнсо, его папой, с ремнём в руках. Удары сыпались один за другим, кровь капала на пол, а папа лишь стонал, не в силах сопротивляться. Юнги замер, его маленькое тело сковал страх, и голос пропал — как будто кто-то вырвал его из горла. Он открыл рот, пытаясь закричать, но вместо звука вырвался лишь хриплый выдох. С тех пор он молчал, даже когда Одио бил его самого, даже когда боль разрывала его изнутри. На Канарских островах всё изменилось. Дед встретил его с распростёртыми объятиями, и Юнги бросился к нему, пытаясь рассказать о кошмарах, но слова не шли. Он открывал рот, шевелил губами, но звуки не рождались. Минхе смотрел на него с болью, а потом приказал найти лучшего врача. Это был не просто каприз — это была одержимость. Дед перевернул небо и землю, вызывал специалистов с материка, платил огромные деньги, лишь бы вернуть внуку голос. И со временем Юнги заговорил снова — сначала тихо, хрипло, как шепот ветра, а потом всё увереннее. Но забыть ужасы прошлого? Это было бы ложью. Шрамы остались — на теле, в памяти, в душе. Рядом с дедом он чувствовал себя в безопасности, но спокойствие было иллюзией, тонкой коркой льда над бездонной пропастью. Годы шли, как песок сквозь пальцы. В шестнадцать, в день своего рождения, Юнги пережил первую течку. Она обрушилась на него, как ураган, сметая всё на своём пути. Он лежал в своей комнате, в особняке деда, и жар сжигал его изнутри. Тело дрожало, судороги сотрясали его, а разум застилал бред. Чимин был рядом — приносил воду, прикладывал холодные полотенца ко лбу, шептал слова утешения, но всё было тщетно. Юнги звал только одно имя — Хосок. Его губы шевелились, выговаривая это слово снова и снова, как молитву, как проклятие. Внутренний омега, слишком рано встретивший своего истинного, рвался к нему, искал его в пустоте, но Хосок был далеко. Никто не знал, кто он такой, и Юнги молчал об этом, даже когда жар отступал. С тех пор каждая течка была мучением — боль, галлюцинации, одиночество. Потом случился гормональный сбой, и внутренний омега замкнулся, отгородившись от мира стеной молчания. Иногда в горячке Юнги видел его — альфу с хвойным ароматом, с тёмными глазами и мягкой улыбкой. Он говорил с ним, лёжа в постели, пока боль раздирала его на части, рассказывал о своих страхах, о своей тоске, о том, как хочет его ненавидеть, но не может. Это были его секреты, спрятанные от всех — от друзей, от деда, даже от самого себя. Никто не знал, как ему плохо без Хосока. Юнги ненавидел себя за эту слабость, за эту любовь, что пылала в нём, как неугасающий костёр. Он пытался выжечь её, вырвать с корнем, но она возвращалась, снова и снова. Единственный выход, который он видел, — держать Хосока на расстоянии, как врага, как тень, что приходит во снах. Встречаться иногда, украдкой вдыхать его хвойный аромат и надеяться, что хотя бы одна ночь пройдёт без мучений. Он мечтал упасть в эти родные объятия, почувствовать тепло его рук, услышать его голос — не крик, а шепот, полный нежности. Но знал: это его слабость. Это его погубит. Машина остановилась у дома — белого особняка с широкими окнами и верандой, окружённого пальмами. Юнги вышел, небрежно бросив ключи охраннику, что стоял у ворот. Тот поймал их на лету и молча кивнул, уводя авто в гараж. Омега поднялся по мраморным ступеням, чувствуя, как усталость накатывает волной, но внутри него всё ещё горела искра — смесь боли и решимости. В гостиной его ждал дед. Минхе стоял у камина, где тихо потрескивали дрова, и его силуэт в свете огня казался вырезанным из камня. Он повернулся, и лицо его осветила улыбка — тёплая, но с лёгкой тенью усталости. Он раскрыл объятия, и Юнги, несмотря на всё, прильнул к нему, уткнувшись лицом в широкое плечо. Запах старого табака и кожи окутал его, как память о прошлом, и дед поцеловал его в макушку, сжимая чуть сильнее, чем обычно. — Как дела, мой мальчик? — спросил Минхе, и его хриплый голос был мягким, как шёпот волн. Он отступил, усаживаясь в своё старое кресло с потёртой обивкой, и жестом указал Юнги на диван. Юнги опустился на мягкие подушки, снимая солнечные очки. Его пальцы дрожали, но он спрятал это, сцепив руки в замок. — Хорошо, деда, — ответил он, натянув фальшивую улыбку, что не доходила до глаз. Его взгляд упал на газету в руках старика — чёрно-белые страницы, пахнущие типографской краской. Минхе заметил это и широко улыбнулся, протягивая ему лист. — Я горжусь тобой, мой мальчик, — сказал он, и в его голосе звучала неподдельная теплота. — Ты проделал отличную работу. Надеюсь, твои родители теперь найдут покой на небесах. А теперь скажи, дорогой, чего ты хочешь? Ты знаешь, я сделаю для тебя всё, маленький проказник. — Он показал газету, где крупными буквами кричала новость об убийстве Одио. Юнги замер, глядя на заголовок. Буквы расплывались перед глазами, но он видел их ясно: «Одио мёртв». Покой? Возможно. Но в его сердце всё ещё бушевала буря, и имя Хосока звучало в ней, как гром. Он поднял взгляд на деда, и в его глазах мелькнула тень — смесь благодарности и невысказанной боли. Он хотел сказать так много — о своей мести, о своей любви, о своём страхе, — но слова застряли в горле, и он лишь кивнул, пряча лицо за маской спокойствия. Юнги замер в просторной гостиной, глядя на деда, чья фигура в свете камина казалась высеченной из камня — твёрдой, непреклонной, но с теплом, что пробивалось сквозь суровые черты лица. Огонь потрескивал в очаге, выбрасывая золотистые искры, и тени танцевали на стенах, покрытых старыми гобеленами. Сердце омеги колотилось в груди, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Он стоял у дивана, сжимая в руках солнечные очки, и чувствовал, как пальцы дрожат от напряжения. Слова, что он так долго носил в себе, копились, как вода за плотиной, и теперь, под взглядом деда, готовы были вырваться наружу. Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие запахом горящих дров и морской соли, что витал в воздухе, и шагнул вперёд, словно переступая невидимую черту. — Я... дедушка, я хочу переехать в Санта-Клару... — начал он, и голос его дрожал, как лист на ветру, полный надежды и страха. — Хочу стать простым омегой студентом, как обычные ребята моего возраста. Жить без этого груза, без теней прошлого, учиться, дышать свободно, смеяться, как они... Можно мне попробовать, деда? Прошу... — Его слова повисли в воздухе, хрупкие, как стекло, готовое разбиться от одного неверного движения. Вот только, на самом деле дело было не в простой жизни, у Юнги были совершенно другие планы... Он смотрел на Минхе, и в его лисьих глазах блестели слёзы, которые он не смел пролить. Это была не просто просьба — это был крик души, мольба о новой жизни, о шансе стать кем-то другим, не наследником мафии, не орудием мести, а просто Юнги. Минхе смотрел на внука, и его суровое лицо смягчилось. Он медленно отложил газету на маленький столик рядом с креслом, и шорох бумаги был единственным звуком в наступившей тишине. Его глаза, тёмные и глубокие, как ночное море, изучали Юнги, и в них мелькнула тень боли — той самой, что он носил с собой с того дня, как не смог защитить мальчика от Одио. Он кивнул, и этот жест был тяжёлым, словно решение далось ему с трудом. — Юнги, я верю в тебя, — сказал он, и его хриплый голос был мягким, как шёпот волн, но в нём звучала сила, что могла сломать скалы. — В твои силы, в твоё сердце, в твою волю. Я отпущу тебя, но с одним условием — позволь мне дать тебе охрану. Ты слишком дорог мне, чтобы я рисковал тобой снова. И вот, держи. — Он протянул связку ключей, поблёскивающих в свете огня, как маленькие звёзды. — Это от квартиры. Я купил её для тебя и твоих друзей ещё неделю назад. Прости, малыш, я не хотел подслушивать ваш разговор в кафе, но так вышло. Я слышал, как ты говорил с Чимином и Тэхёном, видел, как загорелись твои глаза, когда ты упомянул Санта-Клару. Вы будете жить там без тревог, без этого проклятого прошлого. С агентством Тэхёна я тоже договорился — они отпустят его, дадут ему шанс, как и тебе. Ты потерял детство, мой родной... Я видел, как оно ускользало из твоих рук, пока я был слишком далеко, чтобы остановить это. Не хочу, чтобы ты лишился и юности. Слёзы, что Юнги так долго держал взаперти, хлынули наружу, как река, прорвавшая дамбу. Они текли по его щекам, горячие и солёные, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Он бросился к деду, рухнув в его объятия с такой силой, что старик чуть не пошатнулся. Юнги уткнулся лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах — табак, кожа, море, — и крепко обнял его, сжимая ткань старого пиджака в маленьких кулаках. Это были объятия не просто внука и деда — это был мост через годы боли, через пропасть, что разделяла их в прошлом. — Обожаю тебя, деда! — выкрикнул он, и голос его дрожал от счастья, от облегчения, от любви, что наконец нашла выход. — Ты самый лучший дедушка во всём мире! Я люблю тебя! — Он отстранился, вытирая слёзы рукавом, и улыбнулся — широко, искренне, так, как не улыбался уже годы. Его лицо озарилось светом, и в этот момент он был не Муэртэ, не наследником мафии, а просто мальчиком, впервые почувствовавшим, что его мечты могут стать реальностью. Внутренний омега ликовал, прыгал где-то в глубине души, и Юнги ощущал это тепло, эту радость, что поднималась из груди, как солнечный луч, пробивший тучи. Минхе рассмеялся — глубокий, добрый смех, что заполнил гостиную, отражаясь от стен и заглушая треск огня. Он вытер уголок глаза, где блеснула слеза, и посмотрел на Юнги с такой нежностью, что сердце омеги сжалось. — Позвони друзьям, расскажи им, — сказал он, усаживаясь глубже в кресло и беря в руки чашку с остывшим чаем. — Они должны знать, что их ждёт. И скажи, думал ли ты, на какой факультет поступить? Я знаю, у тебя есть мечты, малыш. Поделись ими со мной. Юнги опустился на диван, подтянув колени к груди, как ребёнок, и задумался. Он теребил пальцами край подушки, мягкой и потёртой от времени, и его взгляд рассеянно блуждал по комнате — от камина к книжным полкам, от портрета деда в молодости к окну, за которым начинался закат. Его лицо озарила робкая улыбка, и он заговорил, сначала тихо, а потом всё увереннее. — Думал...Инженером взрывотехником— сказал он, и в голосе его звучала мечта, что он так долго прятал. - Минхе замер, глядя на него с удивлением, но не стал комментировать выбор своего внука. Однако это признание сильно насторожило Демонио. Юнги вскочил с дивана, словно его подбросила пружина, и побежал наверх в свою комнату, на ходу доставая телефон из кармана джинсов. Дверь хлопнула за ним, и он рухнул на кровать, утопая в мягком одеяле, пахнущем лавандой. Комната была маленькой, но уютной — белые стены, увешанные старыми фотографиями, деревянный стол с разбросанными тетрадями, окно с видом на океан. Юнги набрал номер Чимина, слушая длинные гудки, и его сердце билось так быстро, что казалось, оно выскочит из груди. Восторг бурлил в нём, как шампанское, пузырьками поднимаясь к горлу, и он сам не мог понять, откуда взялась эта радость. Раньше он с трудом выдавливал улыбку, пряча боль за холодной маской, а сегодня... Сегодня он светился, как солнечный луч, пробившийся сквозь бурю, как маяк в ночи, что звал его к новой жизни. — Юнги? — раздался голос Чимина, и в нём слышалось удивление. — Ты... смеёшься? Это точно ты? — Хён, ты в порядке? — подхватил Тэхён, и его мягкий голос дрожал от недоверия. Юнги рассмеялся ещё громче, представляя их ошарашенные лица — Чимина с широко раскрытыми глазами, Тэхёна с приоткрытым ртом. — Да, это я! — воскликнул он, перекатываясь на спину и глядя в потолок, где висела маленькая люстра, отбрасывающая звёздочки света. — Дед согласился! Мы едем в Санта-Клару! Он купил нам квартиру, договорился с твоим агентством, Тэ! Мы будем жить там, учиться, начинать всё заново! — На том конце линии наступила тишина, а потом раздался радостный вопль Чимина, за которым последовал смех Тэхёна. — Серьёзно?! — крикнул Чимин. — Юнги, ты гений! Я знал, что ты нас вытащишь! — Хён, это правда? — Тэхён всё ещё не мог поверить. — Мы будем вместе? — Да, медвежонок, — ответил Юнги, и его голос стал мягче. — Вместе. Как всегда. — Он положил телефон на грудь, слушая, как друзья перебивают друг друга, планируя, смеясь, мечтая. Впервые за столько лет в его сердце поселилось что-то похожее на надежду. Санта-Клара была не просто побегом — это был шанс. Шанс стать студентом, учителем, человеком, а не тенью прошлого. Он закрыл глаза, и перед ним мелькнули образы: аудитории с деревянными партами, запах мела, детский смех, уравнения на доске. Но где-то в глубине души тень Хосока всё ещё маячила, шепча его имя. Лимонный аромат, тёплые руки, крики и нежность — всё смешалось в его памяти, как краски на палитре. Сможет ли он отпустить эту любовь? Или она последует за ним, как верный пёс, даже в новую жизнь? Юнги не знал ответа. Но впервые за долгое время ему захотелось узнать. Он встал с кровати, подошёл к окну и распахнул его настежь. Ветер ворвался в комнату, принеся с собой шум волн и крики чаек. Закат окрасил небо в багровые и золотые тона, и Юнги смотрел на него, чувствуя, как внутри растёт решимость. Санта Клара ждала его. И он был готов шагнуть ей навстречу.

***

Дымный полумрак клуба обволакивал их, как густой туман, пропитанный запахом дорогого алкоголя, сладких духов и сигаретного дыма. Громкая музыка пульсировала в воздухе, её басы отдавались в груди, как удары сердца, смешиваясь с гулом голосов, звоном бокалов и случайными вспышками смеха. Свет неоновых ламп — синий, красный, фиолетовый — отражался от глянцевых поверхностей столов и танцпола, создавая иллюзию другого мира, где время текло иначе. Хосок сидел в углу, на мягком кожаном диване, что пах кожей и виски, и смотрел на своих друзей, растворяющихся в этой хаотичной атмосфере. Сокджин, как обычно, был в своём элементе — он устроился у барной стойки, излучая уверенность и обаяние, его белоснежная улыбка сверкала в полумраке, пока он пытался покорить очередного омегу. Тот был высоким, с длинными волосами, завязанными в небрежный хвост, и холодным взглядом, что скользил по Джину, как лёд по стеклу, но альфа не сдавался, подливая ему вино и шепча что-то на ухо. Намджун бродил по залу, как хищник в поисках добычи, его массивная фигура выделялась в толпе, а глаза горели азартом — он искал кого-то, кто станет его спутником на эту ночь, и его улыбка, острая, как лезвие, уже наметила цель. Чонгук сидел рядом с Хосоком, уткнувшись в телефон, его пальцы скользили по экрану, листая фото в Instagram — нежные черты лица, мягкие волосы, улыбка, от которой у младшего альфы перехватывало дыхание. Он был заворожён, потерян в этом цифровом мире, и его глаза светились тоской, что он не умел скрыть. А Хосок... Хосок просто пил. Он сжимал в руке стакан с виски, лёд позвякивал о стекло, и каждый глоток обжигал горло, оставляя горький привкус на языке. Но это не помогало. Мысли о Юнги — его Юнги — кружились в голове, как стая птиц, что не находят покоя. Он скучал. Эта тоска была живой, когтистой, вцепившейся в его сердце так глубоко, что каждый вдох отзывался болью. Он смотрел на танцпол, где тела двигались в ритме музыки, и представлял, как хватает ключи от машины, садится за руль и мчится на Канарские острова. Похитить своего омегу, своего малыша, притащить его в свой пентхаус — высокий, с панорамными окнами, откуда видно весь город, — и окружить его заботой. Лелеять его, гладить его серебристые волосы, целовать его лисьи глаза, любить его до дрожи в костях, до последнего вздоха. Он хотел этого так сильно, что руки дрожали, сжимая стакан, и он едва не пролил виски на дорогой костюм. Хосок знал, откуда эти мысли. Его гон был близко — он чувствовал, как внутренний альфа просыпается, рычит, царапает изнутри, требуя своего. Кожа горела, в висках стучало, и он знал, что скоро потеряет контроль. А у Юнги начнётся течка — он чувствовал это где-то глубоко, в той части себя, что была связана с омегой невидимыми нитями. Их циклы всегда совпадали, как будто сама природа насмехалась над ними, соединяя их даже через расстояние. Он помнил свой первый гон — ему было девятнадцать, и он заперся в своей комнате, отказываясь от всех. Во сне он видел Юнги — маленького, хрупкого, с бледным лицом, искажённым болью. Он звал его, тянул к нему руки, но Хосок не мог прийти. Они мучились друг без друга, разделённые километрами и гордостью, и эта боль была их общим проклятием. Что самое странное — Хосок никогда не звал других омег в свой гон. Его зверь отвергал всех, рычал на чужие запахи, гнал их прочь. Он хотел только Юнги. Всегда только его. Хосок гортанно застонал, откинувшись на спинку дивана, и выпрямился, пытаясь прогнать видения. Его взгляд упал на Чонгука, всё ещё погружённого в телефон. На экране светилось лицо омеги — нежного, с мягкими чертами, с глазами, что сияли, как звёзды. Чонгук смотрел на него, не отрываясь, и его дыхание было неровным, выдавая чувства, которые он не умел скрыть. Хосок прищурился, наклоняясь ближе. — Кто это, Чонгук? — спросил он, и в его голосе мелькнула искренняя любопытство, смешанное с усталостью. — Впервые вижу тебя таким влюблённым. Что за парнишка, чьи фото ты листаешь, как одержимый? Чонгук вздохнул, отложил телефон на стол и поднял на него грустные глаза. Его тёмные волосы упали на лоб, и он откинул их назад дрожащей рукой. — Это Ким Тэхён... — сказал он тихо, и имя прозвучало как признание. — Ты не поймёшь, хён. Я не могу забыть его с того дня, как чуть не сбил беднягу машиной. Это было на Канарских островах — я гнал по дороге, солнце слепило глаза, и вдруг он появился прямо передо мной. Я затормозил в последний момент, шины завизжали, а он... Он просто посмотрел на меня — огромными глазами, полными страха, но и какой-то силы. С тех пор я пишу ему в Instagram, каждый день, но он не отвечает. Ни слова. — Его голос дрогнул, и было видно, что он пьян — как и почти все они в этом шумном клубе, где алкоголь лился рекой. Хосок нахмурился, заметив локацию вверху фото — «Канарские острова». Его сердце пропустило удар. — Когда ты успел там побывать? — спросил он, вскинув бровь, и в его тоне мелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё — надеждой, может быть? Чонгук фыркнул, качнув головой, и допил свой виски, морщась от горечи. — Ты не помнишь? — воскликнул он, и в его голосе мелькнула обида. — Сам же отправил меня туда на переговоры с мелкими акулами! Это было пару месяцев назад. Ты сказал: «Поезжай, Чонгук, убеди их брать у нас оружие и товар, покажи, кто тут главный». Я и поехал. Думал, это будет просто ещё одно задание, но потом встретил его... — Он замолчал, глядя в пустой стакан, и его пальцы сжались вокруг стекла. Хосок замер, и воспоминания вспыхнули в его голове, как молния в тёмном небе. Да, было такое. Он отправил Чонгука на острова, чтобы укрепить их влияние среди местных банд. Канарские острова — закрытое место, отрезанное от внешнего мира, с высокими скалами и тайнами, что прятались в их тени. Туда не пускали кого попало, но с деньгами и статусом можно было пробраться под видом туриста. Хосок сам бывал там однажды, ещё в юности, и помнил, как ветер пах солью, а солнце жгло кожу. Тогда он не знал, что Юнги окажется там спустя годы. А теперь... Теперь Чонгук видел там Тэхёна, и это имя — Ким Тэхён — вдруг стало ниточкой, что могла привести его к омеге. Он усмехнулся, хлопнув младшего по плечу, и в этом жесте было больше тепла, чем он обычно позволял себе показать. — Вспомнил, — сказал он, и его голос стал мягче. — Не переживай, думаю, ты скоро встретишься с этим омегой. Главное — не теряй надежды, Чонгук. Любовь... Она всегда находит путь, даже если ты сам этого не ждёшь. Чонгук буркнул что-то вроде: — Смеётся тот, кто смеётся последним, — и отвернулся, снова уткнувшись в телефон. Его пальцы замерли на экране, и он смотрел на фото Тэхёна, как на сокровище, что ускользало из рук. Хосок тихо рассмеялся, но смех быстро угас, как свеча на ветру. Его мысли вернулись к Юнги. Где-то там, за синим горизонтом, его омега жил своей жизнью. Может, он тоже смотрел на звёзды в этот момент, стоя на берегу океана? Может, думал о нём — с ненавистью, с тоской, с чем-то ещё? Хосок сжал бокал сильнее, чувствуя, как стекло холодит ладонь. Скоро гон. Скоро он не сможет сопротивляться этому зову. И, возможно, эта встреча — с Юнги, с его прошлым — станет их спасением. Или их концом. Клуб вокруг него гудел, как улей, но Хосок был где-то далеко. Он видел перед собой не танцпол, не друзей, а пустынный берег Канарских островов, где стоял Юнги — с серебристыми волосами, развевающимися на ветру, с глазами, что могли пронзить душу. Он хотел его назад. Хотел вернуть те ночи, когда малыш спал у него под боком, доверяя ему, как никому другому. Хотел стереть те дни, когда отталкивал его, не понимая, что теряет. Но время не вернуть. Оставалось только идти вперёд — туда, где ждал его омега, его судьба, его проклятие.