Месть. Любовь. Бесконечность.

Юнги просыпается в незнакомом месте, в каком-то кабинете в тёмных оттенках. Голова гудит от боли, как будто внутри неё бьётся молот, и омега морщится, пытаясь собрать мысли в coherentный поток. Он лежит на холодном кожаном диване, воздух пропитан запахом дорогого дерева, сигарного дыма и лёгкой нотой металла — вероятно, от оружия или ключей, скрытых где-то в комнате. Мин встаёт, понимая, что его сюда привезли после того, как кто-то ударил его по голове в борделе. Воспоминания вспыхивают фрагментами: тёмный вход, удар в затылок, тьма, нахлынувшая как волна. Он осматривает кабинет — массивный стол из чёрного дерева, полки с книгами в кожаных переплётах, панорамное окно, за которым мерцают огни Санта-Клары, словно насмешка над его планами. Странно щурится, когда из тёмного уголка выходит силуэт, направляясь сразу на Юнги, шаги эхом отдаются по паркету, как приближающаяся судьба. Омега пятится назад, инстинктивно пытаясь найти свою пушку, пальцы шарят по карманам, но ничего — её отобрали, вероятно, прежде чем привести омегу в кабинет. Юнги матерится про себя, проклиная свою неосторожность: "Как я мог оставить охрану снаружи? Это город, где каждый шаг — ловушка". Он пытается избежать от силуэта, что движется на него с уверенной грацией хищника, до тех пор пока за спиной не чувствует преграду — холодную стену, мешающую омеге сбежать. К тому времени альфа преодолевает дистанцию между ними, положив руки по обе стороны от парня, огораживая тем самым путь омеги. Вот только запах альфы будто парализовал омегу — густой, древесный аромат с нотками хвои и чего-то острого, который проникает в каждую клетку тела. Этот запах казался таким родным, но таким чужим: родным, потому что напоминал детство, объятия, безопасность; чужим, потому что нёс в себе эхо предательства и боли. Он успокаивал, как воспоминание о папе, но в то же время вызывал у омеги противоречивые чувства — злости, ненависти, и желания исчезнуть из этого мира, раствориться в воздухе, чтобы не сталкиваться с прошлым. Омега закрывает глаза, чувствуя дыхание на своей шее — горячее, ровное, как предвестник бури, — и сам бесцеремонно дышит альфой, что склонился перед ним, чтобы вдохнуть аромат омеги. Хочет убедиться, что это тот самый омега, его омега. Юнги откровенно наслаждается моментом, сам не понимая, когда его прижали к себе, и он начал обнимать альфу, уткнувшись носиком в запаховую железу, где феромоны пульсируют, как сердцебиение. В этот миг мир сжимается до ощущения тепла тела, ткани рубашки под пальцами, лёгкого дрожания мышц альфы. Юнги чувствует, как его собственные феромоны — слабые, приглушённые годами подавления — начинают отзываться, смешиваясь с чужими, создавая вихрь эмоций. "Почему это кажется правильным? Почему тело предаёт разум?" — думает он, борясь с собой, но не в силах оторваться. Это как возвращение домой после долгого изгнания, в дом, который сгорел дотла. — Хосок... — в бреду шепчет Юнги, и только сейчас будто осознаёт, кто перед ним. Омега открывает глаза, и реальность обрушивается, как снег на голову: это Хосок, сын того, кого он убил, человек, чья тень преследовала его все эти годы. Он пытается оттолкнуть альфу, проклиная себя за минутную слабость — внутренний омега будто почувствовал родное, первобытное притяжение, вот только сознание омеги никогда не примет его, не простит предательства. Юнги еле отцепляет от себя Хосока и отстраняет от себя дистанцией вытянутой руки, пальцы дрожат от смеси гнева и стыда. — Что за...? Зачем ты привёл меня сюда? Хосок смотрит на Юнги и с оскалом улыбается, хлопая в ладоши, тем самым включая свет в помещении — лампы вспыхивают мягко, освещая кабинет золотистым сиянием, подчёркивая тени на лице альфы, его острые скулы и глаза, полные тёмного огня. Комната теперь кажется ещё более угрожающей: на стенах висят карты полуострова, фотографии сделок, напоминания о империи, которую Юнги намерен разрушить. — Ты узнал меня... Даже странно, что до сих пор помнишь мой запах. Ведь столько лет прошло, лисёнок, — проводя пальцами по нежной коже на щеке омеги, говорит Хосок, разглядывая Юнги с жадностью коллекционера, нашедшего редкий экспонат. Омега был более худым, более миниатюрным, чем был в фантазиях Хосока — хрупкий, как фарфоровая статуэтка, с бледной кожей и глазами, полными бури. И это так чертовски нравится альфе: лишь мысль о том, что он сможет укрыть омегу всем телом, защитить от мира, уже сводит с ума. Хосок ненавидит Юнги за убийство отца, за то что не дал сему это сделать, — эта ненависть жжёт внутри, как кислота, напоминая о крови на ковре, о крике, эхом отдающемся в памяти. Но ещё больше ненавидит себя за то, что позволил омеге стать убийцей: "Если бы я вмешался раньше, если бы защитил его от отца... Всё могло быть иначе". Эта вина — как цепи, сковывающие его, заставляющие искать оправдания в собственной одержимости. Юнги замирает, когда слышит ласковое обращение, как любил называть его папа — "лисёнок", слово, полное тепла и воспоминаний о детстве, когда мир был простым. В миг глаза кровью разливаются от ярости, слёзы жгут, но он не даёт им вырваться, и с размаху бьёт Чона в живот кулаком, вкладывая всю накопленную боль. Альфа, не ожидая такого сильного удара от омеги — острая боль пронзает, как нож, — пятится назад, держась за больное место. На лице ни одна эмоция, мышца не дрогнула, но сам в себе альфа признаёт силу своего младшего брата: "Он изменился, стал крепче, опаснее. Но это всё равно мой Юнги". Воспоминания о детстве всплывают: как они играли вместе, как Хосок защищал младшего, но потом всё пошло наперекосяк из-за отца. — Не смей больше называть меня так, либо отправишься вслед за своим отцом, — рычит Мин, явно показывая, что эта угроза не в пустую. Голос его дрожит от гнева, глаза сверкают, как у загнанного зверя, готового наброситься в любой момент. Хосок же смотрит на омегу с усмешкой и сам про себя думает, что Юнсо правильно называл сына: лис конечно дикое животное, но и его приручают, и Чон обязательно займётся этим — медленно, терпеливо, ломая барьеры один за другим. — Так говоришь, зачем я тебе понадобился тут? — успокаиваясь через несколько минут, спрашивает Юнги и проходит к рабочему креслу альфы, по-хозяйски располагаясь и смотря на собеседника ожидая ответа. Этот жест — вызов, демонстрация силы в чужом логове. Хосок удивляется такой быстрой смене настроения Юнги — от ярости к холодному расчёту, как у опытного игрока в покер, — но об этом не решает озвучить, поэтому облокотившись пятой точкой о стол и смотря на омегу сверху вниз, отвечает с вожделением в глазах, голос низкий, вибрирующий. — Ты мне всегда нужен, лисёнок, знал бы ты, сколько я тебя искал? — Хосок видит, что омега встав, снова его ударит, вот только он успевает перехватить руку омеги и завести её за спину Юнги, тем самым вновь прижимая к себе. Тело омеги напряжено, как струна, но в этом прикосновении есть электричество, искра, которую оба чувствуют. — А ты не изменился, чёртова Чон Хосок. Так же любишь поиздеваться над омегами? — шипит Юнги сквозь зубы, на что альфа вспоминает прошлое, где часто обижал Юнги — дразнил, толкал, скрывая под этим свою привязанность. Но сейчас он попытается исправить свои ошибки, загладить вину, даже если для этого придётся сломать стены между ними. — Я привёз тебя сюда, чтобы спросить. Почему ты это сделал? Зачем убил моего отца? Ты же понимаешь, как я сейчас ненавижу тебя за это? — говорит Хосок уже со злостью в глазах, где лёгкость и веселье мигом испарились. Голос его становится жёстким, кулаки сжимаются — это не просто вопрос, это крик души, полный боли от потери и вины. Юнги не боится, смотрит прямо в глаза и не отводя взгляда с разъярённых глаз отвечает, его голос спокойный, но полный яда. — Ты ещё спрашиваешь? — весело смеётся Юнги, обойдя альфу и садясь на рабочий стол Чона, ноги болтаются, как у ребёнка, но взгляд — убийственный. — Заслужил. — Последнее слово омега говорит тихо, прекрасно зная, что Хосок прекрасно его слышит. Мин смотрит на альфу с вызовом и с ненавистью в глазах, и в ответ получает такой же взгляд — зеркало эмоций, где отражается их общее прошлое. — То, что мой отец тварь, я это прекрасно знаю, лисёнок. Но вот поверить в то, что ты поступил так гнусно, до сих пор не могу. Неужели ты так жаждал отомстить ему, что лишил его жизни не моргнув глазом? Тот ли ты Юнги, которого я знаю? — альфа подходит к омеге вплотную, ставя руки с обеих сторон омеги, его дыхание обжигает кожу, феромоны усиливаются, давя на Юнги. А тот несвойственно для себя скалится, начиная смеяться — смех горький, полный сарказма, эхом отдающийся в комнате. — Не надо так шутить, Хосокааа~~. Тот Юнги уже давно умер, — обнимая альфу за шею, шепчет тому в губы омега, его дыхание касается кожи, вызывая мурашки. — Ты сам был тем, кто покончил с ним, дорогой. А теперь я буду вновь и вновь вгрызаться в твою душу. Я превращу твою жизнь в ад. Ты будешь сгорать внутри и страдать. Моя цель — не твой отец-психопат. Моя цель — ты. — Легко мазнув языком по чужим губам, омега отталкивает Чона и выходит из кабинета как ни в чём не бывало, шаги уверенные, спина прямая, но внутри — буря: "Почему я сказал это? Почему тело реагирует на него так?" Охранники конечно пытаются остановить омегу — их руки тянутся, голоса грубые, — но Чон запрещает останавливать, даёт уйти, но не всегда будет делать это. Он добьётся омеги, он знает, что как его отец, так и он виноваты во всех бедах Юнги — эта вина жжёт, заставляя действовать. Альфа однажды заберёт Юнги далеко в своё поместье и закроет омегу от всех бед собой. Он не хочет причинять боль Юнги. Больше не может — воспоминания о детстве, о том, как он не защитил младшего, слишком болезненны. Подойдя к панорамному окну, альфа смотрит, как омега выбегает из здания — фигурка в тёмном пальто, исчезающая в ночном городе, — и Чон делает звонок, приказывая своей охране проследить за омегой, чтобы тот в безопасности дошёл домой. Голос его твёрдый, но внутри — смятение. А сам думает над двумя вещами из сегодняшней встречи. Первое, почему у омеги так слабо отражался излюбленный Хосоком аромат мяты? Обычно феромоны Юнги были свежими, бодрящими, как утренняя роса, но теперь они приглушены, как будто подавлены годами боли или чем-то иным — болезнью? Подавителями? Это беспокоит, вызывает желание проверить, защитить. Второе, что имел ввиду Юнги, сказав, что цель его является Хосок? Эти слова эхом отдаются в голове: "Моя цель — ты". Это месть за детство? За то, что Хосок не вмешался, когда отец убил Юнсо? Или что-то глубже, связанное с их связью? Альфа обязательно узнаёт ответы на эти вопросы. Если с первым легко справиться, лишь заставив омегу пойти к врачу — мягко, но настойчиво, — то со вторым нужно будет разобраться самим, лицом к лицу, разобрав паутину прошлого. Хосок сжимает кулак, глядя на город: "Ты не уйдёшь от меня, лисёнок. Мы слишком связаны, чтобы это кончилось так просто".

***

Юнги, выбежав из здания, просто бежал куда глаза глядят, его ноги неслись по холодным, мокрым от недавнего дождя улицам Санта-Клары, где неоновые огни магазинов и ресторанов отражались в лужах, создавая иллюзию разбитого зеркала — такого же разбитого, как и его душа в этот момент. На глаза наворачивались слёзы, горячие и солёные, они жгли кожу, смешиваясь с холодным ветром, дующим с океана, и это чувство беспомощности внутри, которое омега презирал всем своим существом, разрасталось по венам, как яд, заставляя сердце колотиться в бешеном ритме. Мин ненавидел Хосока не просто за прошлое, а за то, что этот альфа, с его пронизывающим взглядом и знакомым ароматом, заставил его снова почувствовать себя слабым, беспомощным и... омегой — тем самым существом, которое он годами подавлял в себе, скрывая под маской мстителя, чтобы не поддаваться инстинктам, которые могли сломать его планы. Парень чувствует нотки забытого запаха — того самого хвойного, древесного аромата, который витал в воздухе кабинета, и просто не может найти себе место, его тело дрожит, как в лихорадке, а разум кружится в вихре воспоминаний: одиннадцать лет он жил без этого запаха, одиннадцать лет он заставлял себя забыть, как этот аромат обволакивал его в детстве, обещая защиту, которую так и не дал. Одиннадцать лет он просто ненавидел его, строя стены из гнева и мести, чтобы не допустить ни капли слабости, но сейчас, в этой ночной тьме, он ненавидит только себя — за то, что позволил этим стенам треснуть, за то, что сердце предательски тянется к тому, кого разум отвергает. Потому что любит — эта любовь, скрытая под слоями боли, вырывается наружу, как вулкан, разрывая его изнутри, заставляя задыхаться от противоречий. Сердце разрывается в агонии, требуя рядом их альфу, пульсируя в такт с воспоминаниями о тех редких моментах тепла в прошлом, когда Хосок был не врагом, а защитником; внутренний омега всё больше и больше выпускает феромонов, сладких и свежих, с ноткой мяты, которая давно угасла, надеясь, что альфа услышит этот зов, этот отчаянный сигнал сквозь ночной воздух, и придёт за ними, заберёт в свои объятия, как в старые времена. И только сознание Мина кричит, как неправильно чувствовать это — это предательство собственной мести, это слабость, которая может стоить всего, что он построил за годы на Канарских островах, где он учился быть сильным, холодным, неуязвимым. Юнги в этой внутренней борьбе проигрывает сам себе, его разум и инстинкты дерутся, как два зверя в клетке, один требует бежать дальше, другой — сдаться и вернуться; и просто падает на колени посреди улицы, где проезжающие машины сигналят, а редкие прохожие бросают любопытные взгляды, громко и душераздирающе крича что есть мочи, избавляясь от боли, что столько лет хранилось глубоко внутри, запертая в самых тёмных уголках души, как яд, который наконец-то выплеснулся наружу в этом крике, эхом отдающемся от стен зданий. Омега в один миг чувствует головокружение — мир кружится, как в вихре, в глазах всё плывёт, цвета сливаются в размытое пятно неоновых огней и теней, и в следующую секунду, падая в обморок на середине улицы, где асфальт холодит кожу сквозь одежду, он ощущает, как тело предаёт его окончательно. Запах становится только сильнее, обволакивающий, интенсивный, с той самой мятной свежестью, которая пробуждается впервые за годы, что означает только одно — встретив свою пару спустя столько лет, у Юнги начинается течка... Впервые с запахом мяты, который когда-то был его визитной карточкой, символом невинности, а теперь — знаком неизбежной капитуляции перед судьбой.

***

Хосок не знает, как доехал до местонахождения омеги — всё произошло в каком-то лихорадочном смятении , где разум отключился, а инстинкты взяли верх, как у загнанного зверя, чующего опасность для своей пары. Стоило охранникам рассказать в каком состоянии Юнги — их голоса по телефону были встревоженными, полными деталей о крике, обмороке и усиливающемся аромате, — как Хо, забив на все дела, на важные встречи и империю, которая могла рухнуть без его внимания, выбежал к машине, сердце колотилось в груди, как барабан, эхом отдаваясь в ушах. Он гнал как сумасшедший по улицам Санта-Клары, где ночные огни неоновых вывесок размазывались в полосы от скорости, машины сигналя ему вслед, а ветер врывался в приоткрытое окно, неся запах дождя и бензина. Увидев омегу на асфальте — хрупкую фигуру, лежащую в луже света от уличного фонаря, с бледным лицом и дрожащим телом, — он тут же бросился к нему, поднимая на руки с такой нежностью, будто Юнги был сделан из стекла, готового разбиться от малейшего прикосновения. Теперь понятно, почему охранники не посмели подойти к омеге: воздух вокруг был пропитан интенсивным ароматом течки — свежей мятой, смешанной с чем-то сладким и отчаянным, феромоны витали, как туман, заставляя любого альфу в радиусе инстинктивно отступить, признавая чужую территорию. Хосок тихо рычит на людей, что скопились над его омегой — любопытные прохожие, чьи шепотки и взгляды казались ему угрозой, их лица в полумраке выглядели как маски, полные осуждения или похоти, — а после, уткнувшись носом в светлую макушку, где волосы были мягкими и влажными от пота, Чон подходит к машине, садя омегу на пассажирское сидение и укрывая своим пальто, которое всё ещё хранило его собственный аромат, как щит от холода и мира. Прежде чем сесть за руль, он на миг замирает, чувствуя, как Юнги тихо скулит, утыкаясь в воротник чужой одежды, вдыхая запах альфы — этот скулеж был как нож в сердце, полный беспомощности и нужды, заставляя Хосока бороться с собой, чтобы не сорваться. Хосок заводит машину и уезжает из этого места в сторону жилого комплекса, шины шуршат по мокрому асфальту, а городские огни мелькают за окном, как далёкие звёзды, недостижимые и холодные. Странно, где-то полчаса назад он и мельком запах омежки не чувствовал — в кабинете феромоны были приглушены, как будто Юнги подавлял их годами, скрывая свою сущность под маской холодности, — но стоило Юнги уйти, как у него началась течка, волна аромата нахлынула, обволакивая всё вокруг, делая воздух густым и опьяняющим. Хосок конечно давно понял об их истинности — эта связь витала в воздухе с детства, в тех моментах, когда они играли вместе, и Юнги смотрел на него с доверием, которое потом разбилось о предательство, — но никогда в это не углублялся, думая, что это все сказки, мифы о красной нити судьбы, которые рассказывают омегам, чтобы они не сопротивлялись своей судьбе. Вот только сейчас он видит, как сильна их с Юнги связь: ощущение будто их души красной нитью судьбы друг с другом связаны, натянутой, но неразрывной, тянущей через годы боли и разлуки, заставляющей сердца биться в унисон даже сквозь ненависть. Альфа открыв окно, закуривает, дым сигареты смешивается с холодным ветром, проникающим в салон, помогая хоть немного прояснить разум, тяжело держать себя в руках, когда рядом сидит желанный омега, совсем беспомощный, его тело излучает тепло, феромоны кружат голову, вызывая примитивные инстинкты — защитить, обладать, спрятать от мира. Но Чон скорее умрёт, чем причинит больше боли Юнги — воспоминания о том, как отец сломал их жизни, о крови и криках, жгут внутри, напоминая, что он уже виноват, и новая рана может стать последней. Омега ещё не готов его принять — в его глазах была ненависть, смешанная с чем-то хрупким, как искра, которую нужно раздуть осторожно. Ещё не время, и Чон готов дать сколько угодно времени, месяцы, годы, лишь бы омега принял, простил и полюбил — эта мысль греет, как огонь в темноте, давая силы держаться. Хосок столько лет пытался быть сильным, строя империю на страхе и власти, маскируя пустоту внутри, но стоило Юнги появиться в его жизни, как у него появился страх потерять его — этот страх, как тень, следует по пятам, шепча о том, что без Юнги всё бессмысленно, империя — пыль, власть — иллюзия. Альфа теряется в своих мыслях — воспоминания нахлынывают волнами: детские игры в саду, где Юнги смеялся, доверяя ему, как брату (хотя это происходило очень редко); момент убийства отца, когда мир раскололся; годы поиска, когда каждый след обрывался, оставляя пустоту, — и не замечает, как омега рядом начинает дрожать от дуновения ветерка, его тело сжимается, губы шепчут что-то неразборчивое. Закурив сигарету до конца, Чон сбрасывает окурок в окно, и закрыв его, переводит взгляд на Юнги — омега мелко дрожит, кожа покрыта гусиной кожей, а феромоны усиливаются, делая воздух в салоне густым, как сироп. Это не нравится альфе — инстинкт защиты вспыхивает, как пламя, заставляя действовать. Угольноволосый ставит машину на режим автопилота — двигатель тихо гудит, колёса сами ведут по дороге, — и пересаживает омегу к себе на колени, предварительно отодвинув водительское кресло назад, чтобы было место, его руки осторожно обнимают хрупкое тело, чувствуя жар через ткань одежды. — Тшш, спокойно, родной, я рядом... — шепчет альфа на ушко, оставляя поцелуй на висок омеги, где кожа горячая, от лихорадки, и волосы пахнут мятой и потом. Младший весь горит, и Хо понимает, что течка у мальчика пройдёт тяжело — годы подавления сделали её взрывной, как буря, которая может сломать, если не защитить. Поэтому альфа решает отвезти мальчишку к себе — в свой пентхаус, где высокие стены и охрана спрячут от лишних глаз, пока ему станет легче, пока феромоны утихнут, а тело восстановится. А после пусть хоть поубивает — Хосоку в радость принять смерть с его руки, если это цена за миг близости, за шанс искупить вину. Машина мчится дальше, огни города отступают, а в салоне царит тишина, прерываемая только тихим дыханием Юнги, прижавшегося ближе, инстинкты берут верх над разумом.

***

Чимин, войдя в салон, осматривает автомобили с таким интересом, будто попал в рай для любителей скорости — просторный зал с глянцевыми полами, где под яркими лампами сияют машины, как драгоценные камни, а воздух пропитан запахом новой резины, полированного металла и лёгкой нотой масла. Его взгляд сразу падает на McLaren Speedtail, что удостоился звания самого быстрого спорткара в последнем веке — элегантный, аэродинамичный силуэт с длинным хвостом, как у космического корабля, и кузовом, переливающимся под светом в глубоком чёрном цвете, обещающем молниеносную мощь. Омега без промедлений выбирает именно этот автомобиль, сердце его колотится от возбуждения, ведь это не просто машина — это воплощение его мечты, символ свободы и силы, которую он так жаждет доказать в этом новом городе. Договорившись с владельцем — мужчиной в строгом костюме, чьи глаза загораются при виде энтузиазма Чимина, — он не то что арендует, а покупает эту крошку себе, не раздумывая ни секунды, пальцы дрожат от предвкушения, когда он проводит рукой по гладкому капоту. Конечно, отец Пака вскоре пожалеет, что дал сыну чёрную безлимитную карту — эта покупка обойдётся в астрономическую сумму, но омегу это не волнует совсем: в его мире деньги — всего лишь средство для достижения удовольствия, а эта машина — ключ к адреналину, который он так любит. Он грезил всеми фибрами души об этой крошке годами, просматривая видео гонок, представляя себя за рулём, ветер в волосах и рев мотора в ушах, и стоит только поставить подпись на контракте — размашистую, уверенную, — как малышка будет принадлежать ему навсегда, символизируя его независимость от родителей и прошлого на островах. И Пак ставит, берёт ключи — холодный металл в ладони кажется живым, пульсирующим, — и выезжает из салона, мотор урчит тихо, но мощно, как обещание бури. К счастью, стёкла тонированные, что позволяет омежке подъехать на место гонок и стать загадочным победителем, скрытым от любопытных глаз, — это добавляет шарма, делает его тенью, которая исчезнет, оставив только легенду. Почему он так уверен в своей победе? А потому что иначе и быть не может: Чимин — король гонок на островах, где он выигрывал раз за разом, обходя альф с их самодовольными ухмылками, и эта машина уж точно не подведёт — её характеристики, от 0 до 100 за секунды, обещают доминирование. Чимин всегда побеждал на островах, где трассы были узкими и опасными, полными поворотов и пыли, и тут, в Санта-Кларе, с её широкими улицами и ночным блеском, он победит ещё убедительнее, доказывая себе и миру, что он не просто красивый омега, а сила, с которой нужно считаться. Подъехав на место, которое подсказал Юнги ещё в аэропорту после долгих мольб младшего омеги — "Хён, пожалуйста, расскажи о гонках, я хочу почувствовать скорость!" — Чимин удовлетворённо улыбается, чувствуя, как адреналин проходит по всем венам, как электрический ток, заставляя кожу покалывать, а сердце биться чаще. Это заброшенный промышленный район на окраине города, где асфальт потрёпанный, а воздух наполнен запахом бензина и дыма от шин, толпа зрителей — альфы и омеги в кожаных куртках, с возбуждёнными лицами — гудит, как рой пчёл, обсуждая участников. Чим видит, что почти все машины вышли в строй — блестящие спорткары с рычащими моторами, от Ferrari до Lamborghini, выстроившиеся в ряд под уличными фонарями, — поэтому и сам подъезжает к старту, его McLaren скользит бесшумно, как хищник в засаде, вызывая шепотки в толпе. Публика удивлённо гудит, смотря на нового участника — никто раньше не видел этот автомобиль среди участников в гонках, его футуристический дизайн кажется инопланетным среди более классических моделей, и это слегка насторожило братьев Ким, что каждую пятницу устраивают гонку, сами в них участвуя, превращая это в ритуал власти и адреналина. Намджун и Сокджин, стоя у своих машин — мощных, чёрных BMW с тюнингом, — переглядываются, их глаза сужаются от любопытства: "Кто этот новичок? Слишком самоуверен для первого раза". Однако прогонять загадочного участника не спешат — правила гонок просты: кто приехал, тот участвует, а интрига только добавляет остроты. Всё равно скоро узнают, кто этот посторонний, а пока слышится гудок — резкий, пронзительный сигнал, эхом отдающийся от стен заброшенных складов, — и все машины срываются с места почти одновременно, рев моторов оглушает, шины визжат по асфальту, оставляя чёрные следы, а ветер несёт запах жжёной резины. Чимин едет, ускоряя скорость тем самым обгоняя машин по очереди — его McLaren разгоняется плавно, но неудержимо, как ракета, обходя конкурентов один за другим, ветер врывается в приоткрытое окно, развевая волосы омеги, а на лице — улыбка чистого кайфа. И вот, казалось, спустя несколько секунд почти все остались позади, их фары мелькают в зеркале заднего вида, кроме двух, что не дают омеге сорваться вперёд и притесняют с обеих сторон — машины братьев Ким, чёрные и агрессивные, как тени, давят на него, заставляя маневрировать. Джин внимательно следит за стилем езды McLaren и усмехается, понимая, что за рулём уж точно омега — плавные, но смелые повороты, отсутствие грубой агрессии, а проиграть омеге это позор для альфы вроде него, символ слабости в мире, где доминирование — всё. Сообщать брату о догадках не спешит, ведь если это понял он, то наверняка и Намджун — их связь как близнецов позволяет читать мысли без слов. Вот только Джин не понимает, в какой момент упускает мышку из лап, да так, что тот, сделав красивый дрифт — шины визжат, машина скользит по асфальту в контролируемом заносе, оставляя дымный след, — исчезает из поля зрения, уходя вперёд с грацией танцора. Джун не медлит, как брат, и сразу догоняет Чимина, его BMW рычит, ускоряясь, но слишком поздно — на спидометре Пака уже давно за 300 км/ч, стрелка дрожит от мощи, и он явно кайфует от ощущения полёта на своей крошке, ветер свистит, тело вибрирует от вибрации мотора, а максимальная скорость данной машины составляет 400 км/ч, что делает её королевой трассы. Виднеется финишная черта — белая полоса на асфальте под фонарями, толпа ревет в предвкушении, — и через мгновения Чимин пересекает финишную линию первым, тормоза визжат, машина останавливается с грацией, а за ним и братья Ким, их лица напряжены от поражения. Чимин доволен, да не то что доволен — он кайфует от осознания, в каком ужасно опасном состоянии находился несколько секунд назад: скорость, которая могла убить при малейшей ошибке, адреналин, пульсирующий в венах, как наркотик, и вкус победы, сладкий, как мед. Он ждёт, пока все участники выйдут из своих машин — альфы с раздражёнными лицами, омеги с восхищением, — и толком не рассмотрев никого, сам открывает дверцу своей машины, и с невиданной грацией выходит из неё, ноги касаются асфальта мягко, как у кошки. Сказать, что у братьев Ким пошли слюнки, увидев этого чертёнка в виде Афродиты, так это ничего не сказать: кожаные брюки сверху так красиво обтягивают пышные бедра и упругую попку, подчёркивая каждый изгиб, снизу же просто свисают в стиле клёш, добавляя лёгкости; белая блузка, заправленная в кожаные штаны, красиво подчёркивает осиную тонкую талию, где ткань облегает, как вторая кожа; а чёрная кожаная куртка только добавляет дерзости всему образу омеги, делая его смесью невинности и вызова, аромат его феромонов — сладкий, с ноткой ванили — смешивается с запахом бензина, опьяняя. Пак, подняв взгляд, видит владельцев тех автомобилей, что тщательно старались обогнать его, и ноги немеют от шока — боже, кто же знал, что здесь будут братья Ким, предметы воздыхания омеги все эти годы, их фото в журналах, слухи о их власти и харизме, которые он тайно лелеял в фантазиях. Чимин в приятном шоке, а ещё приятнее ощущать голодные взгляды мужчин на себе — они пронизывают, как лазеры, вызывая мурашки по коже. Парень, собрав все мысли в кулак и не поменявшись в лице — маска уверенности, которую он оттачивал годами, — кокетливой походкой, виляя бедрами так, что брюки шелестят, подходит к альфам, что пятой точкой облокотившись о капот машины одного из них, жадно смотрят на омегу, их глаза темнеют от желания. — Так вот кто пытался принизить меня, знал бы я, что это вы, мальчики, не стал бы даже пытаться победить, — хихикнул Чимин, говоря так, чтобы его слышали только братья Ким, голос мягкий, но с ноткой вызова. Встав почти вплотную между ног Намджуна, омега положил руки тому на плечи, чувствуя твёрдые мышцы под тканью, смотря прямо в глаза хищника, а после вздрагивая, когда руки Сокджина обвивают его талию, прижимаясь к омеге сзади, тепло тела альфы обжигает сквозь одежду. — Что ты делаешь, маленькая бестия? — рычит Намджун, чувствуя сильный запах омежки, что прекрасно сочетается с запахом альф — ваниль с мускусом, создавая идеальный букет, феромоны кружат голову. — Спасаю вашу репутацию, мх, — тихо вздыхает Пак, когда Джин оставляет несколько поцелуев на шее молодого мальчишки, губы горячие, вызывающие дрожь, а после нежно кусает за запаховую железку, вызывая всплеск феромонов. — Я правда не имел представления, что буду гонять с вами. Просто хотелось испробовать мою малышку в деле. А теперь я спасаю ваши задницы от позорного проигрыша мне, пускай подумают, что я ваш омега и вы просто поддались, чтобы я выиграл. Мы то с вами знаем правду, — улыбается Чимин, его улыбка — как солнце, ослепительная, с ямочками на щеках, а у Намджуна сердце трепещет от этой улыбки, хочется видеть её всегда и навечно, запечатлеть в памяти, как сокровище. Джин же, вслушиваясь в слова омеги, громко рыкнул и повернул Чимина к себе лицом, смотря прямо в глаза этого наглого омеги — глаза Чимина блестят от адреналина, полные вызова и лукавства. — Маленькая, шустрая бестия, думаешь, ты правда бы победил, узнай я, что за рулём такая красота прячется? Ты бы даже сидеть не мог, — рычит альфа и, переместив руки на сочные ягодицы, сжимает их до обеления костяшек, пальцы впиваются в кожу сквозь ткань, вызывая всплеск ощущений. Чимин издаёт тихий писк — смесь боли и удовольствия, — но отпрянуть не спешит, а наоборот обнимает альфу за плечи и затыкает того мимолётным поцелуем, губы касаются мягко, но настойчиво, как искра, разжигающая огонь. Омега сам не понимает, откуда у него взялась эта самоуверенность — может, от адреналина гонок, может, от взглядов, которые всегда следовали за ним, — но своим жестом он застал обоих альф в расплох, их тела напрягаются, дыхание сбивается. — Я и не сомневаюсь, хён, — кокетливо говорит омега и выходит из плена рук альф, пока те в шоке, шаги лёгкие, как у танцора. Чимин смотрит на альф и, подмигнув — глазки блестят лукаво, — садится за руль, мотор урчит, и уезжает, оставляя за собой шлейф пыли и аромата. Кимы же не только в шоке, но и неимоверно возбуждены — этот омега разжёг огонь в венах, тело ноет от желания, феромоны всё ещё витают в воздухе. Этого омегу хочется до боли в костях — и не только в этом смысле, а вообще рядом, раз и навсегда, хочется присвоить этого мальчишку и показать всем вокруг, кому он принадлежит, пометить, защитить. Малыш сам подпрыгнул в клетку ко львам, а теперь деваться уже некуда — братья Ким, каждый для себя, решил, что добьётся мальчишку... Вот только кто в каких целях: Ким Намджун настроен серьёзно, видя в Чимине не просто трофей, а пару, которая заполнит пустоту в его жизни, полную власти и одиночества; а Ким Сокджину хочется поиграть с мальчишкой, как он обычно это делает с другими омежками — флирт, страсть, а потом отход, но в глубине души он чувствует, что этот омега может сломать его привычки. Толпа вокруг всё ещё гудит, обсуждая уход загадочного гонщика, но для братьев это начало охоты, полной интриг и желания.

***

Чимин, отъехав достаточно далёкое расстояние от места гонок — трасса осталась позади, её рев моторов и возбуждённые крики толпы затихли в ночи, уступив место тихому гулу города, — припарковавшись у какого-то кафе, тяжело вздыхает, опираясь лбом о руль. Кафе было маленьким, уютным уголком на окраине, с неоновой вывеской, мигающей в ритме его сердца, и ароматом свежесваренного кофе, просачивающимся сквозь приоткрытое окно, но Чимин не замечал ничего вокруг, его разум кипел от мыслей. Он конечно всегда был раскрепощённым рядом с альфами — годы на островах научили его использовать свою красоту как оружие, флиртовать с улыбкой, которая могла сломать любую оборону, но сегодня он явно перешёл все границы, его щёки горели от стыда, а руки дрожали на руле, вспоминая тот поцелуй, те прикосновения. Вся самоуверенность, которая присутствовала при разговоре с братьями Ким — та наглая ухмылка, виляние бёдрами, как будто он был королём мира, — улетучилась, стоило Чимину осознать, что он наделал, реальность обрушилась, как холодный душ, заставляя сердце сжиматься от сожаления. По сути, он повёл себя как настоящая шлюха — слово эхом отдавалось в голове, вызывая тошноту, ведь он всегда старался держать дистанцию, быть загадочным, а не доступным, но адреналин гонок, скорость, которая пульсировала в венах, сделала его импульсивным, и теперь он корил себя за это. Парень не такое впечатление хотел оставить на своих истинных — да, именно на них, потому что с того момента, как он увидел братьев Ким, что-то внутри щёлкнуло, как замок, открывающий дверь к судьбе, но теперь он боялся, что всё испортил. Да, так уж получилось, что Чимин — особенный омега, таких в природе очень мало, почти нет, и это проклятие, которое он несёт с рождения, как клеймо, скрытое под одеждой. Пак родился сразу с двумя метками на обеих ключицах — маленькими, изящными буквами "К", которые появились на его коже в первые часы жизни, как предзнаменование, и тогда его отец сильно испугался, ведь он никак не ожидал увидеть две буквы на теле своего ещё совсем крохотного ребёнка, плачущего в колыбели. Тогда он вёз сына по всем врачам страны, и довольствовался не только Иберским полуостровом, но и всей Европой — бесконечные поездки, кабинеты с белыми стенами, доктора с серьёзными лицами, анализы и сканирования, которые ничего не меняли. К несчастью, все они отвечали одно и то же: омега предназначен двум альфам, скорее всего братьям, это редчайшая аномалия, связанная с генетикой, где феромоны настроены на дуэт, и это не лечится, не стирается. Тогда мужчина семьи Пак пережил главный шок в своей жизни — его глаза расширились от ужаса, руки дрожали, когда он держал сына на руках, представляя, как это возможно. Это ведь просто физически невозможно будет для его сына — как он один сможет удовлетворить двух альф, выдержать их инстинкты, их потребности, не сломавшись? Мужчина не раз задумывался над этим вопросом, но никогда не находил ответа, ночи напролёт он сидел у колыбели, глядя на метки, и молился, чтобы это было ошибкой. Что ждало его сына в будущем, он и представить не мог — мир альф-омег был жестоким, полным иерархии и ожиданий, и Чимин, с его уникальностью, мог стать либо сокровищем, либо изгоем. Поэтому всегда потакал маленькому омеге, исполняя любые капризы — игрушки, одежда, поездки, всё, что могло принести улыбку на лицо сына, — жена часто жаловалась на такое поведение мужа с сыном, говоря, что тот слишком балует Чимина, делает его капризным и неподготовленным к жизни. Однако Пак всегда с грустью в голосе отвечал, что это его долг — видеть сына счастливым, ведь в будущем его ждут тяжелейшие испытания, и он хотел дать ему как можно больше тепла сейчас, пока мир не показал свои зубы. Мужчина был прав: ведь издевательства начались уже в школе — одноклассники шептались за спиной, обзывали "уродцем" или "двойной шлюхой", потому что метки были видны в вырезе рубашки, и это дошло до того, что Чимин стал изгоем среди сверстников, сидя один в углу классной комнаты, сжимая кулаки от слёз, которые не смел показать. Но, к счастью, у него был самый лучший отец, что ни смотря ни на что защищал сына и всегда был рядом — приходил в школу, разговаривал с учителями, обнимал по вечерам, говоря: "Ты особенный, сынок, и это твоя сила". Со временем Чимин привык ко всему, научился игнорировать взгляды, поднимать голову выше, и настолько стало наплевать, что его попросту начали не замечать — это было лучше, так было спокойно, он мог жить в своём мире, рисовать дизайны одежды в тетради, мечтать о будущем без боли. И это продолжалось до тех пор, пока к ним в школу не приехал новенький — Юнги, злой на весь мир и сильный омега, как тогда показалось Чимину, с глазами, полными бури, и аурой, которая отпугивала всех. Хоть они и не были знакомы, но Юнги все время защищал Чимина — отгонял хулиганов, стоял стеной, принял его таким, какой он есть, без осуждения, и тогда младший омега не давал Мину покоя, болтая без умолку, как будто нашёл родственную душу. Именно благодаря болтливости Чимина Юнги начал потихоньку говорить, и первым делом он попросил Пака помолчать хотя бы минут пять — грубо, но с искрой в глазах, и тогда Чимин был такой счастливый, что и сам не понял, как стал говорить ещё больше, раздражая этим Юнги, но создавая связь, которая стала его спасением. Омега улыбается, вспоминая те дни, и сам не замечает, что все это время за ним следит та самая BMW Ким Намджуна — чёрная, как ночь, машина скользит по улицам незаметно, её мотор урчит тихо, как дыхание хищника. Поэтому, недолго думая, Чимин решает поехать в ближайший парк и немножко прогуляться — во-первых, это поможет ему понять, что делать дальше, разобраться в хаосе эмоций, где стыд смешивается с возбуждением; во-вторых, возможно, просто хотелось отпустить весь мир и все проблемы, стоит увидеть первый снег, который падал мягко, как перья, покрывая землю белым ковром. Чимин ярко улыбается и, вместо того чтобы скрываться в машине, бежит на улицу — холодный воздух обжигает щёки, снег хрустит под ногами, — и начинает кружиться под снежинками, подпевая под нос какую-то новогоднюю песню, слова которой всплывают из детства: "Let it snow, let it snow...", руки раскинуты, как крылья, а снежинки тают на ресницах, вызывая смех. Намджун умиляется этому зрелищу сзади, паркуя BMW в тени деревьев, и даже понять отказывается, как этот ребёнок вёл себя несколько минут назад — от дерзкого флирта к невинной радости, как будто два разных человека. Альфа улыбается, возбуждение отпускает, как рукой сняло, а вместо этого Джун чувствует безграничную любовь и удовлетворение, видя свою пару счастливым — стоп... свою пару? Ким глотает ком в горле, осознавая, как феромоны омеги, сладкие, как персик, проникают в салон, вызывая инстинкт защиты, и снова переводит взгляд на омегу, что, поскользнувшись на льду, собирается упасть, но к счастью, сильные руки придерживают его за талию и тянут на себя, тело Чимина прижимается к груди альфы, тепло контрастирует с холодом. — Надо быть осторожным, детка, — улыбается Джун, совершенно не собираясь отпускать омегу из своих объятий, его руки крепко, но нежно держат, феромоны смешиваются, создавая вихрь. Ким вдыхает запах омеги в лёгкие — свежий, фруктовый, с ноткой тепла — и распахивает глаза в шоке: истинный, этот малыш его истинный, связь пульсирует, как электричество. — Кто ты? — изучая каждую черту на лице омеги, спрашивает Ким, пока запах персиков всё больше наполняет лёгкие, кружит голову. Чимин и сам не понял, как наступил на лёд, когда пытался достать рукой очередную снежинку — скользкая поверхность предала, мир накренился, — однако был крайне удивлён, что ему не дали упасть, сильные руки спасли. Омега поднимает взгляд, собираясь поблагодарить незнакомца, но остолбеневает, увидев того, от кого бежал несколько минут назад — Намджун, с его тёмными глазами и улыбкой, которая обещает всё и ничего. — Я... я... отпусти меня, пожалуйста, — тихо просит Пак, не собираясь ответить на заданный ему вопрос, голос дрожит от смеси страха и притяжения, тело хочет остаться, но разум кричит бежать. Джун смотрит омегу в глаза — они блестят, как звёзды в снегу, — и после всё же отпускает из плена своих рук, боясь напугать его, но замечая дрожь, накидывает на младшего своё пальто — тяжёлое, тёплое, с ароматом мускуса и дыма. — Кто ты, омега? Почему я чувствую с тобой сильную связь? Я понял это ещё на гонках, но сначала не разобрал твой запах. Персики... Тебе идёт, малыш. Я Ким Намджун, позволишь мне ухаживать за тобой? — прямо спрашивает Ким, чем удивляет Чимина, вызывая смешок — нервный, но искренний. Альфа протягивает руку, и омега в знак приветствия кладёт свою в большую ладонь, получая нежный поцелуй на костяшках, губы касаются кожи, вызывая мурашки. — Я — Пак Чимин, — представляется омега, робко потупляя взгляд. — Я знаю, кто вы... А по поводу ухаживать... — Пак снова поднимает взгляд на альфу и хихикает. — Я не против. Ведь нам суждено быть вместе, однако... Ким Намджун, прежде чем вы примете меня как своего омегу и подтвердите нашу истинность, вы должны знать кое о... — Джун нагло не даёт омеге закончить и громко восклицает: — Так ты тоже почувствовал! Я никогда не думал, что найду тебя. Но раз уж так сложилось судьбой, то теперь я тебя никуда не отпущу, — ярко улыбается альфа. — Думаю, это не лучшее место выяснять отношения, ты позволишь мне сегодня угостить тебя? Чимин смотрит на Джуна и грустно вздыхает, делая шаг назад и вырывая свою ручку из захвата альфы, пальто соскальзывает с плеч. — Мне пора... Как-нибудь в другой раз, прости... — говорит омега и, вернув пальто, бежит к своему автомобилю, снег хрустит под ногами, сердце колотится, уезжая отсюда как можно дальше, оставляя Намджуна в полном непонимании. Однако Намджун не Намджун, если не выяснит, кем оказался его истинный, и не будет его добиваться — решимость вспыхивает, как огонь. Поэтому в следующую секунду Ким делает звонок лучшему хакеру в городе, голос твёрдый, как сталь. — Найти мне всю информацию об омеге под именем: Пак Чимин. И чтобы завтра информация лежала у меня в кабинете.