Butterfly Reign

В гостиной Дрима царит такой же беспорядок, как и в день внезапного визита Ранбу. Подушки, пледы и одеяла навалены друг на друга — Дрим настаивает, что просто лежать на ковре в равной степени неудобно, противно и холодно. «Может, тогда не надо лежать на ковре?» — предлагает Сапнап, подтаскивая стул и усаживаясь на него спиной вперед. В ответ Дрим стаскивает с дивана еще одну подушку и подкладывает ее под локоть, которым подпирает себя. Сапнап только закатывает глаза. «Ты такой кот. И птица. Это птичье гнездо, если я такое вообще видел». «Это вроде как моя фишка», — хмыкает Дрим. «Итак, о том ужине…» К тому времени, как Дрим заканчивает свой рассказ, скучающее выражение на лице Сапнапа сменяется разочарованием — он явно сожалеет, что пропустил дуэль двух принцев. Дрим не сомневается, что оставить его позади было хорошим решением, иначе Сапнап стал бы с пеной у рта разжигать драку; не лучший образ для рыцаря, который должен был быть главным защитником принца. Прошли годы с тех пор, как они с Сапнапом впервые встретились, но иногда Дриму кажется, что ничего не изменилось по сравнению с тем мальчиком, с которым он подрался в первый день учебы в интернате. У Фулиша были благие цели, когда он отправлял Дрима в частное заведение для благородных детей: он хотел, чтобы тот общался с людьми, не принадлежащими к их тесному кругу из трех братьев и сестер. Он уведомил директора, приклеил фальшивое удостоверение личности и кольцо с символом несуществующей семьи; Фулиш продумал практически все, кроме того, что школа сгорит в огне. В отличие от Дрима, который нехотя согласился учиться в школе, у Сапнапа вообще не было выбора, поэтому он принял единственно приемлемое в той ситуации решение — поджег школу. Это было на зимних каникулах, когда в здании почти не было ни учеников, ни учителей, никто не пострадал, но родители не приехали, чтобы забрать его из городской тюрьмы. Сапнапу было четырнадцать, он дрожал в заплесневелой камере, испачканной сажей и шипящей от боли не вылеченных ожогов, но глаза его были все того же непреклонного оттенка уголька, когда Дрим подошел к железным прутьям. Тяжелый замок отодвинулся после двух поворотов ржавого ключа, и он сделал шаг внутрь камеры. С короной на голове, с самим королем за спиной во всем его золотом великолепии, нелепо контрастирующем с мрачной темницей, было до боли очевидно, кто Дрим на самом деле. «Ты хочешь выбраться отсюда?» — спросил принц. Сапнап уставился на него с ошарашенным недоверием. «Я поставил тебе синяк под глазом». «Но я сломал тебе нос», — напомнил ему Дрим. «И я хочу провести второй раунд. Ну, что скажешь?» Это было то, что не должно было произойти в реальной жизни: истории о чудесных спасениях и вторых шансах принадлежали детским сказкам, но Дрим стоял перед ним, не мифическое существо, а самый настоящий мальчик из плоти и крови. В сжатых кулаках Сапнапа и его остром взгляде он увидел нечто большее — вызов миру, который пытается его сокрушить. Большинство назвало бы это бесцельным упрямством. Однако принц увидел в нем то, чем он был на самом деле: одиночество, запечатанное в колючей оболочке, которое при правильном руководстве можно превратить в пылающую преданность. Дрим протянул руку, и после минутного колебания Сапнап взял ее, скрепляя дружбу, которая будет длиться всю жизнь. Сапнап вырос искусным бойцом. Он двигается с бешеной скоростью, за которой не каждый опытный фехтовальщик может угнаться, и любое оружие, которое он берет в руки, превращается в продолжение его самого: непредсказуемое, буйное и, вероятно, способное поджечь что-нибудь. Впрочем, для Дрима это постоянная рутина — уронить его лицом в грязь во время утренних тренировок. Сапнап каждый раз сжимает кулаки, обещая, что однажды одолеет его. «Можешь мечтать об этом», — всегда самодовольно ухмыляется принц и уворачивается от тренировочного меча, который Сапнап бросает в него после разочарованного крика. Дрим хрипел, смеялся до боли в животе, но в следующий момент его сбивали с ног. В такие моменты Дрим вспоминает, что перед рыцарем, перед партнером по тренировкам, перед старым соперником Сапнап — его лучший друг. «Почему ты просто не сказал им, что знаешь, кто твой настоящий друг по переписке? Ты мог бы избежать привлечения принца Тесея, если бы просто потребовал, чтобы Ранбу был наказан». Сапнап звучит обеспокоенно, когда говорит о кронпринце. Дрим перекатывается на спину, бросая боковой взгляд на рыцаря и его нахмуренные брови. Сапнап просунул бы голову в петлю, если бы Дрим попросил его об этом; на протяжении большей части их пребывания здесь он выражал сомнения по поводу его визитов к принцу Тесею, но все же доверял суждениям своего лучшего друга. Первое впечатление бывает обманчивым, а императорская семья Антарктической империи — не что иное, как театральное представление. Это стало личным, когда Сапнап бросил беглый взгляд за кулисы и увидел неказистого паренька со слишком сильными эмоциями за глазами. «С самого начала было ясно, что бродяга не сам придумал эту ложь. Я хотел, чтобы и он, и виновный понесли ответственность. Кроме того, наказание слуги не лучшим образом скажется на моей репутации, не так ли?» На лице Дрима расцветает лукавая ухмылка. Сапнап смотрит на него с выражением преувеличенного неверия, хотя хорошо знает, что принц не оставляет такие вещи без возмездия. Ранбу обманывал Дрима, поэтому он некоторое время возился с ребенком, а потом прилюдно его подставил. На самом деле это было шоу, но тот, для кого оно предназначалось, похоже, наслаждался им меньше всего. Дрим давал принцу Тесею все шансы выступить и признать себя его другом по письму — и наедине, и перед публикой, — но каждый раз на лице мальчика появлялось тупое выражение, а потом он каким-то образом отстранялся от них еще больше, чем когда они были незнакомцами. «Ты плохой парень, ты знаешь это, Дрим?» говорит Сапнап, но он тоже улыбается. «Держу пари, что дуэль была просто заговором, чтобы избить принца Уилбура». Дрим чувствует, как усмешка щекочет ему горло. «Ты хорошо меня знаешь». «Не только я». Дрим выпрямляется и садится прямо, когда Сапнап протягивает ему конверт. Он проводит пальцами по разломанной пополам печати, узнавая кролика и шахматную фигуру — символ королевской семьи королевства Киноко. «Джордж?» «Джордж», — подтверждает Сапнап, ухмыляясь. «И он в ярости.» Дрим пропускает витиеватые обороты формальных приветствий, скрывающих между строк несколько зашифрованных сообщений — все это можно будет тщательно изучить позже — и переходит сразу к концу. «До меня дошли тревожные слухи, когда я пересек границы Антарктической империи. Я скоро прибуду во дворец. А до тех пор не делай глупостей.» В какой-то момент Дрим всерьез подумал, что Джордж обладает какими-то способностями к предсказаниям, которые позволяют ему чувствовать, когда они ввязываются во что-то сомнительно рискованное. Позже, с глупой улыбкой и приступом хриплого смеха, его осенило, что это происходит всякий раз, когда Джордж отсутствует рядом с ними дольше нескольких дней. Дрим почти никогда не прислушивался к его предупреждениям, и не собирался прислушиваться сейчас. Когда он был намного, намного младше, а его мать еще не променяла капитанскую фуражку на корону королевы, они с Фулишем вместе забирались в воронье гнездо, чтобы посмотреть на звезды. Брат Дрима убедил его, что блестки, отражающиеся в грохочущих волнах, — это звезды, упавшие с неба и опустившиеся на дно океана. Детское обещание, которое он тогда дал себе, — спасти утонувшие огоньки — сбылось. Дрим открыл в себе талант — искать в сером океане лица и вытаскивать те из них, которым суждено сиять. Первым, кого он нашел, был Сапнап, а самым последним — принц Тесей. Те, кто придумал титул Принца Стали, ничего не знают о настоящем кронпринце Антарктической империи. В глазах Дрима Тесей — это бриллиант; люди привыкли швырять его, и его твердые грани выдерживают повреждения. Но они не понимают, что достаточно одного точного удара в уязвимое место, и нетронутая сердцевина расколется. Такие люди, как Тесей, трескаются изнутри — неделями, месяцами, годами — пока не разорвутся на миллионы кусочков, раз и навсегда. Сапнап был прав, говоря, что Дрим — нехороший человек. Он может разрушить жизнь одним щелчком пальцев, он идет на риск, за который приходится расплачиваться другим людям, он упрятал под землю больше людей, чем потрудился вспомнить — но он не терпит несправедливости. Если семья Антарктиды не может оценить по достоинству сокровища, которые у них есть, будет справедливо, если Дрим заберет их. «Что ты делаешь?» спрашивает Сапнап, распахивая окно. «Наверное, что-то глупое», — отвечает Дрим, ухмыляясь, а затем превращается в зеленого попугая. *** Когда Томми возвращается в свою комнату и обнаруживает Принца, сидящего на стуле, первое, что он делает, это крепко обнимает его. Попугай не навещал его с начала празднования; прошла почти неделя с тех пор, как Томми видел его в последний раз. Он скучал по ощущениям, когда проводил пальцами по мягким зеленым перьям, скучал по теплу и ощущению другого бьющегося сердца, близкого к его собственному. После долгого дня, который нельзя было назвать хоть сколько-нибудь приятным, Томми действительно нуждался в этих объятиях. Принц не сопротивляется и не протестует, пока Томми сам не отстраняется. Он не может заставить себя посмотреть в глаза птицы, так сильно они похожи на глаза Принца Дрима. Чувство вины в его груди становится только сильнее, когда Томми замечает новое письмо на ноге Принца и разворачивает его с почти ужасным предвкушением.

«Я раскрыл себя, чтобы проиграть пари, Но ты даже не участвуешь. Почему?»

С тяжелым сердцем и кислым привкусом на языке Томми берет перо.

«Я не думаю, что нам стоит продолжать обмениваться письмами.»

Томми едва успевает убрать чернильницу с дороги, как Принц бросается в бой, с бешеной силой бьют крылья. Птица не стремится доставить письмо; похоже, он хочет разорвать его в клочья и, возможно, вместе с ним и пальцы Томми. Он делает глупейшую попытку поднять письмо в недосягаемое место, но ничего не получается, потому что птицы, в общем-то, летают. С зажатой в клюве бумагой Принц усаживается на самый верх кровати Томми. Попытка подтащить стул и дотянуться до птицы вызывает у него низкий, предупреждающий рык. У Томми нет сил уговаривать птицу, поэтому он просто опускается на пол с тяжелым вздохом. Его веки остаются закрытыми минуту или две, прежде чем раздается звук хлопанья и осторожное постукивание по лбу. Томми открывает глаза: над ним нависает Принц. Ему приходится отклонить шею назад, чтобы полностью увидеть голову птицы. Принц стоит ногами на кровати и издает мягкое, извиняющееся урчание. Когда Томми протягивает руку и нежно гладит птицу, она утыкается головой в его руку. «Пожалуйста, не сердись на меня», — пробормотал он. «Это просто… Письма должны были остаться в тайне, понимаешь? Если я объявлю, что я их получатель, все обвинят меня во вчерашнем конфликте. И даже если я этого не сделаю — Техно все равно узнает, а он не слишком хорошего мнения о принце Дриме». Есть шанс, что Техно уже знает — это зависит от того, решил ли Уилбур поделиться правдой со своим близнецом или придержать ее для того, чтобы как-нибудь потом свалить на Томми. Томми старается не думать об этом слишком много, чтобы избежать всплеска ужаса в животе. Может быть, это и хорошо, что он разрывает отношения сейчас; если принц Дрим и будет расстроен его ответом, то, по крайней мере, у него не будет лица, с которым можно связать это чувство, и лишней трещины в отношениях между двумя правящими семьями удастся избежать. Принц наконец позволяет Томми взять записку и повязать ее вокруг своей ноги. Он гладит его в последний раз, прежде чем встать, а птица перепрыгивает на его руку и направляется к балкону. «Надеюсь, ты сможешь навещать меня, даже когда письма прекратятся», — говорит Томми. Принц двигает головой, что выглядит как обнадеживающий, серьезный кивок. Тени мерцают в странном танце там, где теплый свет свечей встречается с серебряным блеском луны, так что, возможно, это просто его воображение снова разыгралось. Томми резко вскидывает руку вверх и отправляет Принца в полет к своему хозяину. *** Несмотря на то, что его веки словно весят по фунту каждое, Томми не может заснуть. Он продолжает прислушиваться к звукам за пределами своих покоев, даже когда последние намеки на сумерки поглощаются плотной тканью ночи. Главная служанка призывает слуг поторопиться с вечерней уборкой; они поправляют перепутанные ковры и опрокинутые набок картины, и вскоре в коридорах воцаряется тишина, за исключением шума смены караула, приходящей на смену другой. Остаток ночи Томми проводит в бессознательном состоянии. Свеча на тумбочке ведет счет часам, которые он беспокойно прожигает. Томми лежит на боку, и если прислушаться, то можно услышать шипение пламени, перекусывающего ватный фитиль. Когда ему удается ненадолго заснуть, его сны полны крови, паники и страха; он просыпается с придушенным вздохом, снова там, в той же комнате, где призрак брата говорит ему, чтобы он не был обузой. Все, что осталось от свечи, — это холодная твердая лужица воска и несколько капель, капнувших на тарелку. Кому-то придется соскребать это утром, смутно думает Томми. Между двумя занавесками, прижатыми друг к другу, виднеется светло-голубая лента, но он не может сказать, сколько еще времени осталось до рассвета. Томми кладет руку на грудь, чувствуя, как ребра с каждым бешеным ударом пытаются удержать сердце, и понимает, что это не имеет значения; он больше не может выносить эту пытку. С усилием моргая сквозь припухшие веки, чувствуя себя более уставшим, чем во сне, он испускает дрожащий вздох и встает. Если вид кронпринца, выходящего из своих покоев в синем плаще, отороченном мехом, как-то настораживает стражников, они этого не показывают. В отражении металлических нагрудных пластин Томми видит свои угрюмые, усталые глаза, резко выделяющиеся на фоне бледной кожи; его волосы свисают за уши без ленты, чтобы удержать их в тугом хвосте. Он натягивает плащ на плечи и коротко обводит взглядом стражников. Томми не запомнил ротацию своих рыцарей; была большая вероятность, что Уисп не будет дежурить сегодня вечером, и только благодаря огромной силе удачи он заметил синюю форму капитана. Уисп снимает шлем, но его взгляд по-прежнему устремлен на ковер под ногами Томми. «Ничего страшного», — успокаивает Томми, даже не дождавшись вопроса. «Просто решил прогуляться ранним утром». Губы Уиспа шевелятся, но он ничего не говорит. Между ними возникает понимание. Уисп жестом показывает что-то остальным охранникам, Томми разворачивается и продолжает свой путь по коридору, и только сам капитан следит за его шагами. Во дворце было время, когда принцы могли ходить, куда им вздумается: бегать по пустым залам, пробираться на кухню, чтобы урвать немного пирожных перед обедом, взбираться на крышу садовой беседки. После того как Техно получил должность начальника охраны дворца, он ужесточил ее как на периметре, так и в их личном эскорте. Томми был в ярости; мало того, что бронированные фигуры нависали над ним, как сторожевые псы, так во главе его охраны стоял человек, который докладывал о каждом его шаге непосредственно Техно. Уисп служил в императорской армии, в личной дивизии Техно; он участвовал в подавлении беспорядков на юге после кончины императрицы. Эти несколько лет принесли ему титул, доверие генерала и множество шрамов, которыми он мог похвастаться на учениях. Среди рыцарей он был уважаемым авторитетом. Для Томми он был просто очередным стукачом в дурацком громоздком шлеме. В четырнадцать лет он подошел к Уиспу с парой бумаг, клеем и ножницами в руках. «Ваше Высочество…?» — в голосе рыцаря звучала тревога за собственную безопасность. «Тебе не о чем беспокоиться», — ответил Томми со злобной улыбкой. Несколько дней после этого Уисп ходил с невозмутимой серьезностью, а на его шлеме были приклеены дурацкие бумажные глаза. Это одно из лучших — и последних — хороших воспоминаний Томми о том годе; в следующем месяце он чуть не стал сиротой и ребенком-императором в одночасье. Они добираются до садов. Стражники, стоящие у дверей, пропускают их, и Томми чувствует, что наконец-то снова может свободно дышать. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем северные ветры с воем налетят и принесут с собой облака со снегом. А пока лишь прохлада воздуха подкрадывается к Томми и заставляет его еще глубже закутаться в плащ. Он зарывается носом в белые меха, чувствуя, как они щекочут его щеки и подбородок. От него по-прежнему пахнет Техно, и если Томми зажмурит глаза, то сможет представить себе его руки, обхватывающие его сзади. Брови сведены, губы сжаты, на лице Техно всегда было глубоко озабоченное выражение, больше подходящее для поля боя, чем здесь, в настоящем, где он просто поправляет плащ на Томми, чтобы тот не замерз. Каждый раз, когда он одет слишком легко для погоды, Техно молча стягивает его с собственных плеч. Иногда Томми специально «забывает» свою теплую одежду, чтобы взять другой плащ. Он никогда не возвращает их; Техно никогда не просит их вернуть. Возможно, он тоже знает, что Томми нуждается в них гораздо больше, чем он сам. «Могу ли я свободно высказывать свои мысли?» Внезапно заговорил Уисп, вырвав Томми из его мыслей. Кронпринц проводит языком по своим пересохшим губам. «О чем?» — спрашивает он. «О том, о чем вы с генералом Техноблейдом говорили…» Уисп смотрит на мягкий розовый оттенок, медленно стелющийся по верхушкам деревьев: «Вчера, я полагаю». Слуги, фрейлины, стражники — присутствие, столь постоянное рядом с каждой королевской фигурой, что легко забыть, что они — самые внимательные слушатели и зрители всего, что происходит во дворце. Томми до сих пор не знал, что Уисп подслушал часть их разговора с Техно. После долгого молчания Томми кивает. «Кронпринц должен больше доверять своему собственному мнению». «Мы с тобой оба знаем, как хорошо это обернулось для меня в прошлый раз», — Томми набирается сил, чтобы изобразить кривую улыбку. «Ваше Высочество теперь старше и мудрее, и лучше знает, кому стоит доверять, а кому нет». Уисп делает паузу. «При всем уважении — генерал говорит искренне, но он закрывает глаза на вещи, которые не хочет замечать». Томми бросает на него острый взгляд. «Выбирайте слова осторожнее. Что сделает твой генерал, если поймает тебя на том, что ты плохо о нем отзываешься?» «Наверняка лишит меня головы», — губы Уиспа дергаются в невеселой ухмылке. Несмотря на предупреждающий тон Томми, он рискует бросить на него долгий, печальный взгляд. «Даже если я говорю только о том, что вижу». Томми открывает рот и обнаруживает, что у него нет слов для ответа. Несмотря на то, что Уисп разрешил ему высказаться честно, он не ожидал пощечины от его прямоты. Часть Томми, неуверенная, спотыкающаяся, вцепилась в это заявление отчаянными зубами и когтями. Уисп видел все это: рыдания, заглушаемые тканью, свежие царапины, спрятанные за длинными рукавами и воротниками, приступы неровного дыхания и рвотные позывы при виде пролитого насыщенно-красного вина, слишком похожего на капающую кровь. Уисп видел все времена, когда Томми нуждался в Техно, а его не было рядом. Даже когда Томми не приходилось заменять его куском ткани с призрачным ощущением человеческого тепла, комфорт Техно был скудным и мимолетным. Томми выбирал между мечом и копьем, но временами ему казалось, что эти спарринги предназначены даже не для него, а для его брата. Когда Томми хотел сделать все по-своему — выплеснуть свои эмоции, накричать, закричать, — ему говорили, чтобы он смирился. Не такими словами, не так резко, но смысл был тот же. Эгоист, эгоист, эгоист. Томми прикусил внутреннюю сторону щеки. Нет, он несправедлив к Техно — Техно заботится о нем, любит его и желает ему добра. Томми чувствует странный огонь, неприятную тяжесть, желание поспорить с Уиспом и доказать, что он не прав. (Так ли чувствовал себя Техно, защищая отца?) Пауза длится долго. Уисп сцепляет руки за спиной. «Простите меня, Ваше Высочество, я говорил невпопад. Желаете ли вы вернуться во дворец сейчас?» «Нет», — решительно качает головой Томми. «Что я действительно хочу, так это увидеть своего брата.» Техно уже должен быть в конюшне. Он берет Карла на прогулку рано утром, когда солнечный свет нежен, как шелк, чтобы избежать ожогов. Впрочем, сегодня с этим проблем быть не должно: воздух холодит щеки Томми, а небо медленно превращается в избитое полотно серых туч. Скоро может пойти дождь. Конюшни примыкают к внешним стенам, окружающим дворец. Как только они появляются в поле зрения, Томми узнает Техно, стоящего к нему спиной, ведя за поводья каштановую лошадь. С вновь обретенной энергией Томми ускоряет шаг. «Тех-» Имя замирает на языке Томми. Он останавливается, делает неуверенный шаг вперед, чтобы устоять на ногах. Он узнал бы эту нелепо высокую фигуру где угодно — в седле, сгорбившись на шее Карла, сидит Ранбу. Плащ перекинут через спину Ранбу, соскальзывает с одного его плеча — конечно, соскальзывает, плечи Техно гораздо шире, чем его. Плащ, который сейчас носит Томми, раньше был таким же, пока он его немного не подшил. Томми не осознает, что перестал дышать, пока чернота не начинает застилать его зрение. Он заставляет свои дыхательные пути открыться через ключ в горле и вздрагивает вместе с первым глотком воздуха. Они разговаривают, он и Техно. Томми не может расслышать их с такого расстояния, лишь смутно различает дружеский тон. Техно что-то говорит, Ранбу хихикает — неловко, но Техно улыбается, и это непринужденно, а Техно никогда не выглядит таким непринужденным ни с кем, кроме него. Голова Техно поворачивается в их сторону. Томми отпрыгивает в сторону, ближе к стене кустов и вне поля его зрения. Он качается и чуть не натыкается спиной на Уиспа; рыцарь ловит и ставит его на ноги: «Томми-» «Я в порядке», — говорит Томми, голос пустой. У него болит грудь; он отбрасывает руку Уиспа и отворачивается от него. «Я сейчас же вернусь во дворец и… может быть, займусь своими обязанностями». Плащ на плечах Томми словно горит. Он делает вид, что не замечает жалостливого взгляда Уиспа. *** Сегодня вечером во дворце будет многолюдно, ведь дворяне со всей Антарктической империи съехались, чтобы присоединиться к иностранцам на последний день. Томми должен заниматься последними проверками, убеждаясь, что все готово к специальному банкету — но вместо этого он сидит в своем кабинете, опустив голову на руки, и ничего не делает, только думает обо всем сразу. Кручение ножей в его груди помогает ему очистить сознание от сонного тумана на добрую половину утра, прежде чем усталость тела настигает его, и он теряет сознание. Его разбудил звук открываемой двери. Томми вскакивает на ноги, рука автоматически выхватывает нож, спрятанный под пальто, но тут же вырывается, прежде чем он успевает направить оружие на маркизу Боу, которая смущенно подмигивает ему в дверном проеме. «Не вовремя?» — усмехается она, несмотря на мелькание металла в руках Томми. «Можно и так сказать». Томми с шарканьем опускается в кресло, опустив плечи. Он бросает взгляд на окна и, к своему облегчению, обнаруживает, что солнце все еще висит высоко над дворцовыми башнями. Было бы катастрофой, если бы он проспал начало банкета. Он на секунду задумывается, как стражники пропустили Маркизу Боу, когда он уточнил, что его нельзя беспокоить, но думает, что уже знает ответ. «Я вижу, что вы не сняли с себя усталость, Ваше Императорское Высочество». Маркиза окидывает его критическим взглядом. «Не ошибусь ли я, если предположу, что вы воздержитесь от того, чтобы поделиться причиной вашей бессонницы?» Она замечает темные мешки под глазами кронпринца, но предпочитает игнорировать смертоносный взгляд, который он посылает в ее сторону. Маркиза явно приехала сюда с определенной целью; Томми предполагает, что она не изменилась с момента их последнего разговора. «Я ценю, когда мои подчиненные не переходят границ между профессиональными и частными делами», — он немного повышает голос, чтобы Уисп снаружи тоже его услышала. «Отчего же, Ваше Высочество, вам следовало бы просто сказать мне об этом!» Маркиза одним быстрым шагом пересекает комнату и кладет свою руку на стол напротив руки Томми. Он не произносит ни звука, ошеломленный своим недоумением. Эта дама действительно ничего не боится, не так ли? «Идеально, тон кожи должен совпадать». Маркиза Боу перекидывает темные двойные косы через плечо и достает что-то из карманов своей юбки. Томми моргает. Он даже не знал, что у юбок могут быть карманы. «Поподробнее», — говорит Томми, вновь обретая голос. «Многие из наших гостей сегодня вечером захотят поприветствовать кронпринца. Если после вчерашнего переполоха он будет выглядеть хуже некуда, люди могут предположить, что последствия были более серьезными, чем несколько обиженных королевских особ». Она действительно высказывает хорошую мысль, но Томми не понимает, какое отношение она имеет к круглому контейнеру, который она ему показывает. «Что это?» Леди сияет. «Это настоящая магия в мире, где врожденные дары скудны и почти исчезли. Консилер может скрыть почти все — неудобный шрам, следы болезни или просто придать лицу более яркий блеск, — она бросает на Томми острый взгляд, — но для одного принца, лишенного сна, он может помочь выглядеть более бодрым и менее похожим на человека, только что вышедшего из гроба». По какой-то причине смех бурлит в груди Томми. Он пытается сохранить строгое хмурое выражение лица, но не может удержать губы от подергивания вверх. «Ваши таланты растрачены в высшем обществе, ваша светлость. Вам следует попробовать свои силы в коммерции. Хотя я бы поработал над той частью, где вы оскорбляете своих клиентов». «Я тронута вашей заботой, но вынуждена отказаться; я все еще очень хочу эту должность». Контейнер со щелчком открывается. Внутри — кремообразное вещество, слабо пахнущее маслами и цветами. Маркиза Боу зачерпывает немного двумя пальцами и наносит на небольшое родимое пятно на руке — оно исчезает, консилер сливается с остальной кожей. «Ты всегда носишь с собой косметику?» спрашивает Томми. «Нет, я берегла ее именно для этого случая», — не моргнув глазом, отвечает Маркиза, доставая кисточку из воздуха. «Ну что, хотите, я вам помогу?» В итоге Томми сам наносит консилер после того, как ему показывают, как это сделать, не выколов себе глаза. Когда они закончили, Маркиза Боу открыла маленькое зеркальце и дала Томми взглянуть на себя. «Это слишком заметно, не так ли?» — спрашивает он, несмотря на то, что мешки теперь скрыты от глаз. «Под лупой, может быть, и только для человека, который сам регулярно использует этот трюк», — дама засовывает зеркальце обратно в карман, но контейнер и кисточка остаются лежать на столе. Томми пытается отдать их, но она качает головой с наглой ухмылкой. «У меня много чего есть на складе. Пожалуйста, считайте это небольшим подарком от меня». Томми подозревает, что это может быть способом Маркизы выторговать себе расположение, но обнаруживает, что на самом деле ему все равно. Подарок был полезным, ее общество — приятным. Тяжелый груз, который он таскал на себе с самого утра, хоть немного, но ослабляет свои тиски. «Спасибо», — говорит Томми, и это искренне. «Для меня это удовольствие и честь», — делает реверанс Маркиза и пытается выйти из кабинета в тот самый момент, когда туда входит Уисп. Рыцарь выпускает ее первым; дама смотрит на него, а затем на кого-то за дверями. Ее выражение лица из веселого превращается в настороженное — это все, что успевает предупредить Томми, прежде чем в кабинет врывается Уилбур. «Вы впустили сюда самую худшую сплетницу дворца, но не своего собственного брата?» Лицо Уилбура искажается в театральном выражении обиды. Томми чувствует, как в висках начинает стучать головная боль. Уисп неуверенно смотрит на двух принцев. «Примите мои извинения, я пытался перехватить, но-» Передвижение принцев по дворцу не ограничено, за исключением случаев, оговоренных Императором. Томми кивает и отсылает Уиспа прочь; как только они остаются в комнате одни, он направляет все свое внимание на Уилбура. «Хватит цирка», — Томми подпирает подбородок сцепленными руками. «Для чего ты здесь?» «В последнее время вы очень прямолинейны», — замечает Уилбур. Не впечатлённый взгляд Томми заставляет его ухмылку смениться сначала раздражением, а затем серьезностью. «Я хочу, чтобы ты добавил Ранбу в список гостей». Томми закрывает глаза и снова открывает их, глубоко вздохнув. Он не знает, что раздражает его больше: просьба Уилбура или тот факт, что его голос звучит искренне, без скрипа неровных нот, к которым Томми так привык. «Ты же знаешь, я не могу. На банкете всего двадцать гостей, ни меньше, ни больше». «Ну, я уже сказал людям, что Ранбу будет присутствовать». Такое ощущение, что температура в комнате одновременно и падает, и подскакивает. Томми никогда не считал себя устрашающим — не таким, как император, — но, возможно, лицо и глаза — не единственное, что передал ему отец; как бы Уилбур ни старался вести себя бесстрастно и уверенно, напряжение возникает, когда он выходит из ступора и откидывается назад, прижавшись одной лодыжкой к стене. «Вам следовало сначала посоветоваться со мной или с Его Величеством». Лицо Уилбура становится кислым. Значит, он все-таки поговорил с их отцом и получил отказ; приятно знать, что император не совсем потерял рассудок. Томми хочется рассмеяться в лицо Уилбуру за то, что тот предположил, что его ответ будет другим. «Конечно, есть кто-то, кого можно убрать вместо Ранбу. Кого-нибудь не очень важного». «Ну,» сказал Томми. «Я всегда могу отменить твое приглашение». Ложь капает с его языка, как яд. Члены императорской семьи не входят в число приглашенных; Томми физически не может выгнать Уилбура, пока император не прикажет, но выражение лица Уилбура стоит тысячи нарушенных и нарушенных правил. Сладкое тошнотворное удовлетворение стекает по его горлу и вызывает легкость в голове, как будто он только что выпил бокал вина. Томми пьян, пьян от обиды и мести, и ему нравится ощущение, что яма в его груди болит меньше из-за приятного тумана. Если Уилбуру позволено присваивать его имя, почему Томми должен продолжать сдерживаться? Потому что у Уилбура всегда есть карты получше. Томми вспоминает об этом слишком поздно; осознание приходит в тот момент, когда карие глаза вспыхивают пунцовым светом и сожаление прокатывается по его телу в виде дрожи, когда губы Уилбура растягиваются в широкую улыбку. «Или, — нажимает Уилбур, невинно наклонив голову, — ты можешь отказаться от собственного приглашения ради Ранбу. Отец и Техно явно предпочитают его тебе, в любом случае». Что-то внутри Томми разрушается. «Убирайся», — прошипел он сквозь стиснутые челюсти, пригнув голову, впиваясь ногтями в твердое дерево стола. Краем затуманенного зрения Томми видит, как Уилбур ухмыляется и отталкивается от стены. «Ах, — воркует он, — зачем так агрессивно-» «УБИРАЙСЯ!» кричит Томми, хватая чернильницу и бросая ее в Уилбура. Уилбур уворачивается, и она разбивается о стену, осколки стекла и чернил сыплются на него. Когда он выпрямляется, широко раскрыв глаза и подняв руки, на его виске остается след от черной жидкости, стекающей к подбородку. «…Тесей?» Но Томми еще не закончил. Его грудь вздымается, в ушах звенит; он хватает ближайший предмет на столе и сжимает его. Уилбур отшатывается и, спотыкаясь, выходит из кабинета. Томми сверлит взглядом дверь, где только что стоял его брат, и медленно опускает тяжелую папку. Уилбур сказал это только для того, чтобы расстроить его Это неправда, ложь, потому что Уилбур — лжец, лжец, лжец- Томми теряет счет времени, сколько он стоит там, яростно трясясь и бормоча себе под нос (минуту, пять, пятнадцать?), прежде чем дверь со скрипом открывается снова, и внутрь заглядывают двое: Уисп, а чуть позади него — служанка. Выражение лица Томми прогоняет их обоих, и он остается один на один с огромным чернильным пятном, которое въедается в обои и капает на пол. Чем дольше он смотрит на него, тем больше оно становится похожим на лицо Ранбу — ухмыляющееся, торжествующее, чертовски счастливое. Новый всплеск гнева и разочарования сотрясает Томми; он сжимает пальцы в кулак и с громким криком ударяет по стене. Треск. Томми завывает, падает на колени, прижимая к груди правую руку — разбитые костяшки пальцев покрыты чернилами и кровью. Стекло впивается в кожу через брюки; Томми почти не чувствует его, его голова запрокидывается вперед и бьется о стену. Боль убивает его гнев, и все, что от него остается, — это пустая оболочка и тихий, прерывистый всхлип. На лице Томми что-то теплое. Он разжимает руку — ту, которая не заставляет его мышцы биться в агонии, проводит ею по щеке и- Ох. Ему нужно снова нанести консилер.