Butterfly Reign

Вернувшись в свой кабинет, Томми находит белый конверт. Должно быть, кто-то оставил его, когда они с Боу были на чаепитии. Томми даже не взглянул бы на него, прежде чем выбросить к остальным несортированным бумагам, если бы не две вещи: печать и ухмыляющийся золотой шут, прижатый к конверту. Монета, которую Квакити дал ему больше недели назад, должна была лежать там же, где он ее оставил, но Томми не находит ее ни в одном из ящиков. Друг или враг, враг или союзник. Сегодня Квакити решил послать ему подарок. Томми кладет письмо в карман и выходит из комнаты. *** Эсемпи известен производством драгоценных камней и украшений, поэтому, когда Дрим только прибыл во дворец, Томми из кожи вон лез, чтобы выделить ему покои, соответствующие богатству нации. Как и в большинстве покоев во дворце, здесь было три отдельные комнаты: гостиная для приема гостей, спальня и ванная, расположенные друг за другом в таком порядке. В последнюю нельзя было попасть, не пройдя через предыдущую, если только каким-то образом не удалось взобраться на пять этажей по гладким каменным стенам и протиснуться в окно. Когда Сапнап ведет его в гостиную, Томми замечает, что большая часть мебели — стол с основанием в виде лебедя, канделябры из чистого золота, глазурованные фарфоровые вазы — собирает пыль по углам, оставляя середину гостиной практически голой. «Др… я имею в виду, что Патчес любит, чтобы у него было пространство для бега», — объясняет Сапнап. Томми кивает, слегка растерявшись. Расстановка мебели — не единственная странность в комнате. На большом ковре ручной работы кушетки, подлокотники и мягкие сиденья щедро усыпаны подушками столь разных цветов и узоров, что на них больно долго смотреть. Куски одежды брошены повсюду; Томми насчитал три разных плаща, наброшенных поверх каждого на спинку кресла. Если сам Дрим и прячется где-то в этой комнате, он не смог бы определить, не говоря уже о чем-то таком маленьком, как домашняя кошка. «А Патчес сейчас нет?» — спрашивает он на всякий случай. «Они с Принцем вышли прогуляться… Или полетать, я полагаю», — говорит Сапнап. «Я попробую их найти. А пока чувствуй себя как дома. Дрим скоро придет». С этими словами Сапнап уходит. Минуту или две Томми просто стоит в дверях, переминаясь с ноги на ногу, но вскоре его руки устают держать папки, и он шаг за шагом направляется к еловому столу. Открытые книги теснятся на нем, как мотыльки на крыльях. Должно быть, Дрим когда-то совершил набег на библиотеку, но вместо того, чтобы дочитать одну книгу, он дочитывает ее в лучшем случае до трети, а потом отвлекается и переходит к следующей. Томми освобождает место для бумаг, которые он принес с собой. Речные маршруты, предложенные для торговли с Бэдлендс, потребуют новых кораблей для переброски. Эсемпи, помимо всего прочего, славится морской инженерией, рожденной и усовершенствованной веками океанских путешествий. Говорят, что сам король Фулиш — талантливый архитектор, ежегодно выводящий в море от пяти до десяти судов. Томми избегает обращаться к нему напрямую… а также втайне надеется, что проектирование обойдется им дешевле, если запрос поступит через родного брата короля. Не то чтобы в казне империи не хватало золота, но годы ведения дворцовой бухгалтерии заставили Томми внимательно следить за каждой тратой. Однако чем дольше он сидит, тем меньше ему удается сосредоточиться на работе. Его мысли постоянно возвращаются к чаепитию. Обычно дворяне воздерживаются от слухов о членах королевских семей, опасаясь гнева королей и императоров… Но именно Томми управлял высшим обществом Империи, и один его комментарий, последовавший за бесстрастным оскорблением имени Уилбура, был всем одобрением, необходимым для продолжения дискуссии. Он должен был оставить все как есть. Может быть, даже попрощаться пораньше, как только несколько гостей поднимутся и вежливость позволит ему последовать их примеру, не обижая и не проявляя неуважения к хозяину. Однако чаепитие было его планом, от начала до конца, и урожай оказался слаще всех пирожных, которые он ел за этим столом. Он остался, опьяненный смелостью, опьяненный своим триумфом, и был там, чтобы почувствовать, как глаза Туббо впиваются в его глаза. Никто, казалось, не заметил, когда он поднял руку к подбородку и сделал ряд жестов, одновременно произнося слова. Пять букв, одно имя. Генри. Глупое имя для глупо выглядящей игрушки. Уилбур говорил, что нашел его в грязи на улице, брошенного предыдущим владельцем, скорее всего, из-за отсутствия одного глаза и выпотрошенных внутренностей. В покоях Томми были деревянные лошадки ростом с него, мечи и топоры, армии оловянных солдатиков и сундуки, до краев набитые игрушками, к которым он ни разу не притронулся, но он так отчаянно цеплялся за Генри, что служанка, попытавшаяся отнять его, получила укус руки и разрыв барабанных перепонок. Уилбур уговорил Томми хотя бы помыть его, наполнил его живот мягким пухом и помог пришить пуговицу на место отсутствующего глаза. Он также попросил отца посвятить Генри в рыцари, со всей искренней наивностью шестилетнего ребенка. Смех пузырился за губами, оттянутыми назад, когда император опустил меч на игрушку, протянутую в руках принца. После этого случая матушкины фрейлины стали называть его сэр Генри Плюш. Они не отказались от этой привычки, даже когда ему исполнилось девять лет и Техно объяснил ему, что плюшевые коровы, вообще-то, не могут быть рыцарями. После того как император по просьбе герцогини Клары согласился взять Майкла на воспитание во дворец, а Уилбур попросил Томми быть добрее к своему кузену, он стал брать его с собой в любое путешествие. Майкл много робел; во всем он сначала искал одобрения у Туббо. С копной каштановых волос и маленькими круглыми лицами они выглядели так, словно могли быть братьями, но на самом деле Майкл был сыном тети Клары и, следовательно, приемным двоюродным братом Томми. Туббо просто знал, как вести себя мягко и спокойно, чтобы не вызывать у пугливого мальчика страха, как это делали все остальные. Придя однажды в свои покои, Томми вошел как раз в тот момент, когда Майкл потянулся за плюшевой коровой, дремавшей на его кровати. Его глаза, один из которых был ярко-красным, а другой таким темным, что невозможно было определить, где кончается радужка и начинается зрачок, широко раскрылись от страха. Злость, накопившаяся в хмуром лице Томми, испарилась, как кипяток зимой. Подойдя ближе, Томми не мог не заметить, какой Майкл маленький. Туббо, который и сам не отличался внушительным ростом, легко поднял мальчика и держал его одной рукой. Он тоже выглядел таким грустным; не только когда с тоской смотрел на Генри, но и все время, когда вокруг него крутились незнакомые люди, которым было все равно, исчезнет ли он на следующий день. «Ты можешь взять Генри», — сказал он. Майкл прекрасно его слышал, но Томми по-прежнему использовал руки не меньше, чем рот. Практика — единственный способ достичь совершенства, сказал Техно ему и Туббо, вручив каждому из них по небольшой стопке книг по языку жестов. «Я слишком взрослый для игрушек». Прежде чем он успел струсить, Томми сунул плюшевую игрушку в руки Майкла. Мальчик растерянно моргнул, а затем крепче сжал подарок. Томми увидел, как Майкл почувствовал, насколько Генри мягкий; там, где раньше был только испуг, засиял солнечный свет радости. Майкл поднес руку к губам и опустил ее к Томми. «Спасибо», — вздохнул он. Это был первый раз, когда кто-то во дворце услышал, как мальчик говорит. Почти десять лет спустя воспоминания подернуты туманом и имеют привкус горечи. В конце концов, Томми принял Майкла не в свою семью, а на театральную постановку. Половины актеров уже нет, последний зритель задул фонарь, уходя, а некоторые все еще играли, потеряв ту грань здравомыслия, которая разделяла сцену и реальную жизнь. В этой истории Майкл был просто реквизитом, убранным на хранение и забытым, если бы не Туббо, который привел его неожиданно… для чего? Чтобы присоединиться к хору людей, рассказывающих Томми, каким добрым и милым он был в детстве? Или еще хуже — убедить его пожалеть Ранбу, как он однажды сделал это с Майклом? Разочарование и гнев бурлят в жилах Томми. Это должен был быть момент его триумфа! Хоть раз в жизни пустота в его груди была заполнена сладким удовлетворением от мести, но теперь пустота вернулась и когтит его яростнее, чем когда-либо. Томми погружает пальцы в волосы и дергает их за корни, чтобы отвлечься от разочарования, когда раздается щелчок поворачиваемой ручки и затем: «Тесей?». Томми вскакивает на ноги. «Дрим! Я, э-э… прости, я не заметил, как ты вошел». Принц выходит из спальни. Он сменил свой дневной наряд: узкий сюртук и шейный платок на струящиеся одежды, доходящие до колен и разрезанные по бокам, чтобы обеспечить большую свободу движений. На закатанном рукаве темно-серой ткани пришит дракон, а из всех драгоценностей, обычно богато украшающих его шею и запястья, остался только рубиновый кулон, висящий на тонкой золотой цепочке. Дрим перепрыгивает через спинку дивана, быстрый и грациозный, как кошка, и поднимает один из пергаментов, которые принес Томми. «О, Фулишу это понравится», — говорит он, опускаясь на диван рядом с Томми. Наклонившись вперед и похлопав его по плечу, что становится обычным знаком одобрения с его стороны, Дрим говорит: «Ты хорошо справился. И с этим, и с чаепитием». В груди Томми расцветает тепло. Он опускает взгляд на свои бумаги и приводит их в порядок, просто чтобы занять руки, пока он привычно подавляет желание улыбнуться. «Это только начало», — говорит он. «Чаепитие редко служит предупреждением, но зная Уилбура… Он так просто не отступит. Если и есть что-то, чего ему всегда хватало, так это упрямства». «Тогда необходимо более надежное решение». Томми возится с пуговицей своего пальто. «Ну…» Глаза Дрима вспыхнули интересом. «Значит, у тебя уже есть какие-то идеи». «Едва ли». Томми достает из внутреннего кармана конверт и передает его Дриму, чтобы тот осмотрел форму рыбы, запечатанной в сухом воске. По крайней мере, предполагается, что это рыба, но сходство заканчивается на смутно овальной форме и кривых плавниках. Каким-то образом голова оказалась больше остального тела, и ни одна из чешуек не была одинакового размера или формы. Даже в четырегода Майкл мог рисовать лучше. «Собственный дизайн принца Уилбура», — объясняет Томми. «Он решил поиздеваться над великими дворянскими домами и их гербами, заставив леди Салли запечатывать свои письма этим… лососем». «Замечательно», — хмыкнул Дрим. «Принц женат на простолюдинке». «Принц Уилбур обожает свою жену. Он ведет себя рядом с ней так мило и влюбленно, что это отвратительно», — Томми наморщил нос. «Я полагаю, что леди Салли — это то, что можно назвать самой большой привязанностью принца Уилбура». Дрим разворачивает письмо и возвращает его Томми. «Значит, у тебя в руках ценный ресурс. Как ты планируешь его использовать?» Он смотрит на Томми — долгим, изучающим взглядом, каким Техно смотрел бы на него, пробуя новое оружие или движения меча. После нескольких месяцев унижений из-за своей неуклюжести и прежнего отсутствия навыков, сталь наконец-то начала подчиняться командам Томми. Вновь обретенная уверенность в своих движениях рождала гордость. Техно знал, что эти робкие языки пламени легко подавить, поэтому он позволил им разгореться и набрать жару. Удиви меня, было написано на его стоическом выражении лица. «Я помешаю ему добраться до первоначального адреса. Принц Уилбур наверняка встревожится, когда их обмен резко прекратится. Ни одна из сторон не пострадает, если принц Уилбур вернется в свое поместье на юге за несколько месяцев до обычного срока». Если Квакити смог перехватить одно из писем, значит, он сможет сделать это и со многими другими. Вопрос в том, что он захочет получить в замен, и у Томми есть ощущение, что он уже знает цену. «А когда он вернется и будет задаваться вопросом, почему пропала целая пачка писем от его жены?» спрашивает Дрим. «Ты же знаешь, какие бывают секретари», — Томми небрежно машет рукой. «Потерялось письмо, или два, или двадцать. Кто может их винить, при таком-то потоке бумажной работы? Дрим задумчиво хмыкает. «И если дело дойдет до этого… последний человек, которого кто-то заподозрит в том, что он не в ладах с обменом писем принца Уилбура, — это его младший брат и наследник императорского трона». «Но не принц Уилбур», — замечает Томми. «Я буду первым в его списке подозреваемых. Но две недели пути туда, еще две обратно, и, полагаю, принц Уилбур уже не будет так отчаянно пытаться насладиться отдыхом дома, прежде чем снова нацелится на столицу. Многое может произойти за пару месяцев, не так ли?». «Верно», — не без одобрения говорит Дрим. Томми никак не может привыкнуть к тому, как легко Дрим раздает комплименты, да и вообще не может насытиться ими. Как изголодавшийся зверь, он сжирает каждое слово, хранит его, как засушенные цветы между старыми, покрытыми коростой страницами. Пройдут годы, и он будет время от времени брать в руки тяжелую книгу и листать ее, чтобы посмотреть на лепестки, такие же яркие, как в тот день, когда он их собрал. У этого есть своя обратная сторона: чем больше Томми жаждет одобрения, тем больше он боится разочарования. Его сердце падает к ногам, когда Дрим произносит, «Хотя есть одна вещь, с которой я должен с тобой не согласиться». «И это…?» Призрачная улыбка проходит по губам Дрима. «Я думаю, что самая большая привязанность Уилбура — это ты.» Горло Томми сжимается. «Что?» — хрипит он. Ответный взгляд Дрима неожиданно спокойный и долгий. Вся душа Томми обнажается перед другим принцем, через его расширенные глаза и эхо его голоса, оставляя его незащищенным и уязвимым. «Раньше вы были очень близки, не так ли?» Кажется, что Дрим уже знает ответ, но нахлынувшее горе так велико, что Томми приходится на мгновение зажмурить глаза и заставить себя дышать. Мы были братьями, говорит его сердце, или я так думал. «Как ты это понял?» спрашивает Томми, открывая глаза, как только он может поверить, что его голос не сломается снова. «Не забывайте, что я сам брат», — говорит Дрим. «Я знаю, каково это — заботиться, любить… и чувствовать ревность тоже. Крепкие тиски вокруг меня, давящие сильнее с каждым мгновением, и маленький голос на задворках моего сознания, шепчущий мне о том, что я должен сделать». Фонари мерцают. Свет в комнате вдруг кажется тусклым по сравнению с зеленым огнем глаз Дрима. Его голос, переходящий в шепот, гремит в ушах Томми: «Скажи мне, Тесей, что говорит твой голос?». Какой? думает Томми. Над его плечом стоит принц Тесей; его хватка крепкая и сильная. В темнице сознания Томми он надзиратель и палач; он поет о справедливости, наказании и мести, словно это три струны одного инструмента. Пусть он узнает, каково это, шипит он. Когда тебя бросают в яму, а вытащить тебя некому. Уилбур никогда не был так стоек, как сейчас Томми. Если раньше ему требовались годы, чтобы проявить слабые признаки развала, то теперь достаточно одного сильного удара, чтобы разбить старшего принца. Именно это и произошло со смертью императрицы. Ему нужно только убедиться, что ни леди Салли, ни кто-либо другой не поможет Уилбуру оправиться от этого. Волосы на затылке Томми встают дыбом, когда по подземелью проносится вой, грохоча железом и отдаваясь в стенах. Даже принц Тесей умолкает, когда под их ногами содрогается камень. Сжав губы и сведя брови, он не может скрыть, как гнев трещит и дрожит в льдисто-голубых глазах, когда он смотрит в коридор, поглощенный чернотой. По ту сторону тяжелой еловой двери, обитой железом, Томми найдет другой голос. Он не говорит. Он просто плачет. Томми игнорирует его. Дрим все еще ждет ответа. С каждой секундой паузы Томми выглядит все более любопытным. Горло Томми слишком сжалось, во рту пересохло. В его голове пронесся ураган и перевернул все мысли с ног на голову. Он раздвигает губы и холодно произносит. «Если ты намекаешь на то, что у меня остались какие-то братские чувства к Уилбуру… уверяю тебя, нет». Дрим отступает; не только физически. Странный огонек в его глазах исчез, и легкая улыбка сметает остатки зловещего выражения, которое было у него мгновение назад. «Я просто хочу убедиться, что ты не чувствуешь давления на то, в чем не уверен», — говорит он. «Кроме того… ревность Уилбура можно использовать. Мысль о том, что младший брат заменил его, заставит его вести себя беспечно и эмоционально». «На самом деле, я бы хотел, чтобы он был моим младшим братом», — сказал Уилбур во время церемонии открытия праздника солнцестояния, взъерошив волосы Ранбу. «Если тебе не будет неприятно, можешь обращаться ко мне как к старшему брату». «Замена», — Томми пробует это слово на язык, и ему кажется, что оно не совсем настоящее. Заменить — это то, что вы делаете с предметами. Что-то слишком старое, к чему ты больше не привязан, или просто совершенно бесполезное. Томми не был ни одним из этих предметов, и это не помешало его семье выбросить его на помойку. Удивительно, насколько набор звуков может вселить в человека отчаяние… Или надежду. Незаметно для себя Томми кладет руку на грудь, слегка потирая сердце. Может быть, это действительно способ отомстить семье за то, что она заменила его Ранбу? «Допустим, я согласен», — говорит Томми. «На кого бы я заменил Уилбура? Сэром Уиспом? Может быть, Сапнап? Думаю, Боу тоже был бы хорошим ненастоящим братом». Дрим делает кислое лицо. «Я сижу прямо здесь.» Томми не может удержаться от небольшой ухмылки. Но вскоре она исчезает. «Я просто не… я не хотел предполагать…» «Что я готов исполнить эту роль?». спрашивает Дрим. В его голосе нет обиды или злости. Его спокойное выражение лица не лишено определенной теплоты, и это помогает немного успокоить колотящееся сердце Томми, пока он подбирает подходящие слова. «Просто…», — он вздрогнул на вдохе, — «Ты действительно не будешь против? Быть заменой?» Томми звучит устало, даже для его собственных ушей. Он тоже чувствует себя усталым. Он винит в этом усталость дня, наконец-то настигшую его, комфорт и тепло подушек вокруг, манящих его измученное тело ко сну. Томми обхватывает себя руками и наклоняется вперед, как можно дальше от них. «Это я предлагаю это, Тес», — мягко говорит Дрим. «Как твой друг, я хочу помочь тебе всеми возможными способами. Мы ведь лучшие друзья, верно?» Томми издает звук замешательства. «Тес…?» «Ну, я думаю, что «Тесей» звучит слишком напыщенно для того, чтобы один друг обращался к другому. Я бы хотел называть тебя как-нибудь менее формально, если ты не возражаешь». Томми, что-то внутри него ноет, отчаянно пробиваясь наружу. Словно ошпаренный кипятком, он вскакивает на ноги и чуть не спотыкается о подушку. Дрим встает, чтобы поймать его; Томми отшатывается, и старший принц останавливает себя, умиротворяюще подняв руки. «Я что-то не так сказал?» Он выглядит извиняющимся и виноватым. Томми хочет сказать Дриму, что это не его вина. Не его вина, что даже малейшая мысль о том, что кто-то может знать, заставила его так чертовски надеяться. Что глупое сердце Томми предположило, что хоть на секунду он может так доверять другому человеку. Тесей, так назвал его Техно, — звук еще не свершившегося предательства. Для него и отца он был Тесеем, для матери — ее бабочкой, а для Уилбура — певчей птицей, но все они не знали, что у него уже есть другое имя. Каждый раз, когда Томми думал о том, чтобы рассказать кому-нибудь, он вспоминал клятву, данную памяти умершей женщины. Одиннадцать лет тайна хранилась в пределах его собственного разума, так почему же в этот момент он дрогнул…? «Мне нужно время, чтобы подумать над твоим предложением», — говорит Томми, опустив взгляд, чтобы его выражение лица не кричало о том, что он подавлен и растерян. «Не торопись», — говорит Дрим. Настороженный реакцией Томми, он не делает попыток подойти ближе. «Спокойной ночи, Тесей». Томми кивает, отворачиваясь, чтобы уйти. На пороге он останавливается, чтобы оглянуться через плечо, опираясь одной рукой на дверной проем. Легко передумать — один шаг, и он уйдет, слова умрут, не успев обрести форму и звук, и все же… «Дрим?» «Да?» Дрим все еще стоит на том же месте, наблюдая за его уходом. Друзья, как он их назвал. Томми не заслужил ни этого звания, ни похвалы, ни времени, ни усилий, правда. Но Дрим был единственным, кто когда-либо беспокоился, а надежда — это чувство, вызывающее привыкание, так сильно, что Томми говорит, «Ты можешь обращаться ко мне как к Тесу, если хочешь.» *** Собака захлебывалась лаем, угрожая сбить Ранбу с ног каждым ударом. Единственное, что мог сделать мальчик, это свернуться калачиком вокруг корзины в своих руках и кричать, чтобы животное ушло. Но это было бесполезно. В свои тринадцать лет Ранбу был худ как прутик, одни кости и ни одного мускула, а собака, равная ему по росту, стоявшая на двух лапах, проявила милосердие и не укусила за руку, упрямо зажатую между корзиной и слюнявой пастью. Шум, который они производили, вскоре должен был привлечь внимание. Помимо таких рабов, как Ранбу, в особняке было множество других работников, которым платили и которые могли ходить, как им заблагорассудится. Ему говорили, что здание, возвышающееся над обрывистым берегом, принадлежит королю Эсемпи; если это так, то у короля должно быть слишком много особняков и слишком мало времени, чтобы посетить их все. Никто из слуг не знал, как он выглядит; одни утверждали, что он носит золотую маску, скрывающую его лицо, другие — что это его кожа золотая, а глаза — изумруды. Ранбу находил это смешным, но в залах не было портретов, чтобы доказать их неправоту. «Раньше их было много, покойного короля и его детей, пока тиран не захватил трон и не приказал уничтожить все бумаги и холсты, на которых были изображены лица его сестер», — рассказывал Ранбу старый повар, когда тот помогал чистить и потрошить свежую рыбу на кухне. «Когда к власти пришла королева Каролина, она ввела обычай носить маски, чтобы символизировать годы, которые она провела в укрытии». Повар был добрее, он рассказывал всевозможные истории, которые подавались вместе со случайным куском хлеба, но человек, который первым услышал собаку, был не он. Громыхая туфлями на каблуках и изрыгая проклятия, в дом вошла главная экономка; желтая от возраста и болезней кожа, приклеившаяся к костям, как высосанная виноградина, ее внешность не способствовала ее нраву. «Я работаю на короля», — всегда повторяла она с гордостью, как будто, если сказать это достаточно, солнце упадет с неба и коронует и ее. Она трепала собаку, как непослушного щенка, и дергала так сильно, что та падала, скуля и прихрамывая. Когда она отпустила его с сильным пинком и криком, животное бросилось прочь, поджав хвост. Ранбу сделал шаг назад, наивно надеясь, что сможет убежать, пока женщина отвлеклась, но рука на его запястье остановила его на полпути. «Куда это ты собрался?» — прокричала она. Ранбу не осмеливался смотреть ей в глаза. Рука сжалась сильнее, когда он замялся с ответом, поэтому он кротко кивнул на корзину в своих дрожащих руках. Женщина взглянула на сложенную одежду, испачканную грязью от лап собаки, и отпихнула Ранбу. «Ты бесполезный кусок дерьма», — ругнулась она. «Немедленно перестирай это». Ранбу посчитал, что ему повезло, что она не приложила большой силы к удару. Возможно, синяков даже не осталось. Он бросился прочь, корзина подпрыгивала при каждом шаге. Когда под тканью что-то зашевелилось, Ранбу негромко шикнул на него и прибавил шагу. Прачечная находилась в дальней части особняка, наполовину врытая в землю, и попасть в нее можно было только через старую скрипучую дверь у подножия разваливающейся лестницы. Он переступил порог, тепло и запах мыла окутали его, как старые друзья. Вокруг него простыни погружали в большие ванны, терли о стиральные доски, выжимали и складывали в корзины, чтобы вынести и развесить на улице для просушки. Ранбу лавировал между людьми, споткнулся и чуть не упал в таз с паром. Он отшатнулся, слишком живо вспомнив, как сильно обжегся, когда кипящая вода брызнула ему на туловище. Рабы приходили и уходили за новым грузом, все знакомые лица, но незнакомые имена. За все годы работы в одном и том же особняке Ранбу обменялся с большинством из них едва ли пятью словами. Каждый быстрый взгляд, случайно брошенный в его сторону, заставлял его прятать лицо. Если тебя так пугают мои глаза, то хотя бы перестань пялиться, хотел сказать он, но щека, все еще болевшая от свежего удара, заставила его задуматься. Ранбу был по крайней мере на пять лет моложе всех остальных и единственный, кто не мог ответить на простой вопрос — за что? Воровство, кража со взломом, непреднамеренное убийство — для других железные кандалы, звеневшие при каждом шаге, были напоминанием о какой-то ошибке, лишившей их свободы. Проходили месяцы, и вместе с ними приходили бумаги с печатью королевского дракона; помилование для того или иного человека, они приходили неуклонно для всех, если только тот не пытался бежать или преступление было слишком тяжким, чтобы его можно было простить. Ранбу смутно помнил, как впервые стоял в тени железной ограды, когда очередной бывший раб уходил, не оборачиваясь. Скоро это буду я, надеялся он тогда. Семь лет спустя он все еще ждал милости от безликого короля. Наконец Ранбу добрался до дальнего конца комнаты, где была сложена и рассортирована грязная одежда. За старой ванной, треснувшей пополам, он поставил корзину и поднял ткань. В руку Ранбу уткнулась пушистая мягкая мордочка. Он наклонился, чтобы погладить кошку по голове. Она мурлыкала, почти полностью вылезла из корзины, чтобы уткнуться в его пальцы. Ранбу взял ткань и осторожно положил сверток на пол, не забывая о круглом животе кошки. «Ты можешь остаться здесь», — сказал он ей. Никого не волновало, что кусок старой ткани пропал, лишь бы это случалось не слишком часто. Ранбу собрал достаточно, чтобы сделать себе тонкий матрас, набитый соломой, чтобы не так тяжело было спать на земле. «Но ты должен вести себя очень тихо, хорошо? Пожалуйста, не броди вокруг, иначе у нас обоих будут неприятности». Ранбу рискнул принести сюда кошку. Ему не разрешалось иметь вторую пару сандалий, не говоря уже о домашнем животном. Но с одной стороны особняка был океан, а с другой — мили и мили дикой природы. Если ее не задрали собаки, то задрал бы какой-нибудь другой хищник. Он достал из кармана сухой кусок курицы. Его собственный пустой желудок заурчал, когда он протянул его кошке. Эндерчест, — вдруг решил он, — проглотила его сразу и облизала его пустые пальцы, ее язык был сухим и шершавым. «Я попробую найти что-нибудь еще для тебя позже», — прошептал Ранбу. «И воды тоже». Он вернулся глубокой ночью, его тело болело, а колени шатались. Полоса импровизированных бинтов, вырванных из его собственной одежды, уже стала пунцовой и воняла медью. Он уронил тарелку на пол в надежде, что сможет сохранить осколки и отнести их в Эндерчест, но не ожидал, что экономка придет в такую ярость, что будет топтать его руки, пока он собирал осколки. Вытаскивать фарфор было больно, но жжение от порезов, когда он чистил их в соленой воде, было гораздо, гораздо хуже. Ранбу забрался на свой матрас и опустил голову. Эндерчест не отказался от остатков еды, но желтые глаза смотрели на него из темноты с грустью. Когда кот, шаркая, подошел ближе и забился под грудь Ранбу, в его глазах беззвучно заструились слезы. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь пришел и сказал ему, что он этого не заслуживает, что все это — жестокое недоразумение, что кто-нибудь придет и заберет его. У них были бы золотистые волосы, а глаза — красные, зеленые или вообще никакого цвета, но они излучали бы тепло и были знакомы. Кто-то там беспокоится обо мне, говорил себе Ранбу сквозь влажные рыдания, хотя знал, что это неправда. Если кто-то и искал его, то уже давно отказался от этой затеи, но надежда — это все, что у него было, чтобы облегчить боль и уснуть. Ему снилось то же воспоминание, что и всегда. Ранбу было шесть лет, и они бежали, маленький мальчик крепко держал своего брата. Люди кричали, сталь с визгом выхватывалась из ножен, руки выдергивали их друг у друга под скандирование «Схватить предателя!». Сквозь муть слез Ранбу увидел сутулую фигуру, которую уводили в цепях. Под щекой Ранбу что-то ерзало. Он открыл глаза: крошечный нос слепо тыкался ему в лицо. Эндерчест утащила пищащего котенка и уложила его между животом и хвостом. Ранбу с благоговением протянул руку и погладил новорожденного под пристальным взглядом матери. Сначала Ранбу было несложно прятать двух кошек в своем маленьком уголке, куда никто не заглядывал, но Эндерперл, как он назвал котенка, быстро рос. Из ползающего он превратился в ковыляющего, и Ранбу боялся, что однажды он выскочит на улицу и либо будет замечен, либо его схватят собаки на заднем дворе. Эндерчесту и Эндерперлу нужен был нормальный хозяин, кто-то, кто мог бы кормить их чем-то лучшим, чем объедки со столов слуг, или где-то, где они могли бы сами за себя постоять. Ранбу оттягивал прощание так долго, как только мог, пока в конце концов не упросил слугу взять Эндерчеста и Эндерперла с собой в следующую поездку в деревню и оставить кошек там. Цена, которую они назначили, заставила Ранбу подумать о том, чтобы попытать счастья с рыбаком. Однако, когда на карту была поставлена его тайна, у него не было другого выбора, кроме как подсунуть под рубашку кусочек серебра. Она была достаточно легкой, чтобы ее можно было держать на двух пальцах, но ему казалось, что он никогда не носил более тяжелого груза. В каждом голосе Ранбу слышал обвинения в предательстве, а в каждом звуке — скрежет металла о металл. При первой же возможности он побежал в прачечную, но кошек там уже не было. Котенка, который при виде его нападал на ноги и царапал когтями железо, зажатое вокруг правой лодыжки, больше не было, как и его тихо мурлыкающей матери. Воздух был удушающе горячим, но Ранбу никогда не чувствовал такого холода, как в тот момент, когда он подбежал к обрыву со стороны особняка и увидел стражника, засовывающего Эндерчеста в рваный мешок. Тот, кто только трусил и хныкал при незаслуженных побоях и боялся поднять голос выше бормотания, закричал, как мрачная смерть, и бросился вперед. Его ногти разодрали лицо охранника до кровавых полос, прежде чем удар свалил его с ног. Спина Ранбу ударилась о землю, а украденное столовое серебро разлетелось на глазах у собравшейся толпы. Прежде чем звезды исчезли из его зрения, последовали новые удары: в живот, по голове и спине, пока он не почувствовал только боль, а его разум не взмолился, чтобы это прекратилось. Приоткрыв опухший глаз, он увидел, что охранник с четырьмя красными полосами на лице снова поднимает мешок. Крошечная лапа Эндерперла высунулась из отверстия. Он увидел Ранбу, и на мгновение испуганное хныканье котенка превратилось в мольбу, полную надежды. «Пожалуйста…», — выдохнул мальчик. Мешок был брошен в океан внизу и с плеском исчез в ревущих волнах. Пронзительный крик Ранбу был заглушен пинком и треском ломающейся кости, и мир стал черным. Когда Туббо поспешно возвращается, встревоженный звуком грохота, он обнаруживает Ранбу, бьющегося о каркас кровати и дрожащего над опрокинутым стулом. Ночной халат, в котором он лег спать, разорван у воротника, как будто он рвал его, пытаясь набрать побольше воздуха в легкие. Узор из шрамов опоясывает его шею, спускаясь вниз, вниз, вниз, ветвясь к плечу и спине. Его записная книжка в золотой обложке зажата в одной руке так крепко, что ногти оставили глубокие потёртости на мягкой коже. «Ранбу?» зовет Туббо, не уверенный, стоит ли ему подойти ближе или сделать шаг назад. «Что… что случилось?» Так медленно Ранбу поворачивает голову. Он похож на призрака, настолько пустые и широкие у него глаза, красные и зеленые, яркие на бледном, как снег, лице, покрытом капельками пота. «Я вспомнил», — говорит он.