Butterfly Reign

Ранбу приходит навестить Карла почти каждый день. Среди гигантских мраморных куполов и колонн, украшенных гравировкой драгоценных камней, он как уголек среди алмазов, но здесь, в конюшне, он чувствует себя почти как дома. В поместье Квакити утро Ранбу начиналось с бодрого ржания лошадей и проходило в чистке и уходе, расчесывании и седлании, пока не становилось слишком темно, чтобы он мог разглядеть собственные ноги. Животные не проводят черту между дворянами и простолюдинами, или бывшими рабами, если уж на то пошло. Карл вдыхает морковь из его рук, как солому, и фыркает в шерсть, когда лакомство заканчивается. Ранбу встает и полусерьезно отталкивает жеребца. Вдруг Карл резко вскидывает голову, его уши поворачиваются в сторону входа за спиной Ранбу. «Ты много времени проводишь в конюшне, Ранбу, не так ли?» спрашивает женский голос. Повернувшись, Ранбу застывает на месте. Группа дворян собралась вокруг маркизы Боу. Широкополая шляпа, откидывающаяся под тяжестью цветочных и ажурных украшений, затеняет ее лицо, сочетаясь с темным бархатным платьем и изящными черными перчатками. Взгляд Ранбу проходит мимо более знакомых лиц, и он сопротивляется желанию струсить. Ему просто повезло, что он сталкивается с подчиненными Тесея: секретарями, входящими и выходящими из кабинета кронпринца в обычный день, и вельможами низшего ранга, которые стекаются к нему во время Летнего солнцестояния. По крайней мере, самого принца нигде не видно. «Есть ли с этим проблемы?» Ранбу вздрогнул. Боу обменивается взглядом с другими дворянами и усмехается. «Конечно, нет. На самом деле я считаю, что вы могли бы оказать мне помощь. Император высоко отзывается о вашей доброте, конечно, вы не откажетесь от маленькой услуги». «Конечно! Чем я могу помочь?» «Мы, — она жестом указала на других вельмож, — планировали совершить прогулку вокруг дворца. Не могли бы вы оседлать для меня лошадь?». Пять пар взглядов устремлены на Ранбу, и он болезненно сглатывает. Вот оно, снова ощущение, что идешь по полю, полному ловушек. Туббо в меру своих сил обучал Ранбу придворным нормам и манерам, но это медленный и монотонный труд. Он не мог понять, почему порядок приветствия знати может иметь значение или почему он должен ждать, пока его выведут из-за стола, когда он уже накрыт. Некоторые вещи, такие как титулы и поклоны, стали превращаться в привычку, но все остальное Ранбу записывал в дневник как напоминание. Там обязательно должно быть написано что-то, что намекнет на смысл, скрытый за словами Боу, но книга памяти лежит в его покоях, а ответа от него требуют сейчас. «…Конечно», — осторожно говорит он. «Как он выглядит?» Хихиканье становится громче. Уши Ранбу практически горят, и он все еще не понимает, что он сделал не так. «Это жеребец паломино с белым пятном на морде», — улыбается Боу. «Этот?» Техно появляется из-за угла, ведя за собой лошадь, и дворяне удивленно вскрикивают. Боу приподнимает подолы своего платья и делает реверанс — низко, почтительно, — а остальные отвешивают поклоны. Ранбу тоже пытается наклониться, но Техно жестом останавливает его. «Ранбу, познакомься со своей новой лошадью», — говорит Техно, натягивая поводья жеребца… который в точности соответствует описанию Боу. Лицо леди подергивается там, где она едва приподняла подбородок. «Мы все равно хотели купить тебе лошадь. Этот жеребец с хорошим характером и подойдет для новичка. Как ты его назовешь?» «Я не…» Ранбу хочет сказать, что он не понимает, что происходит, но спокойные голубые глаза Техно говорят, доверься мне, поэтому он говорит: «Эм, может быть, Дружок?». «Эээ, имя не хуже любого другого». Техно пожимает плечами, передавая Ранбу поводья. «Ваше Императорское Высочество, это моя лошадь», — Боу прервала свой реверанс, прежде чем Техно позволил ей это сделать. Техно смотрит на Боу, мгновенно теряя свою беспечность. Что-то зловещее проступает на его лице; это бросает Ранбу в дрожь с головы до ног и заставляет заикаться о дальнейших протестах леди. Даже другие дворяне отступают на шаг или два, их взгляды обращены куда угодно, только не на принца. «Долгое путешествие пешком послужит вам уроком, как вести себя в чужом доме», — практически рычит он. «Убирайтесь с глаз моих». К радости Боу, она не дрогнула. «Насколько мне известно, это дом принца Тесея», — говорит она, подхватывает юбки и уносится прочь. Вскоре за ней следуют остальные вельможи, и Ранбу с удивлением наблюдает, как быстро опустели конюшни. Даже конюхи, которые раньше задерживались где-то в уголке его зрения, исчезли, оставив Техно и Ранбу наедине с фыркающими лошадьми. «Что только что произошло?» спросил Ранбу, рассеянно поглаживая морду Дружка. «Седлать чью-то лошадь — это работа конюха», — говорит Техно, глядя в ту сторону, куда только что ушла Боу. «Дворяне служат другим более высокопоставленным дворянам в качестве прислуги, солдат и слуг, но считается унизительным опуститься до работы в конюшне». Ох. «Они унижали меня…» Ранбу разжимает губы, голос падает. «А я даже не понял». Дружок, не понимая всего этого разбирательства, тычется носом в спину Ранбу, как только тот перестает его гладить. Он кажется милым, не таким хорошим, как Карл, но, тем не менее, нежным существом. Ранбу натягивает поводья, и Дружок следует за ним, но Техно преграждает им путь. «Куда ты собрался, малец?» «Я не хочу проблем с Маркизой Боу и принцем Тесеем», — вспомнив о чаепитии, Ранбу отводит взгляд. «По крайней мере, не больше, чем у меня уже есть». «Это уже не первый раз?» Уголок губ Техно дергается вниз. «Почему ты ничего не сказал Филу?» «Это только усугубило бы издевательства», — покачал головой Ранбу. «Если я перенесу это сейчас, может быть, в следующий раз все будет не так плохо». Боу, должно быть, уже слишком далеко, чтобы догнать его, поэтому Ранбу возлагает на это надежды и позволяет Дружку бродить одному. Когда он снова смотрит на Техно, принц глубокомысленно хмурит брови. «Пойдем», — наконец говорит он. «Я хочу показать тебе кое-что». Ранбу не долго раздумывает, прежде чем последовать за ним, сначала из конюшен, затем под крышами дворца. Ему не хватает роста Техно, но стойка принца шире, а ноги бесшумны; он больше дрейфует в воздухе, чем ходит. Если генерал — орел, то Ранбу чувствует себя в лучшем случае воробьем, вертит головой и пучит глаза, когда восточное крыло проносится мимо и мраморные колонны превращаются в голубые кирпичи. Ранбу первым останавливается, прежде чем они успевают пройти под дугой в форме наконечника стрелы. Техно поворачивается, как только его шаги прекращаются. «В чем дело?» «Я не думаю, что могу следовать дальше», — говорит Ранбу, разминая руки. «Туббо сказал мне, что северное крыло предназначено только для императорской семьи, и это было бы нарушением границ, так что…» Его взгляд мечется между принцем и двумя императорскими гвардейцами в серебристых доспехах и форме небесно-голубого цвета. Под металлическими шлемами у них бледные лица, едва тронутые солнечным светом, и черты, выточенные из набитого снега. Они совсем не похожи на людей из Эсемпи, которые не носят шлемов, скрывающих загорелую, обветренную кожу, но даже мысль о том, чтобы приблизиться к ним, заставляет боль пульсировать в давно заживших ранах Ранбу. «Ты со мной, так что все в порядке», — говорит Техно. Его широкая ладонь ложится на спину Ранбу, и даже если тон его голоса не меняется, в том, как он прижимает его к себе, есть комфорт, тепло и уверенность. «Пойдем». Он задерживает дыхание, когда они проходят. Оставив охранников далеко позади, Ранбу выпускает воздух из легких и обнаруживает, что Техно наблюдает за ним. «Так! Что ты хотел мне показать?» Техно отворачивается. «Увидишь». «А вот это совсем не предвещает ничего хорошего», — бормочет Ранбу, но идет быстрее, чтобы соответствовать темпу Техно. Они проходят еще несколько сторожевых постов, на каждом новом из которых мужчин и женщин вдвое больше, чем на предыдущем. Несмотря на то, что Техно не носит привычных доспехов, а одет в длинную тунику, подпоясанную на талии, люди замечают генерала издалека и останавливаются, чтобы поприветствовать его. Его волосы, ниспадающие на спину, словно пена морской волны, более узнаваемы, чем глаза цвета травы и капель крови Ранбу. До дворца он никогда не слышал об альбинизме. Он искренне верил, что Техно покрасил его волосы, и однажды спросил, какой у него естественный цвет — бледно-песочный, как у Тесея, или ближе к орехово-коричневому, как у Уилбура. Ему показалось, что на него ополчились ветры, когда выражение лица Техно сменилось на осторожное и настороженное. «Нет, я всегда был таким», — сказал он. Ранбу сказал, что ему нравится цвет, и принц снова стал выглядеть в меру скучающим, если не сказать более расслабленным. Когда две фигуры в лазуритовой форме приближаются, Ранбу узнает в одном из них Уиспа. Другая — женщина с темными волосами и миндалевидными глазами, которые светятся ярче солнечного света, отражающегося от ее доспехов и длинного меча в ножнах. «Принц Уилбур завтракает с принцем Фанди», — докладывает Шаббл, возглавляющая охрану Уилбура. «Он спрашивал о вас ранее». «Скажи ему, чтобы встретился со мной позже». Техно поворачивается к Уиспу. «Что насчет Тесея?» «Ушел в свой кабинет вскоре после восхода солнца», — докладывает охранник. «А принц Дрим?» «С ним». В выражении лица Техно появляется недовольство, которое быстро проходит, как тень ворона. «Очень хорошо.» Вернувшись к своему монотонному тону, принц обращается к обоим капитанам. «Дайте мне знать, если что-то изменится». Разговор явно не предназначен для ушей Ранбу. Он низко опускает голову, чувствуя вину за то, что подслушивает, хотя все происходит прямо у него на глазах. Во дворце нет такого понятия, как личное пространство, сказал ему Туббо. Тогда Ранбу подумал, что он имел в виду возможность того, что слуги подслушивают каждое его слово, но теперь он видит, что в этом могло быть нечто большее, чем он предполагал вначале. Не слишком ли много Техно отслеживает, где и с кем находятся его братья, или это просто еще одна вещь во дворце, которую ему не суждено понять? Чтобы не думать об этом слишком глубоко, Ранбу смотрит на картину на стене. Это портрет молодой женщины во весь рост, в золотой рамке, примерно возраста Техно и Уилбура или чуть моложе. Под завесой густых ресниц сияет мягкий голубой свет, темно-русые волосы каскадом ниспадают с плеч до щиколоток, но самая примечательная деталь — пара черных крыльев, скрещенных за спиной. Если бы Ранбу не знал наверняка, что это картина, он бы потрогал холст, чтобы проверить, так ли мягки и шелковисты перья на ощупь, как они выглядят. «Императрица-основательница Антарктической империи», — говорит Техно, материализуясь за его спиной. Ранбу вздрагивает и едва не отшатывается на шаг, но Техно, кажется, не замечает — или не обращает на это никакого внимания. «Разве это не делает ее вашим предком?» спрашивает Ранбу, и когда Техно не пытается поправить себя, он бросает взгляд между ним и портретом. «Но… у нее есть крылья». Вместо ответа Техно подталкивает его в сторону от портрета. Они сворачивают в коридор, который Ранбу не заметил раньше, и как только они проходят, потолок взлетает все выше и выше, пока ему не становится больно смотреть на него. Окна с пазлами из тонированного стекла исчезли, а голубые глаза следят за каждым шагом Ранбу — вороны с чернильно-черными крыльями сжимают в когтях крупные изумруды. Символ знаком. Он смотрит на него с обратной стороны каждой золотой монеты, прячется в мебели каждой комнаты. Теперь он гордо красуется на гобеленах, закрепленных высоко на стене. Возможно, нарисованные вороны когда-то были черными, как чернила, но ткань со временем выцвела, кое-где выжжена или окрашена в коричневый цвет, а края длинных рваных полос наспех сшиты. Это такой разительный контраст с белыми, вымытыми до скрипа полами и скрупулезной чистотой остального дворца, что Ранбу забывает смотреть, куда идет, и чуть не натыкается на спину Техно. «Ты никогда не слышал об эвианах?» неожиданно спрашивает принц. «Крылатые люди?» спросил Ранбу, отступая на несколько шагов назад. «В книгах, которые вы мне дали, несколько раз, а потом я видел статуи, портреты и резьбу». Потом его осеняет, что Техно имеет в виду, и он оглядывается, чтобы посмотреть на портрет, но тот уже далеко от глаз Ранбу. «Подождите… Но я думал, что это просто картины». «Не картины», — поправляет Техно. «История». Гигантские еловые двери прерывают их прогулку, два массивных кольца свисают с дверей на три четверти их высоты. Техно берет одно и жестом подзывает к другому. Ранбу подходит неохотно; его руки едва хватает, чтобы обхватить металл. На счет «три» они оба начинают тянуть. Руки Ранбу едва не выскакивают из суставов, а дверь даже не сдвигается с места. На его коже выступили вены, но он вздохнул и сделал твердый, упрямый шаг назад. Мало-помалу дверь приходит в движение и с режущим ухо скрипом открывается наполовину. Техно, который уже закончил со своей стороной, похлопывает его по плечу. «Можешь отпустить». Они переступают через щель один за другим. Мягкая земля стелется под ногами Ранбу, и он застывает во дворе. Он невелик, в нем стоит всего один дуб, но такой большой, что трое мужчин не смогли бы обхватить его ствол руками. Корни, выгнутые внизу, толщиной с его торс, а листья усеивают ветви так близко друг к другу, что из стеклянного купола наверху почти не проливается солнечный свет. От одной мысли о том, сколько лет этому дубу, у Ранбу голова идет кругом. Но не размеры дерева заставляют его шаги и мысли остановиться. Сотни, нет, тысячи крошечных цепочек спускаются с ветвей, на конце каждой из них висят перья. Большинство из них черны как ночь, но если присмотреться, то можно заметить несколько разных: округлые и белые, пятнисто-коричневые и остроконечные, и даже изящные кусочки чистого серебра и золота ловят свет, солнечными пятнами танцуя в листьях. «Семейное дерево», — говорит Техно, отвечая на вопрос, наполовину сформировавшийся на губах Ранбу, но тот уже придумывает другой: «Это настоящие перья?» Техно хмыкает — низкий звук подтверждения, приглашения или и того, и другого; он застенчивым жестом подталкивает Ранбу ближе к месту, где с ветки свисает серебряная цепочка. Значит, это был не обман света и теней. Ранбу и раньше собирал перья, аккуратно заворачивая их в старый шарф, но он никогда не видел перьев длиной с предплечье. Если это одно перо, то какого размера должны быть крылья у этого создания? «Это традиция», — говорит Техно. «Когда ребенок достигает совершеннолетия в императорской семье, одно из его распушенных перьев используется на дереве. А если человек не принадлежит к пернатым…» «Вместо этого перо выковывают из металла», — заключает Ранбу, голос которого полон удивления. Техно кивает, едва заметно. «Золото — для кровных родственников. Серебряное — для приемных детей». В голове Ранбу крутится тысяча вопросов, но когда он пытается озвучить хоть один, голос отказывается ему повиноваться. Окруженный с четырех сторон стенами, во дворе нет ни ветра, ни шепота листвы в кронах деревьев, только дыхание самого Ранбу и редкий звон металла о металл, похожий на звон крошечных колокольчиков. На лице Техно не видно особых эмоций, но в его движениях всегда присутствует некая тревога, знакомое напряжение, присущее тому, кто привык всегда быть начеку. Неважно, тишина ли это или тепло, но лед из его глаз исчезает, а устроившись под деревом со скрещенными ногами, Техно выглядит самым умиротворенным из всех, кого Ранбу когда-либо видел. Как бы ему ни хотелось нарушить мирный отдых принца, есть одна вещь, которую, как ему кажется, он должен знать. С нежностью Ранбу садится на скрещение двух корней, свесив ноги вниз, и спрашивает: «Если только в этой династии было так много эвианов, почему я до сих пор не встретил ни одного? Что с ними со всеми случилось?» «Война», — просто отвечает Техно, и мурашки бегут по его спине. Их глаза встречаются — розовый на зеленом и красном, и Ранбу кивает ему, чтобы он продолжал. «Сотни лет назад каждый пятый житель Империи — или Королевства, в то время — был эвианом. Когда старые короли поняли, что один солдат в небе стоит десяти на земле, маленькое северное королевство начало быстро расширять свои границы. Армия пернатых пронеслась над континентом, как коса над сухой травой, осыпая его стрелами и мечами, и народы один за другим склоняли колени перед первой императрицей Антарктической империи.» Тяжелое облако стелется над куполом, и двор больше не кажется раем мира и бесконечного лета. В непроглядной тьме черные перья складываются в гротескные фигуры, и каждый скрип ветки удесятеряет слух Ранбу. Внезапно возникает ощущение, что они больше не одни. Королевство Эсемпи не захотело сдаваться, как это делали многие до них. Они знали, где находится сила северной армии. И вот охотники стали жертвами охоты», — говорит Техно, его голос похож на грохот молнии. «Ты знаешь, что такое гарпун, Ранбу? Южане взяли их со своих китобойных судов, придали колючкам другую форму и направили гигантские арбалеты в небо. После того, как эвиана убивали, его спускали с неба с помощью цепей и веревок, прикрепленных к гарпунам…» «Остановись», — тихо приказывает Ранбу. Однажды он видел гарпунного кита. Он был еще жив, когда его вытащили на берег, жалобно кричал и пускал багровые струи при каждом вдохе. Ранбу не смог заставить себя смотреть дальше, когда приплыла команда корабля с топорами за плечами. От мысли, что то же самое сделали с людьми, ему становилось плохо. Техно поднимает глаза, багровый туман расплывается в закатно-розовый, как будто он только сейчас осознает, где находится и с кем говорит. Сжатая челюсть расслабляется, он испускает глубокий вздох и смотрит на Ранбу: «Мои извинения. Я увлекся». «Все в порядке», — говорит Ранбу, обхватывая себя руками и сжимаясь в тугой комок. Он просто не очень хорошо относится к разговорам о смерти, особенно когда речь идет о животных. Тихо добавляет: «Как закончилась война?». «Ни одна из сторон не признала поражения. Они подписали мирный договор, но к тому моменту большинство эвианов уже исчезло. Антарктическая Империя и Королевство Эсемпи еще несколько раз вступали в войну друг с другом, но никогда до такой степени. На протяжении всего прошлого века число эвианов продолжало уменьшаться, настолько, что теперь они находятся под защитой закона и короны. Большинство из них берут на воспитание или усыновляют знатные дома и императорская семья. Так случилось с покойной герцогиней Кларой, сестрой императора». Полосатое загорелое и коричневое перо мягко шелестит среди четырех золотых стрел. Техно сказал — покойная герцогиня, и вопрос о том, где сейчас Клара, отпадает сам собой. Ранбу всегда казалось, что во дворце живет слишком много рабочих и слишком мало настоящей семьи Фила. Он гадал, есть ли у них еще родственники, живущие в других частях Империи… Пять перьев, свисающих с одинокой ветки, — вот его ответ. «Пора возвращаться», — говорит Техно. Когда Ранбу поднимает голову, принц уже навис над ним, протягивая руку. Ранбу берет ее и чуть не вскрикивает, когда его поднимают на ноги. Техно ждет, пока он оправится, и кивает ему в сторону выхода. Прошло не более получаса с тех пор, как они вошли во двор, но Ранбу показалось, что прошла бесконечность. На обратном пути в коридор они никого не встретили, и ему пришла в голову мысль, что, возможно, это потому, что их туда вообще не пустили. Ранбу останавливается на месте. «Почему?» спрашивает он. Техно смотрит на него. «Тебе придется уточнить этот вопрос, малец», — ворчит он. «Гобелены, дерево… Очевидно, это действительно личное место императорской семьи и не то, что вы могли бы показать любому незнакомцу». Техно поднимает бровь, а Ранбу торопливо добавляет: «Не поймите меня неправильно, я очень благодарен, что вы это сделали! Просто… я не понимаю, чем я заслужил это». Техно молчит. То ли вопрос застал его врасплох, то ли что-то не так в словах Ранбу, и по мере того, как тянется пауза, его сердце начинает колотится в груди. Он уже готов выплюнуть нецензурные извинения, если он каким-то образом разозлил принца, но тут Техно говорит: «Я скоро покину столицу». Ранбу не сразу понимает слова Техно, но когда это происходит, в его груди что-то болезненно щемит. «Ох», — говорит Ранбу, стараясь не звучать слишком расстроенным, но это выходит придушенно. «Когда… Как скоро это произойдет?» «Годовщина смерти покойной императрицы через несколько недель. После этого у меня больше нет причин откладывать свой отъезд». Ранбу кивает — в этом есть смысл. Техно, в конце концов, не просто принц, а глава вооруженных сил Антарктической империи, и у него есть дела поважнее, чем учить какого-то мальчишку ездить на лошади или помогать ему выбирать новую порцию книг в библиотеке. Ранбу — никто для Техно. Ни кровный родственник, ни близкий друг. Так разве это эгоистично, что он будет скучать по нему? «Эй», — говорит Техно, его рука внезапно оказывается на верхней руке Ранбу, неловко похлопывая. «Ты хороший парень, Ранбу. Может быть, я скажу очевидное, но Фил очень дорожит тобой. Уилбур тоже, хотя он не всегда идет на поводу у него», — пробормотал Техно в ответ на какую-то внутреннюю мысль, а затем снова посмотрел на Ранбу. «Ты знаешь, что всегда можешь рассчитывать на их помощь, если кто-то попытается, скажем… угрожать или причинить тебе вред?» Ранбу забывает, как дышать. Его сердце перестает биться в один момент и начинает бешено колотиться в другой. Ладони и руки, покрытые шрамами, медленно сползают в карманы и исчезают из поля зрения Техно. Ранбу — ужасный актер, и он надеется, что хотя бы маленькая улыбка на его губах не выглядит слишком явно вынужденной. «Спасибо, Техно», — говорит Ранбу. Но он так и не говорит: «Я так и сделаю». *** Дворец имеет два входа, выходящих на восточную и западную стороны света. Оба они имеют тяжелые стальные ворота, которые в большинстве случаев остаются опущенными, и массивную сторожевую башню, заполненную до отказа стражниками. Они никого не впускают без приглашения, скрепленного печатью императорской семьи, но из своего времени, проведенного в особняке, Ранбу знает, что существуют альтернативные пути для слуг, прибывающих запасов продовольствия и тому подобного. Весь его план основан на слепой надежде, что он сможет слиться с людьми, входящими и выходящими из дома, не показывая своего лица или личности. Ранбу натягивает капюшон и пригибает голову. Он прошел уже мимо нескольких постов охраны, и никто не заметил стройную фигуру в плаще, пробирающуюся под стеной. Даже слуги во дворце носят чистые рубашки, идеально выглаженные фартуки — то, что могло бы только резко выделить Ранбу. Одежду на нем латали столько раз, что удивительно, как швы еще держатся вместе, но она его, и его не накажут за воровство, если случится худшее и его поймают. Представить себе разочарование Фила в нем… Эта возможность пугает Ранбу больше, чем любая потенциальная травма. Но если быть честным с самим собой, Фил в любом случае был бы разочарован, недоумевая, почему Ранбу уехал после того, как ему дали место, которое можно назвать домом. Ведь, несмотря ни на что, именно таким домом стал для него дворец: с Туббо и его менее чем разумными идеями развлечений, с бреднями Уилбура, которые было приятно слушать, когда ему самому не хотелось говорить, с горящими свечами в библиотеке, пока легкое постукивание Техно по его плечу не выводило его из дремоты, когда он почти зарывался носом в книгу. Даже если каждую ночь его сон обрывали холодные когти кошмара, он знал, что когда тьма пройдет, его будет ждать свет. Ранбу не хочет уходить. Но Дрим…! За все время пребывания в Эсемпи Ранбу ни разу не видел короля Фулиша, не говоря уже о его младшем брате Дриме. Рациональная часть его мозга понимает, что кронпринц королевства ни за что не узнает, кто он такой, но страх застывает в его жилах каждый раз, когда он ловит взгляд от маски принца. Эта улыбка и ощущение приклеенного к затылку взгляда преследуют Ранбу и днем, и ночью, сводя его с ума. Что, если Дрим действительно знает, кто он такой? Что, если все это — лишь жестокая игра в кошки-мышки, в которой Ранбу мечется и метается, не зная, что он уже зажат между зубами хищника? «Я буду честен с тобой, Ранбу. Ты — пустое место», — сказал ему Квакити несколько недель назад, после праздничного банкета. «У тебя нет собственного имени, нет места, куда можно было бы вернуться, и нет семьи, которая могла бы тебя защитить. Любовь императора не превышает его обязанностей. Если пройдёт слух, что ты беглый раб из Эсемпи, он по закону будет обязан выслать тебя обратно. Как только придворным надоест обсуждать скандал, который непременно последует, никто даже не вспомнит о твоем существовании». Ранбу вздрагивает, потирая руки по предплечьям. Что бы ни случилось, он не может вернуться назад. Не после всего доброго, что он видел, и совершенно другой жизни, которую он пережил. Он жалеет, что не был тогда таким наивным и не отнесся легкомысленно к предупреждению Ники. Он так хотел верить, что вот оно, это вознаграждение за все страдания, которые он пережил, не замечая, как его прошлое медленно подкрадывается к нему. Если бы Ранбу послушал Ники, возможно, он смог бы спокойно жить вдали от дворца, делая вид, что его прежняя жизнь существует только в кошмарах. Конечно, это была бы ложь, но, по крайней мере, он лгал бы только самому себе. Он сомневался в этом решении до самого последнего момента. Даже когда Техно сказал, что уезжает, Ранбу цеплялся за надежду, что Фил будет рядом с ним. Он видел, сколько вопросов хотел задать Туббо вчера утром, когда дрожащий Ранбу рухнул в его объятия. Когда он покачал головой и сказал: «Я н-не могу. Прости, ты не можешь помочь», его друг лишь погладил Ранбу по спине и улыбнулся с грустью в глазах. «История повторяется, да?» Тем не менее, Туббо не задавался вопросом, почему Ранбу вдруг заинтересовался законами Империи. Просто принес ему нужные книги и свитки и забрал их на следующий вечер, когда Ранбу попросил. Ранбу несколько минут смотрел на дверь, через которую только что вышел Туббо, и думал, не собирается ли он принять самое глупое решение с тех пор, как отверг совет Ники. Но Ранбу доверял Туббо, и если им больше никогда не суждено увидеться, он хотел, чтобы его лучший друг хотя бы знал, почему. Ранбу побежал за Туббо. Он нашел его немного не доходя до входа в библиотеку, на полу среди разбросанных книг, в окружении группы менее знатных дворян. Когда Ранбу подошел, Туббо попытался встать, но его с силой толкнули под звуки не слишком благородных возгласов. Впервые с момента своего прибытия во дворец Ранбу повысил голос. Он потребовал, чтобы они ушли — над его гневом посмеялись, и только когда он пригрозил привлечь к делу императора, самых дерзких из нападавших растолкали и увели их друзья. Сами того не подозревая, они продемонстрировали то, что Ранбу должен был усвоить с самого начала: без Фила он во дворце — никто. «Почему ты не сопротивлялся?» спросил Ранбу, помогая Туббо подняться на ноги. В его голосе звучали беспокойство и печаль, а за ресницами горели непролитые слезы. Ранбу переживал за Туббо, и это было больнее, чем все те разы, когда он плакал от жалости к себе. «Так уж все устроено», — просто сказал Туббо. «Дворяне — это как свора собак на свободе. Наведи их на цель, и они готовы разорвать ее на куски, а я… я всегда был легкой добычей». Ранбу хотел бы сказать, что не понимает. Особняк и Эсемпи в целом — по-детски, глупо, казалось, что это источник всего зла, и что как только он сбежал, то оставил все это позади. Видя, как другие люди проходят через такое же обращение, хотя и в других масштабах, он открыл глаза на то, что несправедливость и неравенство существуют везде, куда бы он ни пошел. «Я сам положу книги на место», — сказал Ранбу, сжимая руку Туббо. «Отдохни немного, пусть это будет твой короткий день. Передавай привет Лани от меня, хорошо?» Туббо кивнул, но прежде чем уйти, он снова сжал руку Ранбу и посмотрел ему в глаза. «В какой-то момент тебе придется сделать выбор: быть как я или как они. Для твоего же блага пусть это будет последнее». Когда Ранбу смотрел, как Туббо уходит, он почувствовал то же самое, что и три года назад в Королевстве Эсемпи. Непокорность. Никто не мог заставить его сделать этот выбор. У него все еще был такой контроль над своей жизнью, даже если этот контроль заключался в побеге из дворца посреди ночи. Ранбу скрылся за входом в лабиринт живой изгороди, когда мимо прошла еще одна пара охранников с фонарем. Он ждет, пока звук шагов и лязг металлических доспехов полностью затихнут, прежде чем выпрямиться и перенести вес с пяток на пальцы ног. «Привет, Ранбу из Эсемпи». Ранбу едва не вскрикивает от неожиданности и отшатывается в сторону. Ему захлопывают рот рукой, заставляя замолчать, и он инстинктивно кусает ее. Человек отшатывается, и Ранбу снова свободен, уворачивается от обоих людей — от того, кто говорил, и от того, кто его схватил, — и поворачивается на месте, сердце колотится в его грудной клетке, как у дикого животного. «Какого хрена, чувак», — ворчит Квакити, осматривая след от укуса на своей ладони, губы раздвинуты в гримасе отвращения. «Подожди! Квакити, я… Я хотел…» «Тише», — говорит Квакити, и Ранбу шипит. Мужчина говорит тихо, глядя на что-то через плечо. «Если ты не хочешь, чтобы кто-нибудь пришел и начал допрашивать, почему мы крадемся, как воры». Ранбу осторожно прослеживает путь своего взгляда и замечает мерцающий неподалеку свет. Невольно он делает несколько шагов ближе к Квакити и практически сталкивается с ним плечами, зажав рот. Он едва не пугается во второй раз, когда из кустов появляется силуэт. Если не считать нескольких листьев, прилипших к его одежде, Чарли такой же, каким Ранбу видел его несколько месяцев назад: прямоугольные очки, надвинутые на нос чуть на градус, зеленая шляпа цвета плюща, попирающая каштановые волосы, и никогда не гаснущая ухмылка, натянутая между ушами. Улыбка, которая при свете дня могла бы показаться приветливой и дружелюбной, в лунном свете и с пылающими белизной очками делала Чарли похожим на персонажа чьего-то кошмара. Впервые Ранбу встретил Чарли три года назад, вскоре после того случая, когда Эндерчест… вскоре после того, как он украл столовое серебро из особняка. Никому не было дела до куска ткани или гниющих объедков, поэтому Ранбу впервые наказали за воровство. Порезы на руках были глубокими и сочились кровью; ему не давали лекарств, чтобы успокоить боль, и он не мог правильно перевязать раны, не корчась в агонии. Большую часть времени Ранбу чувствовал себя так, будто его кожа прижата к кипящему металлу. Спать он мог только на улице, приползая к забору, чтобы почувствовать холодный ветер, который ослаблял жжение. Ему казалось, что он умрет там. Может, так бы и случилось, если бы не Чарли, появившийся на пороге третьего дня. Он встал на колени по другую сторону ограды и откинул капюшон, открыв озабоченные брови. У Ранбу не было сил убегать, и, прижавшись лбом к прутьям, он только так смог удержаться в относительно вертикальном положении. «Кажется, это больно», — сообщил Чарли, наклонившись ближе. «О, кажется, я вижу кость!» Он был странно обрадован этим. «Кстати, я Чарли». «Р-Ранбу», — прохрипел он, пытаясь удержать веки открытыми. Он поднял ошарашенный взгляд на Чарли и пропустил момент, когда в его руках появилась банка. Как только крышка была открыта, в ноздри ударил запах чего-то травяного. «Это облегчит боль», — сказал он. Ранбу не мог представить, что ему будет еще больнее, чем сейчас, поэтому после недолгих колебаний он позволил незнакомцу нанести немного светло-зеленого вещества на свои руки. Сначала он едва не закричал, но все ощущения быстро улетучились, сменившись благословенной прохладой. Он облегченно выдохнул, вздрогнув. Измученный болью и слезами в равной степени, он был готов погрузиться в сон без сновидений, и тут Чарли произнес фразу, которая перевернула всю жизнь Ранбу. Ты хочешь выбраться отсюда? «Чарли, посторожи для нас, пока мы разговариваем, ладно?» говорит Квакити. Чарли резко вскидывает голову. «Конечно!» Он радостно щебечет и убегает. Квакити смотрит ему вслед и слабо улыбается, когда он поворачивается к Ранбу. «Пойдем, — говорит Квакити, — поболтаем». Ранбу видел лабиринт из живой изгороди в саду издалека, но никогда не заходил в него. Кусты почти вдвое выше его самого, аккуратно подстриженные в прямоугольные стены. Небо затянуто черной пеленой и мерцает звездами, то погружаясь, то выныривая из дрейфующих облаков; ночь прекрасна, и Ранбу, возможно, наслаждался бы ею, если бы его спутником на этой прогулке был кто угодно, только не Квакити. Ранбу ползет за ним, как человек, которого хотят повесить, на голову ниже своего настоящего роста, так сильно он сгорбил плечи. Тишина тяготит его, а адреналин от их предыдущей встречи делает его чувства острее, напряжение заставляет его дергать за свободную нить плаща. Было время, когда Ранбу был благодарен Квакити. Ведь именно он послал Чарли с сообщением, что корабль скоро бросит якорь неподалеку, если он хочет немедленно покинуть Королевство. Новый шанс, в другой стране, где никто не знает, кто он такой. А Ранбу… Он устал ждать и устал надеяться. Я воспользуюсь этим шансом или погибну, — с этой отчаянной мыслью он, не оглядываясь ни разу, нырнул с неогороженного обрыва. Когда Ранбу, задыхающегося и дрожащего, втащили на корабль, Квакити помог ему встать на ноги и накинул на плечи плащ. Смешливый, всегда улыбающийся, друг всех и каждого, как простолюдинов, так и знатных — трудно было не довериться ему, когда он сначала помог бежать Ранбу и нескольким десяткам других рабов, а потом привез их всех в свое поместье неподалеку от портового города Л’манбург. У Ранбу было теплое место для сна, он ел, пока не насытится, и мог свободно бродить по территории, когда не работал. Уход за лошадьми и другие мелкие работы на свежем воздухе казались мизерной платой за все, что Квакити сделал для Ранбу. Большинство людей оставались работать на барона за тот или иной долг: они были преданны и благодарны, готовые выполнить любое его желание. Ранбу считал себя таким же, но он не был готов к тому, что желание Квакити станет убийством. «Просто чтобы ты знал, тот трюк, который ты собирался попробовать, все равно не сработает», — внезапно заговорил Квакити, повернувшись спиной к Ранбу. «Дворцовые стражники — такие же защитники, как и надзиратели. Они допрашивают каждого, кто проходит через ворота, независимо от направления». «Разве цель стражи не в том, чтобы не пускать людей во дворец, а не внутрь его?» Квакити поднимает на него долгий, знающий взгляд. «Это позолоченная клетка, Ранбу. Я уверен, что ты начинаешь это понимать». «Должен быть другой выход», — Ранбу догоняет темп Квакити и идет с ним бок о бок. «Ну, я всегда мог бы сказать императору, что хочу вернуться в свои помещения вместе со своим «братом»… Но я этого не сделаю». Ранбу захлестнуло разочарование. «Разве ты не видишь, что я не вписываюсь?» Он сжимает в кулак рукава своей рубашки. «Я не такой умный, как Уилбур, не такой образованный, как Техно, и тем более совершенно не похож на Тесея. Я только недавно научился читать, а теперь ты говоришь…», — его голос надломился. «Что? Что я должен стать принцем?» Он попытался воззвать к голосу разума Квакити, но оказалось, что они говорят на разных языках; лицо мужчины потеряло всю свою прежнюю дружелюбность. «Хорошо, хорошо, давай представим, что тебе удастся уйти. Куда ты собираешься идти?» Квакити надвигается на него, и Ранбу делает шаг назад. «Жить на улице? Ты уже достаточно взрослый, чтобы ни один приют не взял тебя к себе, а Антарктическая империя — это не Эсемпи. Когда через пару месяцев выпадет снег, ты умрешь либо от холода, либо от голода. Если только тебя не поймают первым». Ранбу отступает, его сбивчивое дыхание хрипло и громко звучит в ночи. Он не может двигаться дальше. Это тупик в лабиринте, и единственный выход — это Квакити, преследующий его по проходу. «А даже если нет, что это за жизнь?» — продолжает он. «Ползти изо дня в день, — кричат и плачут ветки за спиной Ранбу, — «бояться собственной тени, ждать того дня, когда кто-то придет и скажет…» Квакити щелкает пальцами. «Время вышло!» Ранбу едва не проваливается в кустарник, вскрикивает, в последний момент подставляет носок ноги для удара, кружится вокруг Квакити и хватает его. «Ты не устал бегать, Ранбу?» Квакити повышает голос вслед за ним, и тот резко сворачивает вправо. Тот, кто проектировал лабиринт, не хотел, чтобы он был просто декорацией. Здесь нет стены, за которую Ранбу мог бы держаться, пока она не приведет его к выходу. Поворачивая наугад, шатаясь, когда попадает в очередной тупик, Ранбу бежит, почти не представляя, куда идет. Еще одна стена, еще большее разочарование нарастает в его горле. Камень в земле, который он не замечает, едва не отправляет его в полет. Пожалуйста! внутренне кричит Ранбу. Где же выход? А шаги Квакити продолжают мять траву, неторопливые и мучительно медленные. Когда впереди внезапно появляется проем, Ранбу делает один отчаянный прыжок. Внезапное исчезновение стен сбивает его темп, и он падает на колени как раз вовремя, чтобы не нырнуть головой вперед в пруд. Стены кустов заманивают его в ловушку со всех сторон. Он находится в центре лабиринта; один проход должен вести в центр, а другой — из него, но сколько бы он ни вертел головой, он не видит ни того, ни другого. Ранбу сжимает в кулаке траву, грязь забивает его ногти. Шальная слеза скатывается по его щеке и капает вниз, хрустальная капля омрачает зеркальную поверхность. Пара карповых рыбок подплывает ближе и, не найдя пищи, снова разбегается в разные стороны. Когда рябь окончательно стихает, одно отражение превращается в два. Квакити присаживается на одно колено рядом с Ранбу. В этот момент они действительно могут показаться братьями: одинаковый вороной черный цвет волос и то, как Квакити удивительно нежно кладет руку на плечо Ранбу. «Я знаю», — начинает Квакити и делает паузу, как будто только что осознал истинный вес слов, которые собирается сказать. «Я знаю, каково это, когда на тебя всю жизнь смотрят свысока, и ты становишься объектом всеобщего гнева и отвращения», — ни капли юмора, ни намека на ухмылку или улыбку в устах Квакити, когда он сжимает и разжимает челюсти. «Дорогой покойный барон предпочел бы потратить жалкие остатки своего состояния на азартные игры, чем одеть своего внебрачного сына. Мое будущее должно было быть отброшено сводным братом, почти вдвое — вдвое! — моложе меня, как только он унаследует поместье. Если бы я не умер первым от кулака пьяного человека, так сказать». Квакити шумно вдыхает воздух, как будто галстук, намотанный на его шее, душит его. «Ну, посмотри на меня теперь», — он встает, оттягивая воротник, пальто расправляется, кольца на его пальцах сверкают: бриллиантовые, нефритовые, сапфиры отпечатываются на веках Ранбу, когда он щурится от их бликов. «Те же люди, которые когда-то злорадствовали по поводу моего положения, теперь боятся звука моего имени», — ухмыляется Квакити, белозубый и торжествующий, но самый яркий свет не может сделать бронзу похожей на золото. На слух Ранбу, Квакити не празднует победу, он замышляет месть. «В моем поместье ко мне относятся как к королю. Но это ничто по сравнению с тем, чего можешь добиться ты». Ранбу подталкивают, прежде чем он успевает запротестовать; или, может быть, речи Квакити возымели действие, и он на самом деле не хочет этого. «Подумай об этом. Ты больше никогда не будешь испытывать недостатка ни в чем в своей жизни. Деньги, слава, власть — назови это, и ты сможешь это получить». Квакити поворачивает Ранбу к пруду, положив руки ему на плечи. «Принц Ранбу из Антарктической империи, первый в своем роду… как это звучит?» «Как сказочный сон», — честно отвечает Ранбу. «Или кошмар…» Его отражение смотрит на него из пруда, и вдруг Ранбу перестает узнавать себя. Кто этот незнакомец с ошарашенными глазами? Будущий принц, которому не хватает только короны, чтобы доказать свой статус, глупец, обманутый собственными желаниями, или испуганный мальчик, запутавшийся в слишком сложной для его понимания игре? «Я никогда ничего этого не хотел», — слабо говорит Ранбу, обхватывая себя руками. Он измучен, как будто все это время бежал с невидимым грузом на шее. «Все, чего я когда-либо хотел, это быть в безопасности». Эндерчест приходит ему на ум. Ранбу закрывает глаза, бормоча: «Быть в состоянии защитить тех, кто мне дорог». «Если ты станешь принцем, сила закона будет на твоей стороне», — говорит Квакити. «Если кто-то, даже другие члены императорской семьи, попытается причинить тебе вред, они будут привлечены к ответственности за измену». Услышать, что кто-то может быть наказан из-за него, Ранбу не ожидал и не хотел, и это не могло успокоить его. Положив подушечки пальцев на закрытые глаза, он нажимал до тех пор, пока в его глазах не зажглись искры. «Туббо сейчас служит тебе, не так ли?» говорит Квакити. Ранбу делает паузу, убирает пальцы и приоткрывает глаз, обнаруживая человека на самой границе периферийного зрения. «Почему ты спрашиваешь?» Квакити бесцеремонно пожимает плечами. «Кого бы ты ни выбрал, он будет стоять рядом с тобой, купаться в твоем свете и страдать от твоих падений. Естественно, служить принцу — гораздо более почетная должность, чем ухаживать за простолюдином». Ранбу жалеет, что не понял истинного значения выбора Туббо, когда его друг впервые объявил о нем. Конечно, у него были личные причины отказаться от прежней работы у Тесея, но он чувствует себя ответственным, как одна из переменных, повлиявших на то, куда теперь попал его друг. Пусть и частично, но Туббо отказался от своей должности ради него. Может ли Ранбу вернуть его? «Я на твоей стороне, Ранбу», — Квакити вскидывает руки, ладонями вверх, доверие сквозит во всем, от его открытой позы до расслабленной улыбки. «Позволь мне стать твоим союзником, и я покажу тебе, как сделать шаг между коленопреклонением под троном и сидением на нем. Взамен я прошу лишь о том, чтобы ты не забыл о моей скромной услуге, когда корона станет твоей». Ранбу на шатких ногах поворачивается к Квакити. Он представляет себе уверенность Уилбура, жесткость Тесея и ровную планку голоса Техно — представляет и падает, как кипящий чайник, потому что Ранбу — не они, и никогда ими не станет. «Если ты хочешь помочь мне, это будет на моих условиях», — говорит он. «Никто не должен пострадать. Распространение ложных слухов, шантаж и ложь — ничего подобного. Тебе нужно мое разрешение на любые действия, иначе сделка расторгнута». Квакити делает вид, что обдумывает свои слова, но решение уже принято — с обеих сторон. «Это будет непросто», — Квакити улыбается шире, кланяясь, — «но я думаю, что смогу с этим справиться, Ваше Императорское Высочество». *** Стол протянулся от одного конца комнаты до другого, громоздкая вещь из северного темного дерева не менее чем в десять раз старше самого Томми. Привычно проводя кончиком обкусанного ногтя по лакированному мечу, он задумывается, сколько разных людей сидело в этих самых креслах до них. Совет покойного императора, без сомнения, сгибал свои шеи под тяжестью управления страной, и его отец до него, и его дед, и его прадед, и так далее. На столе лежала огромная прореха, срез длинного меча, если Томми правильно определил длину и толщину. Возможно, это оружие принадлежало необдуманному генералу, разгневанному решением императора, из тех времен, когда военные карты еще были разграфлены и усеяны фигурками солдат, конных, крылатых или босых. В мирное время, однако, не было карт, не было легионов, которыми командовали, и людей, которых посылали умирать, только министры ждали, когда придет их очередь произносить слова со сложенных бумаг и свернутых пергаментов. Что, однако, не изменилось, так это кресло во главе совета. Оно дугой поднимается к потолку, а его спинка напоминает два гигантских крыла, которые задерживают солнце между острыми лезвиями серебряно-позолоченных перьев. Томми с ужасом вспоминает то время, когда он присутствовал на заседаниях совета на императорском кресле, когда его отец лежал в постели и никто не знал, будет ли следующий восход солнца последним. В четырнадцать лет кресло казалось ему огромным, весь остальной мир — просто ужасающим, но Томми не мог допустить, чтобы кто-то подумал, что правящая семья ослабла. Люди пришли посмотреть на сына, расстроенного состоянием отца, а встретили будущего императора. Это было видно по драгоценным камням его короны, по плащу, накинутому на спину, по скипетру, зажатому в белом кулаке — но больше всего по серой пустоте его глаз и каменному лицу. На вершине трона, на высоте десяти футов над всеми, Томми уже не выглядел мальчиком. С того момента, как кронпринц вошел в зал и министры поднялись, чтобы поприветствовать его, в дюжине пар глаз он отчетливо ощущал только две — жженый сахар и обугленные угли. Собрание Совета — это не семейный обед; никто не должен быть ближе к императору, чем его наследник, и все же… «Принц Уилбур, мне кажется, вы выбрали не то место». Уилбур неторопливо откинулся в кресле, которое Томми занимал с тех пор, как получил титул кронпринца. «Разве?» Уилбур притворяется удивленным. «Ну, я чувствую себя здесь вполне комфортно. Если возникнет необходимость поменять меня с кем-то местами, отец обязательно даст мне знать». Прошло несколько дней после чаепития, и змей вернулся с новым ядом, капающим с его клыков — и, если улыбка, с которой он улыбается Томми, является хоть каким-то показателем, он жаждет мести. Оба прекрасно знают, что императору нет никакого дела до прав Томми и его забот. Что бы ни хотел сделать Уилбур, их отец позволит это сделать. Сев в кресло, скупо украшенное лепниной и серебряными полосами, Томми занят изучением бумаг, которые барон Сниг передает ему справа, чуть сильнее стискивая зубы за сжатыми губами. Пусть Уилбур продемонстрирует свою наглость всем министрам. Если он хочет быть клоуном, Томми не присоединится к его цирку. Собрание начинается, как только император входит в двери и занимает свое место во главе зала. Здесь, на своем законном месте, осанка императора Филза жесткая и раскованная. Сколько бы раз Томми ни видел сдвоенные силуэты, возвышающиеся над плечами этого человека, вид его не перестает заставлять трепетать его сердце. С каждым новым выступающим министром тени безмолвно становятся все темнее. Когда наконец раздается голос императора, он ровен и спокоен для слуха, но обрушивается на них, как гром среди открытого неба. «Более двухсот эвианов бесследно исчезли. Почему я слышу об этом только сейчас?» Складка бровей, настолько слабая, что ее можно принять за морщину, и руки, сложенные под подбородком… в эти дни человек с золотой короной на голове кажется ему скорее чужим, чем отцом, но это выражение Томми знает слишком хорошо. Император обеспокоен, и вполне обоснованно. Эвианы, символ могущества и славы их нации в прошлом; с каждым последующим десятилетием древняя раса все ближе и ближе к тому, чтобы стать историей. Тот факт, что крылья его отца каменные там, где должны быть плоть и перья, является ярким примером того, что кровь проявляется не в каждом поколении. Тех немногих пернатых, которые рождаются, как подснежники в конце зимы, берут под защиту знатные дома, воспитывают и растят, чтобы они служили их наследникам. Знать, что и они, и люди Императора до сих пор не замечали этого горя… это тревожная мысль. «Большинство дел о пропаже людей происходят из владений императорской семьи, Ваше Величество. Люди просто не знали, к кому обращаться за помощью и кому они должны докладывать», — говорит барон Сниг, тасуя свои бумаги. Император кивает ему в знак согласия продолжать, и тот прочищает горло. «С тех пор, как произошла трагедия с герцогиней Кларой, земля осталась без Защитника, а значит, сильно дезорганизована… Я считаю, что именно этот вопрос мы должны решить в первую очередь, чтобы не допустить тяжелых последствий». «А что с сыном покойной герцогини?» спрашивает министр. «Майкл, бедный мальчик», — качает головой другой мужчина. «Осиротел так рано. Насколько я помню, он сейчас учится в академии под покровительством императорской семьи.» По моей личной инициативе, — думает Томми, но, указывая на такие детали, он только покажется мелочным. Он переминается на своем месте, беспокойство медленно подкрадывается, словно холодные пальцы по позвоночнику. Надеюсь, Уилбур не смотрит, иначе он мог бы заметить, как взгляд Томми метнулся к дверям, внезапно желая оказаться по другую сторону. «При всем уважении, Майкл — всего лишь одиннадцатилетний мальчик, да еще и немой». «И все же. Если кто и имеет больше всего прав на титул Герцога, так это он», — рассуждает барон Сниг. «Неужели в императорской семье так мало других кандидатов, что мы доверяем вопросы управления в руки детей?» Уилбур молчал с самого начала заседания, и, помимо наглости, с которой он занял место Томми, его присутствие почти не замечалось. Теперь же все внимание в зале переключилось на принца. Даже император, который до этого слушал членов совета в созерцательном молчании, бросил долгий взгляд на Уилбура. Была ли хотя бы малейшая вероятность того, что Уилбур искренне переживает за их кузена? Нет, и Томми не нужно было размышлять над тем, как он сформулировал свой вопрос, чтобы понять это. Шепот брата брату — шепот, который прозвучал так глубоко, что он все еще помнил его почти десять лет спустя: — Ты тоже будешь ему братом? Больнее всего не то, что Уилбур солгал, а то, что Томми ему поверил. Из всех реакций, которые могли возникнуть у Томми в этот момент, смех — это та, которую он меньше всего ожидал. Он прорывается сквозь его губы, тихий звон серебряных колокольчиков и горький скрежет смычка по натянутым струнам; в ошеломленной тишине никто не может отличить одно от другого. Воздушный аромат уверенности вокруг Уилбура превращается в треснувшее стекло. «Что смешного?» — спрашивает он, кривя рот. «Мои искренние извинения…» Когда приступ смеха стихает, Томми на мгновение прижимает платок к губам, но даже после этого его ухмылка становится слишком широкой, чтобы ее можно было вообразить. «Я просто на мгновение подумал, что под одним из этих кандидатов вы подразумеваете себя». Уилбур крепче сжимает челюсть. «Я не вижу причин для отказа. Я — второродный сын императора и его кронпринц уже более десяти лет. Если кто-то и подходит на эту роль лучше всего, то это я». «Вы действительно были кронпринцем в течение двенадцати лет», — говорит Томми, складывая платок обратно в карман. «Но где же теперь эта корона? Окончательно преодолев удивление от смеха Томми, члены совета начинают обмениваться взглядами. Ему не нужно смотреть, чтобы понять, как медленно, но неуклонно за его спиной растет невидимая армия. «Принц Тесей, если хочешь что-то сказать, дай нам это услышать», — звучит отрывистый ответ императора. Томми пожимает плечами. «Ну что ж… Я лишь один человек. Что может противопоставить мое мнение мнению большинства, или даже мнению моего дорогого брата? Императору, конечно, следует прислушаться к советам этих мудрых дворян». Томми знает, что его хорошо ценят среди министров; это прямой результат его строгой трудовой этики и блестящей репутации в высшем обществе. Если кто и видел, как незрелый и непостоянный мальчик превратился в кронпринца, которым он является сегодня, так это члены совета. «При всем уважении, назначение принца Уилбура Защитником приведет к ряду затруднений. Возможно, Его Императорскому Величеству не стоит спешить с этим решением и тщательно взвесить все варианты», — говорит Пит. Ропот одобрения нарастает волнами, и вскоре весь совет говорит одну и ту же мысль разными голосами. На лице Уилбура появляется выражение, как будто ему в глотку запихнули что-то тухлое, но он знает, что даже император — явно тот человек, на чью поддержку он надеялся, — не может пойти против желания большинства. Никто не осмеливается открыто поддержать Томми, но он видит, как некоторые члены совета оскорблены тем, что Уилбур даже подумал претендовать на императорские земли. Сегодня они могут быть людьми императора Филзы, но завтра они будут служить императору Тесею. Конечно, некоторые из них будут приходить и уходить; это вполне естественно, что один человек покидает свое место, а другой приходит, чтобы занять его. В Империи нет более влиятельного и почетного статуса, чем член совета, не считая самого императора. В интересах этих людей постараться сохранить свои позиции, когда Томми взойдет на трон и изменит правительство по своему вкусу. Барон Сниг, министр внутренних дел, Пит, начальник казначейства… У Томми есть несколько человек на примете, которых он хочет держать поближе к себе, и Уилбур не из их числа. Мой трон, думает Томми. Мое правление. Некоторые из этих амбиций, должно быть, написаны на его лице, потому что, когда он снова смотрит на императора, тот пристально смотрит на него. Бывали дни, когда Томми предпочел бы осмотреть кончики своих ногтей, а не смотреть прямо в глаза мужчине, но сейчас, как никогда, он осознает их сходство. Каждая черточка их лиц нарисована одной и той же кистью и красками, но немного разными мазками. Для Императора это все равно, что бороться с собственным отражением. Теперь мы с вами похожи. Довольны ли вы? Судя по выражению лица императора, это не так. *** Сэм — странный человек. Сегодня они обедают вместе, как это уже вошло у них в привычку, и как только Сэм откладывает вилку, он объявляет, что хочет посмотреть дворцовые сады. Следуя правилам гостеприимства, Томми не отказывает ему. Многие приезжают посмотреть на фонтаны и гигантские сосны, прогуляться по прудам, перекинутым через мосты, или устроить пикник в многочисленных беседках; в общем, это не такая уж необычная просьба, но то, как ведет себя Сэм… Это уж точно. Он останавливается, чтобы посмотреть почти на каждом шагу, и не просто поглазеть, нет. К этому Томми уже привык. Время от времени группа высокородных детей топтала тщательно ухоженную траву в грязь, или дама срывала красивый цветок, чтобы покрутить его минуту в руках, а потом выбросить, а Томми смотрел на это со стиснутыми зубами и нескрываемым желанием убить. Сэм, однако, удивительно осторожен. Он всегда спрашивает у Томми разрешения подойти первым, и это можно было бы объяснить страхом прикоснуться к чему-нибудь ядовитому — в округе есть несколько кустов, от которых кожа может покрыться сыпью и чесаться несколько дней, — если бы Сэм не задавал вопросов. Что это за роща деревьев, или как часто цветет тот или иной цветок, как будто Томми знает о садах больше, чем сами садовники. А ведь так оно и есть, но не может быть, чтобы кто-то об этом знал. «Бэдлендс — это пустая земля большую часть года», — говорит Сэм, чувствуя замешательство Томми. «Только мимолетные весенние дожди могут заставить красные маки прорасти в сухой траве, но даже они растут тускло по сравнению с вашими садами, ваше высочество». Сначала он отвечает коротко и отрывисто; он не привык, чтобы люди проявляли такой интерес к растениям (не с тех пор, как умерла мать; Томми забрасывает эту мысль как можно дальше на задворки сознания), но комплимент согревает его, как будто он лично вырастил каждую полоску травы в восточном крыле. Что с того, что он чувствует себя немного взволнованным? Томми ведет себя как хороший хозяин, вот и все. «Я не знал, что орхидеи могут расти в Империи», — говорит Сэм, осторожно беря цветы в ладони. «Только в летнее время», — объясняет Томми. «С наступлением осени их переносят в помещение. А вот вишневые деревья будут прекрасно цвести через несколько месяцев…» Сэм встает и идет за Томми дальше по тропинке, пока кронпринц объясняет, что они родом из Сухих Вод, а саженцы были подарком покойного короля, которые императрица Кристин привезла из одной из своих дипломатических миссий. «А здесь у нас синие розы. На самом деле они, конечно, не голубые. Это специальное удобрение, смешанное с почвой, которое придает белым розам другой цвет. Я никогда не могу вспомнить его название, поэтому я называю его просто «Блу». Однажды мы с братом испачкали в нем руки, и оно не отмывалось несколько дней», — смеется Томми про себя, больше похожий на хохот, лицо его разгорячено, а руки бурно жестикулируют. Уилбур тоже пытался испачкать волосы Техно. Техно пригрозил побрить Уилбура налысо во сне, если он это сделает. «Ты бы видел их рано утром, когда выпадает роса. Они выглядят красивее, чем ночное небо…» Томми поворачивается, чтобы посмотреть на Сэма, не думая, и тут его осеняет, когда темные глаза мужчины сосредоточены на нем и внимательно слушают, что он только что сказал все это в присутствии другого человека. Его бред оборвался, словно он только что глотнул воды. «Я… мои извинения. Я не должен был беспокоить Вашу Светлость такой ерундой», — говорит он, низко пригнув голову. «Вы сияете, Ваше Высочество». Томми удивленно поднимает голову, широко раскрыв глаза, а Сэм тепло улыбается ему. «Пожалуйста, продолжайте. Мне очень приятно слушать, как человек рассказывает о том, чем он увлечен». Но момент уже упущен; Томми чувствует себя глупо из-за своего небольшого бреда. Его щеки пылают, но теперь уже от смущения, а не от волнения. «Это просто цветы», — говорит он, глаза тускнеют, в голосе слышится горечь, не направленная на Сэма. Они продолжают идти, оставляя все позади: орхидеи, вишневые деревья и глупые голубые розы. «Я такого же мнения об архитектуре», — неожиданно говорит Сэм. Томми настороженно смотрит на него. «Ты… тоже?» «Я могу часами рассказывать о своих строительных проектах, независимо от того, просил кто-то об этом или нет. Мой подопечный говорит, что это раздражает, но он всегда остается послушать», — улыбается Сэм. Очевидно, что этот человек ему очень дорог, настолько, что его глаза наполняются нежностью… По какой-то причине Томми чувствует укол в груди. «Им, наверное, очень повезло, что вы их учитель», — говорит он, глядя в сторону. «Спасибо», — говорит Сэм. Хотя Томми не видит его лица, у него складывается впечатление, что на мгновение выражение его лица стало печальным. «Я хочу сказать, что ни один правитель не является просто правителем. Мы — художники, музыканты, воины, ученые… Как и у любого другого человека, у нас есть свои пристрастия, и нам позволено иметь любовь помимо наших обязанностей». Томми наморщил нос. «Я женат на бумагах, и мой офис — это моя свадебная арка», — печально вздыхает он. Сэм смеется, и Томми сдерживает собственную улыбку, зажатую в уголке рта. «Но я вас понимаю… Там, где сейчас стоит этот дворец, раньше был замок. Мой прадед перестроил его для мирных времен, но в некоторых местах еще видны следы старой архитектуры. Я могу показать вам, если хотите». «Я с удовольствием воспользуюсь этим предложением как-нибудь в другой раз», — кивает Сэм. «Но сейчас нам лучше пойти внутрь. Я чувствую запах приближающегося дождя». Листья колышутся на ветру. За три месяца открытого голубого неба они стали большими и яркими, а кусты лежат неторопливо, как кошки, грея бедра на солнце. Как бы глубоко Томми ни вдыхал, он не чувствует запаха дождя, но он доверяет мнению Сэма. «Вы можете идти без меня», — говорит Томми. «У меня есть еще одно дело». *** В последний раз Томми приходил ухаживать за оранжереей вечером через несколько дней после банкета. Фонарь, который он принес с собой, был достаточно тусклым, чтобы Томми не пришлось видеть плачевное состояние растений. Он вылил немного воды на куст, увядающий от жажды, срезал несколько мертвых веток и тут же вылетел наружу, когда листья неодобрительно затрепетали. Слова Сэма что-то всколыхнули в Томми, и сегодня он вошел, легкими и робкими шагами, в залитый солнцем сад. Он медленно обводит взглядом нити безжизненных лоз. Он привык видеть сад в таком виде, и это неприятно, но что еще он мог сделать, кроме как лелеять умирающие цветы и надеяться, что они обретут десятую часть своей прежней красоты? Томми катился вниз по склону, в яму собственных страданий, и жалкое состояние оранжереи было еще одной вещью, над которой он проливал слезы, приходя сюда, чтобы выплакать свою боль. Было время, когда он проводил почти целые дни, просто приводя в порядок сады. Иногда, смущаясь, он пел траве, потому что мама однажды сказала, что это помогает растениям быстрее расти. Юный Томми принял ее слова близко к сердцу, но с возрастом начал сомневаться. А потом ему исполнилось одиннадцать лет, и мать оказалась прикованной к постели, а он так и не спросил ее, говорит она правду или лжет, потому что ей хотелось послушать, как он поет. Вокруг него привычно роятся бабочки. Некоторые садятся ему на плечи, несколько прилипают к брюкам, а одна садится на лицо и ползет вверх по щеке. Мы скучали по тебе, — как бы говорит трепетание их крыльев. «Я тоже скучал по тебе», — шепчет Томми в ответ, опустив веки. Он снова открывает глаза с глубоким вздохом. Поскольку одна рука все еще не работает, Томми не может должным образом ухаживать за растениями, но он обязан их поливать и уделять им внимание. «Затем был дан сигнал великому флоту встать на якорь», — тихо начинает он, закатывая рукава рубашки. Томми подбирает ведро, брошенное на земле во время его последнего визита, и зачерпывает немного воды из фонтана. «В ту ночь все в лесу лежали». Состояние сада оказывается не таким ужасным, как думал Томми. Под сухими листьями к солнцу тянутся новые ростки. Он собирает семена, рассыпанные на кафельном полу вокруг фонтана. Томми сажает их и пускает струйки воды между пальцами на свежеутрамбованную почву. «Значит, стойте на месте, держитесь подальше от своих стопоров, держитесь подальше от своих красок», — напевает Томми, отодвигая с дороги большой папоротник. Дюжина гусениц разбегается во все стороны. Они прячутся под растениями и прячутся в тень, но одна ползет по пальцу Томми, вокруг его запястья, а затем праздно устраивается на его ладони. Через несколько недель она превратится в кобальтокрылую бабочку. «Тащите свои гранаты, пусть летят клещи и листы…». В саду Томми никогда не кончается лето, но впервые в его жизни наступает весна. *** В конце концов Сэм не ошибся. Когда Томми выходит из теплицы, небо обещает долгий, плачущий дождь. Воздух холодный, застывший в тот долгий, бездыханный миг, когда небо сдерживает слезы и позволяет им разразиться презрительной песней. Томми нравится, когда мир становится тускло-серым, и сквозь него просвечивает истинная красота природы — изумрудные деревья, нефритовая трава и цветы, залитые дождевой водой, — но он не хотел бы возвращаться во дворец промокшим и дрожащим, как едва не утонувший кот, поэтому спешит поскорее приступить к составлению букета. Сэм, вероятно, не понимает, какое истинное воздействие оказали на него его слова, но самое меньшее, что Томми может сделать, — это отблагодарить его подарком. В воздухе раздается знакомое чириканье, а затем Принц садится ему на плечо, стараясь не впиться когтями слишком глубоко. Томми почесывает под подбородком, а Принц воркует. «Я должен сказать Дриму, чтобы он перестал посылать тебя в такую погоду». Принц щиплет его за ухо. Томми легкомысленно отталкивает его. «Эй, Дрим знает лучше, я понял! Составь мне компанию, пока я собираю цветы, а потом мы пойдем к твоему хозяину». Томми находит именно то, что ему нужно, в куче хризантем. Он срывает горсть, складывая их одну к другой, когда Принц без предупреждения срывает с плеча. Томми едва успевает повернуться, чтобы увидеть, как он исчезает среди деревьев. Что могло так внезапно напугать его? Шаг в три такта скручивает живот Томми в косички. «Если у кронпринца есть время на чаепития и сбор цветов, может быть, он не так устал, как хочет казаться». Томми сжимает стебель хризантемы, едва не переломив его пополам. Внезапно он чувствует, что ему нужна еще горсть желтых цветов. Он добавляет цветы один за другим, растягивая каждое движение так долго, как только может, не выдавая, что это намеренно. Когда Томми понимает, что нить терпения императора близка к обрыву, он достает из волос голубую ленту и перевязывает ею букет. Он собрал их не для того, чтобы просто выбросить или дать им завянуть без цели. «Проследи, чтобы их доставили в покои герцога Сэма», — говорит Томми Уиспу, вставая с колен. Рыцарь нежно зажимает букет между ладонями и кланяется на прощание. Только когда он удаляется на расстояние вытянутой руки, Томми поворачивается к императору, смахивая травинки с подола своего сюртука. Тот же простой трюк не удается проделать с грязными ботинками и штанами. «Ваше Императорское Величество, это должно быть важное дело, которое заставило вас искать меня лично», — Томми кланяется, положив руку на сердце. Возможно, сейчас он выглядит не лучше испачканного садовника, но он будет вести себя с достоинством, независимо от состояния его одежды или тела. Истекающий кровью или на грани обморока, кипящий от гнева или поглощенный горем, Томми никому не позволит забыть, что он принц — И в первую очередь императору. Филза, кажется, понимает это. Он мгновение изучает Томми. «За мной», — говорит Император, поворачиваясь, и Томми идет за ним. Пока они идут, Томми приходится подстраиваться под медленные и тяжелые шаги императора. Он сильно кренится в сторону, правая рука сжимает навершие трости. Сделанная из палисандрового дерева и выкрашенная в черный цвет с изогнутой серебряной рукояткой, она — единственное, что помогает Императору оставаться на ногах. В обычный день его старые травмы не сильно беспокоят его, но Томми знает, что подобно тому, как ветер проносится по пустым башням дворца, его когда-то сломанная нога воет от боли. Четырнадцать лет Томми научили его двум вещам: отцы смертны, а императоры тоже истекают красной кровью. Кронпринц стоял в оцепенении, пока раны его отца перечислялись, как похоронный марш, и только когда один из них обратился к Томми «Ваше Императорское Величество», он вышел из своего состояния и холодно сказал им, что пока его отец дышит, он не император. Для того чтобы он жил, нужно чудо, сказали они. Ночи, которые Томми проводил у постели императора, умоляя его проснуться, не считались, а внезапное возвращение Уилбура — считалось. Уже через месяц после возвращения блудного принца император был в ясном уме. Через три года все сломанные кости зажили без следа, если не считать хромоты в дождливый день. «Торговые переговоры между тобой и герцогом Сэмом проходят гладко?» спрашивает Фил, вытаскивая Томми из его воспоминаний. «Мы провели несколько встреч с министром иностранных дел и министром торговли», — кивает Томми. «Если не будет задержек с их стороны, вы должны будете получить отчет завтра». Они продолжают в том же духе некоторое время; Император задает вопросы, ответы на которые он уже знает, а Томми делает вид, что не знает, что его проверяют. В этом, с одной стороны, нет ничего нового. Достойный или недостойный, принц или неудачник — Императору предстоит сказать, кто из них Томми. Где твои крылья, маленький ворон? спросила бы герцогиня Клара. Стоя перед зеркалом, Томми осматривал свою спину в поисках признаков роста костей и мышц под бледной кожей. В свои семнадцать лет он все еще крепко привязан к земле. Все-таки эвианская кровь не сильна в Томми, и он задается вопросом, не является ли это еще одной вещью, которой он разочаровал императора. «Люди говорят, что в последнее время вы с принцем Дримом стали близки», — говорит мужчина, когда затянутое тучами небо превращается в куполообразный потолок. Люди, — внутренне насмехается Томми. Я не знал, что мы теперь считаем Уилбура во множественном числе. Справедливости ради, Томми и Дрим теперь проводят время почти ежедневно, и вполне возможно, что император заметил это без всяких указок, но после сегодняшнего заседания совета он не верит, что Уилбур как-то не замешан. «Принц Дрим считает, что его нынешний визит — это возможность перешагнуть через нашу прошлую вражду и затянуть узел между Антарктической Империей и Королевством Эсемпи». Император никогда не переставал смотреть в глаза Томми. «И о чем же ты думаешь?» «Текущее состояние Империи обеспечивает благоприятные условия для построения дипломатических отношений», — говорит он, его взгляд так же остер. «Несмотря на то, что война между нами уже давно закончилась, в восприятии двух наций есть некоторая напряженность. Что может быть лучшим примером для людей, если не дружба будущих монархов?». Они останавливаются перед входом в башню, где за простой еловой дверью скрывается лестница. Вдоль стен тлеют факелы, наполняя воздух запахом горящего угля. Ступени узкие и местами обвалились; император не смог бы подняться на башню со своей больной ногой. По привычке Томми тянется за его тростью, но прежде чем он успевает взять ее, на него устремляется взгляд голубых глаз. «У тебя амбиции твоей матери», — говорит Император. «Жаль, что нет ее доброты». Полые стены отдаются эхом, позор, позор, позор… Башня оживает и мрачно нависает над Томми, когда весь его мир наклоняется вокруг своей оси. Глубокий вдох возвращает его в вертикальное положение, но ужасная пустота в груди остается, и даже сдавливание не может заставить ее исчезнуть. «Отсутствие сердца не лишает человека способности испытывать боль, Ваше Императорское Величество», — тихо говорит Томми. Будучи всегда послушным принцем, он берет трость императора и позволяет тому положить руку ему на плечи. Воронья башня — одна из старейших частей дворца, как и ее обитатели. На протяжении веков особая порода воронов с голубыми глазами, более крупных и умных, чем их дикие собратья, использовалась императорской семьей для доставки писем. Когда они достигают конца лестницы, император тяжело опирается на него для поддержки, их встречает какофония шума. Сотни ворон, сидящих вокруг башни, каркают и хлопают крыльями. Томми возвращает императору трость как раз вовремя, чтобы убраться с пути пикирующих птиц. Они садятся на оба плеча мужчины, на пальцы его вытянутой руки. Одна из них качает головой в сторону, ярко-голубые глаза устремлены на Томми. «Дитя», — объявляет он. В детстве Томми часто забирался в башню Ворона. Техно следил за ним, чтобы он не сломал себе шею на лестнице. Вороны всегда меньше клевали его старшего брата и не обижались на его ласку, и Томми ныл, что это несправедливо, что Техно им нравится больше, чем он. «Молчи, дитя», — сказал Техно, легонько толкнув его в затылок, и с тех пор вороны взяли за привычку так называть Томми. Император Филза проводит костяшкой пальца под подбородком ворона. Ворон издает низкий звук восторга, распушает перья и наклоняется ближе к прикосновению. «Вороны — великолепные существа», — говорит император, его голос наполнен искренним восхищением. «Зимой они устраивают теплые гнезда в таком количестве, что ветви деревьев сгибаются под их тяжестью. Если одного ворона обидели, они возвращаются в большом количестве, чтобы отомстить». Император бросает взгляд на Томми, но в этом нет необходимости, поскольку он уже знает, к чему ведет этот разговор. «Тебе есть чему поучиться у них о силе числа и единстве крови». «Кровь», — повторяет ворон. К нему присоединяются другие, и башня взрывается песнопением: «Кровь, кровь, кровь!» Я сам больше похож на попугая, думает Томми. Он скрещивает руки за спиной и холодно выдерживает взгляд императора. «Если один ворон пытается выколоть глаз другому, должен ли он просто стоять и смотреть?» — спрашивает он. «Уилбур принял несколько глупых и неудачных решений», — огрызается Император. «Но это не меняет того факта, что он твой брат и мой сын». Я тоже твой сын! Что-то отчаянно кричит в Томми. Он упирает руки в бока. «Вы принимаете сторону Уилбура, как будто это не он солгал принцу Дриму и поставил под угрозу отношения между нашими странами. Но знаете ли вы, чего он действительно не делал?» Томми делает шаг вперед. «Он не правил Империей вместо вас. Он не управлял имперскими землями, когда герцогиня Клара скончалась. Он не встал на место Императрицы и не был рядом с вами, когда вы нуждались в нем больше всего». Император остается неподвижным, но несколько воронов разлетаются в стороны, тревожно каркая. «Выбирай слова осторожно, Тесей», — предупреждает он. «Так же, как я возложил корону на твою голову, я могу в любой момент забрать ее обратно». Томми знает; его слова попали в точку. Император всегда казался таким сильным и невозмутимым, что ему и в голову не приходило, что он тоже может быть в маске. Некогда золотые волосы почти полностью поседели, опираясь на трость, с руками, изборожденными глубокими морщинами, Филза выглядит так же, как и три года назад — стариком, который не может вечно обманывать смерть. «Нет смысла выращивать дерево, если не собираешься пожинать плоды», — говорит он, уже не продвигаясь вперед, но и не отступая назад. «Все усилия, которые вы вложили в Уилбура… все это было напрасно, когда он сбежал. Даже три года спустя никто не простил ему предательства». Томми поднимает взгляд. «Я не Уилбур». Снаружи сверкает молния. «Я не сломаюсь». Башня погружается в могильную тишину. Даже вороны не смеют шевельнуться, застыв на плечах императора в ожидании его вердикта, в то время как дождь и ветер продолжают завывать свою песню за закрытыми окнами. Томми видит себя в отражении глаз Филзы — пылающих, ярких, как огонь заката, яростных, как океанский шторм, и все же не менее жестких, чем у его отца. Стоя по разные стороны невидимого поля боя, они оба осознают простую истину: если Филза — император, прежде чем стать отцом, то Томми — кронпринц, прежде чем стать сыном. Под раскаты далекого грома император сдается. «Возможно, я не прав, когда не пускаю саженец в землю, когда он так стремится прорасти корнями», — говорит он, перенося вес на трость. Он осторожно сгоняет ворон со своих плеч и снова поворачивается к Томми. «Значит, решено. В конце месяца ты наведаешься в Воронью обитель и изучишь вопрос о пропавших эвианах. Уилбур поедет с тобой. Я хочу, чтобы вы поговорили с Майклом и тщательно взвесили все варианты. По возвращении вы сделаете окончательный выбор, кто станет следующим Защитником Имперских земель». Томми выпрямляется. Часть его души не верит в то, что он только что услышал; страшная, недоверчивая, она свернулась калачиком в углу и оскалила зубы. «Только я и Уилбур?» спрашивает Томми, прежде чем успевает остановить себя, — «А как же Ранбу?». Император, кажется, тоже удивлен вопросом Томми. «С этого момента тебе не нужно беспокоиться о Ранбу. Я перемещаю его в твои старые покои в северном крыле». Еще одна молния, и эта словно только что приземлилась на голову Томми. Северное крыло, место, где проживает только императорская семья. Кажется, что солнцестояние произошло очень давно, но вдруг Томми отчетливо вспоминает первый раз, когда он разговаривал с Боу. «Ваше Высочество, правда ли, что Его Величество собирается усыновить этого крестьянина?» «Мои старые покои?» Томми понимает, что сейчас он звучит как один из воронов, повторяя слова за человеком, и быстро опомнился. «Император поступает так, как ему угодно. Меня не волнует, что будет с Ранбу». Император не упрекает его во лжи. «Тогда ты можешь идти». Томми кланяется и идет к лестнице, но прежде чем он успевает сделать первый шаг вниз, император снова говорит: «И Тесей?». «Да?» Он поворачивается. Как по команде, все вороны взлетают со своих насестов. Они пикируют с потолка и кружат вокруг императора в полной тишине; черные массы их перьев живут и движутся в гротескных формах. Ветер, поднятый их полетом, сдувает все факелы. В темноте вороны почти похожи на крылья Филзы. «Не забывай, что некоторые цветы чисто декоративны».