Butterfly Reign

Ранбу хорошо знаком с переломами костей; боль для него — это знакомая симфония, песня, заложенная в самую глубину его головы. Дайте ему несколько недель, и его ребра перестанут чувствовать, что их режут при каждом малейшем движении, но время не лечит разум так же, как сломанные кости — паника охватывает Ранбу каждый раз, когда в пределах видимости мелькает голубое пятно, дуновение ветра сродни холоду ножа у его горла. Он никому не рассказал о том, что Тесей напал на него. Техно спросил, не хочет ли он позвать лекаря, когда доберется до дворца, но Ранбу не мог, не задавая вопросов о тайнах, узорчатых, как шрамы, на его груди. «Не надо», — задохнулся он. То, что два брата кричали друг на друга из-за его дрожащей фигуры, дошло до него как в тумане; он отчетливо помнил, что Техно злился за него… и все же он, казалось, почти с облегчением воспринял его ответ. «У Фила сейчас достаточно забот… Давай пока оставим это между нами, хорошо?» — сказал он сдержанным, отрывистым тоном, который Ранбу был слишком потрясен, чтобы расшифровать или возразить. Техно обещал принести ему мазь от синяков, но потом Тесей исчез, и люди заговорили о покушении… Во всей этой суматохе старший принц так и не пришел проведать его. Он хочет поговорить с Туббо о том, что произошло, но его друг все утро ведет себя тихо, ковыряется в грязи, застрявшей под ногтями, и избегает смотреть в глаза Ранбу. Вскоре после завтрака Туббо уходит, и Ранбу наблюдает, как он уходит, и слова, формирующиеся в его горле, превращаются в тяжелый комок. В течение восьми лет у него была только темнота, которой он мог довериться, но никогда еще ему не было так больно оставаться одному. В глубине души он понимал, что не должен был привыкать к этому: к тому, что его слушают, к тому, что люди говорят с ним голосами, полными заботы, к тому, что о нем заботятся. В один миг ярости кронпринца Ранбу снова стал бояться собственной тени, каждое слово и движение произносить на цыпочках, чтобы избежать незаслуженного гнева. Как будто последних четырех лет и не было вовсе, и он все тот же испуганный мальчик, свернувшийся калачиком и плачущий над своими искалеченными и кровоточащими руками. Сон был сладок, пока длился, но теперь пришло время проснуться и посмотреть правде в глаза: он — ничто, и, возможно, ему не суждено стать кем-то еще. За несколько месяцев, прошедших с его первого приезда, Ранбу научился называть дворец домом, но внезапно он стал казаться ему таким же, как в тот самый первый день: глаза смотрят на него с каждого скола каменных колонн, угрожая и осуждая, а паника множится, как эхо, отражающееся от дальних стен. Ранбу крутит ручку ближайшей двери и проваливается внутрь. Скудный свет пасмурного дня проникает в комнату через полуоткрытые шторы, его едва хватает, чтобы выхватить из темноты круглый стол, а также однотонные фигуры, расставленные поверх решетчатой доски — чья-то брошенная партия в шахматы. Блаженно, но комната пуста. Звон в ушах Ранбу, так похожий на грохот волн о скалистый берег, рассеивается в шипящей морской пене. Он прислоняется к стене с дрожащим вздохом. «Доброе утро». Ранбу поднимается на ноги. Темноволосый мужчина откидывается в глубоком кресле, сидя так неподвижно, что кажется, будто он сливается с окружающей темнотой. На горбинку его носа надета пара крошечных круглых очков; свет падает на линзы так, что Ранбу в конце концов застывает в своем собственном потерянном выражении. «Доброе утро…» Ранбу нащупывает ручку на двери: «Я не знал, что эта комната уже занята. Я уйду. Извините.» «Подождите», — говорит мужчина. «Ранбу — это ваше имя, я правильно понимаю?» Ранбу замирает, плечи поднимаются. Он заставляет их сжаться в нечто менее оборонительное, одна рука все еще шарит по ручке. «С кем я разговариваю?» — осторожно спрашивает он. «В данный момент я человек, которому очень нужен враг, — незнакомец кивает на доску перед собой, — но обычно люди зовут меня Джордж. Вы играете в шахматы, Ранбу?». Ранбу смотрит на мужчину сверху вниз, на бесстрастное выражение его лица, на темные линзы очков, на то, как его рука крутит черную пешку, переплетая ее между пальцами. Что-то в его голове щелкает. «Джордж?» — повторяет он. «Как герцог Джордж из королевства Киноко?». Лучший шахматист в мире, как назвал его Туббо, не без оттенка восхищения и зависти, и дикая карта по версии Квакити. Герцог Джордж следует за принцем Дримом, куда бы тот ни пошел, неприятности и несчастья тенью ложатся на их путь. Никто не может сказать, друзья ли они, или Дрим держит что-то над головой Джорджа, что заставляет того оставаться на его стороне. Я советую тебе держаться от него подальше во что бы то ни стало, — сказал Квакити о человеке, с которым Ранбу сейчас разговаривает. Джордж кладет пешку и хмыкает, как будто читает мысли, мелькающие за его глазами. «Что ты знаешь о королевстве Киноко, Ранбу?» «Только то, что это самая мирная страна на континенте, и что шахматы там на высоте», — говорит Ранбу, защищаясь руками. «Туббо сказал мне, что шестилетние дети из Королевства Киноко по мастерству игры сравнимы со взрослыми в любой другой стране… а это значит, что у меня нет ни единого шанса против тебя». «Это правда, что Киноко не участвовал ни в одной войне на протяжении сотен лет и не имеет особой военной силы, о которой можно было бы говорить, но люди склонны недооценивать силу, рожденную из знаний», — Джордж поднимает слона к глазам, осматривая его снизу вверх, словно ища мельчайшие изъяны. По какой-то причине Ранбу чувствует себя объектом этого пристального взгляда. «В Королевстве находится самый большой архив в мире — Великая библиотека. Мы хранители истории и наблюдатели за настоящим. Это сопровождается почестями, политическим иммунитетом и неограниченным проездом через все остальные страны континента… Большинству людей следует опасаться того дня, когда Киноко решит, что просто наблюдать за историей недостаточно, — слон отражается в очках Джорджа, призрачной копии настоящего экземпляра, — что она хочет творить ее.» «Однако в одном ты не прав. Неважно, насколько искусен игрок на другом конце, ты никогда не можешь сказать, выиграешь ты или проиграешь, пока не придет мат». Он указывает Ранбу на стул. «Садись.» Нехотя Ранбу отпускает ручку двери и переходит на противоположную сторону доски. Джордж тем временем начинает переставлять деревянные фигуры в исходное положение. Его движения быстры и отработаны, поправки вносятся толчком костяшек пальцев, пока все тридцать две фигуры не окажутся в центре соответствующих квадратов. Когда Ранбу играл в шахматы с Туббо, его друг ставил в кулак две пешки — одну белую, другую черную — и предлагал ему выбрать одну. Джордж, однако, без единого слова берет черную. Дрожь пробегает по позвоночнику Ранбу; он берет белую пешку и двигает ее на два шага вперед. Некоторое время тишину нарушает только стук дерева по дереву. Сердце Ранбу уже не стучит так, как раньше, когда он мчался с Туббо через весь дворец; теперь его желудок сковывает другой вид страха, густой и мучительно медленный. Он не является выдающимся игроком в здоровом состоянии, но почти невозможно сосредоточиться, когда одно неосторожное движение может привести к тому, что его грудную клетку словно разорвет. Пока Ранбу кусает губы и сжимает пальцы каждые три секунды, Джордж опирается подбородком на свои спутанные руки, его взгляд твердо устремлен на шахматную доску. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни когда Ранбу по глупости поставил ладью на пути своей пешки, ни когда черный конь был разменян на белого слона. Только когда почти каждая фигура на доске хотя бы раз сдвинулась с места, а на лбу Ранбу выступил пот, Джордж впервые заговорил. «Твоя травма, должно быть, сильно болит», — говорит он. Ранбу испуганно поднимает глаза. «Как ты…?» «То, как ты дышишь», — говорит Джордж, проводя рукой по своей грудной клетке. «Немного затруднено. Как будто вы пытаетесь не спугнуть травму — сломанное ребро, как я понял, или особенно сильный синяк. Вы не обратились за помощью к врачу. Возможно, ты пытаешься защитить преступника… или боишься, что они снова начнут тебя преследовать». Ранбу проводит языком по внутренней стороне зубов. Не обращая внимания на боль в груди, он сжимает пальцы вокруг головы рыцаря и делает три шага вправо и один вперед. «Я-» Лицо Техно проплывает перед его взором. «Я упал». «Еще одна пешка упала», — говорит Джордж, убирая свою фигуру с доски. «Ты не очень хороший лжец, Ранбу… но ты, возможно, пытаешься быть хорошим другом, если твой слуга виноват в том, что ты пострадал». «Что… нет, конечно же, нет!» Ранбу чуть не сбил своего слона с доски. «Принц Уилбур», — подхватывает ладья. «Принц Техноблейд…» «Они бы никогда…» «Тогда это должен был быть принц Тесей». Джордж ставит ладью на полдоски напротив короля Ранбу. Шах. Ранбу зажимает рот, убирая короля из зоны досягаемости ладьи. «Я никогда не говорил, что принц Тесей замешан в этом». «Не говоря одно, ты делаешь очевидным другое», — пожимает плечами Джордж. «Интересно, какое старое воспоминание вызвало у тебя такой страх перед ним?» По спине Ранбу струится холодный пот. Его руки начинают дрожать, мелкая дрожь растет в пальцах и вскоре переходит на всю длину ладоней. «Это игра или допрос?» — спрашивает он, впиваясь ногтями в стол. Впервые с начала игры Джордж поднимает на него глаза. Ранбу вздрагивает под его пустым взглядом. Это не то хладнокровие, которое он привык видеть в младшем принце — глаза Тесея стеклянны и отстраненны, фасад, скрывающий бушующую душу. Глаза Джорджа, однако… они выглядят так, словно в них никогда не было души. «Игра, конечно». Джордж натягивает очки до упора. Его губы никогда не двигаются дальше того, что необходимо для формирования слов, но Ранбу готов поклясться, что слышит там усмешку. «Это все игра, а ты — невольный игрок. Возможно, было бы мудрее всего, если бы ты послушал того, кто сказал тебе молчать об этом инциденте. Принц Тесей всегда внешне такой собранный и сдержанный, что трудно представить, чтобы он вышел из себя настолько, чтобы напасть на кого-то, не говоря уже о том, чтобы ранить его». Ранбу вспоминает, как чистая безудержная ярость исказила лицо Тесея. Его пробирает дрожь. «Но я точно знаю, что это произошло», — говорит он, вспоминая синяки, которые у него есть в доказательство. «Есть большая вероятность, что тебе никто не поверит, даже если ты решишь рассказать все начистоту», — говорит Джордж. «А если бы поверили, императорский двор замял бы слухи, чтобы предотвратить скандал». «Но император был на моей стороне до сих пор, когда дело касалось отношения ко мне Тесея». «Это не способствовало улучшению ваших отношений, я полагаю». Ранбу разминает руки, его взгляд мечется по доске. Его белая пешка стоит одиноким солдатом на обочине, отрезанная ладьей с одной стороны и преследуемая ферзем с другой. Несмотря на странную боль в груди, Ранбу решает отказаться от пешки и отодвигает короля. «Не то чтобы я это начал или пытался навлечь на принца Тесея дурную славу Его Величества. Я выживал, единственным способом, который я видел». Ранбу обхватывает пальцами голову короля, прежде чем отпустить ее. «Есть ли в этом грех?» «Полагаю, нельзя винить человека за то, что его всегда учили делать. Слон двигается по диагонали, ладья перемещается по горизонтали и вертикали, а короли прячут свои ошибки и слабости от посторонних глаз». Джордж поднимает черного короля. «Император может допустить небольшой промах своего сына, но в конечном итоге его приоритетом является Империя. Он пожертвует чем угодно, если это будет означать защиту величайшего секрета из всех, — Джордж наклоняется ближе, сжимая фигурку в белоснежной хватке, — король — это фигура, а императоры тоже всего лишь люди.» Ранбу наблюдает. Его король — последняя белая фигура на доске, в мрачной тюрьме из теней его врагов, а его захваченная армия уныло стоит в стороне от доски. Ранбу пытается вспомнить, как потерял половину этих фигур, и находит в своем сознании лишь последовательность цветов — белый, черный, белый и снова черный — и все же игра подошла к концу, и три его пальца сомкнулись на голове короля. Ранбу опускает его на доску. Джордж встает. В тишине звук стула, скребущего по полу, заставляет Ранбу закрыть уши. Джордж снимает очки и достает кусок шелковой ткани, проходя мимо все еще замершего мальчика. «Играй в игру, Ранбу», — говорит он, протирая очки. «Кто знает, может быть, у тебя это получается лучше, чем ты думаешь.» *** Стук, стук, стук. Пальцы императора отбивают ровный ритм по подлокотнику, и каждый человек в тронном зале вздрагивает, как будто вместо этого чувствует прикосновение к своему черепу. Стук, стук, стук. Большой палец Техно отбивает ритм по рукояти своего меча. Блестки бриллиантово-синего и рубиново-красного цвета проносятся над многотысячной толпой, выхватывая каждое лицо с точностью парящего орла и безжалостностью охотящейся сороки. Никто не говорит. Никто не смеет дышать. Томми считал, что должно пройти около недели, чтобы Техно заметил пропажу Звезды. Через два дня после того, как он спрятал драгоценность в нынешних покоях Ранбу, дворцовый персонал проснулся от того, что стражники мрачно стучали в их двери. Повара едва успевали снять с огня кипящие кастрюли, как их выгоняли из кухни, чтобы присоединить к ревущему скоту слуг и горничных, садовников и конюхов, дворецких, мальчиков на побегушках, лакеев, клерков и писцов и еще сотен людей, вырванных из постели или с рабочего места без единого слова объяснения. Тронный зал мог бы вместить целый замок в клетке из массивных позолоченных колонн — сегодня этого почти недостаточно. Шаг вправо или влево — и человек неизбежно наткнется на чье-то плечо или топнет ногой. Для того чтобы дворец жил и вращался каждый день, требуются тысячи людей, но именно тогда, когда двое рабочих, оба проработавшие более десяти лет, шепчутся друг с другом, не зная имени друг друга, ощущается истинный масштаб этого заявления. Вор во дворце. Горничные, отвечающие за уборку северного крыла, садовники, ухаживающие за цветами в горшках, клерк, который однажды проходил мимо покоев Техно… Все понимают с леденящей кровь ясностью: в глазах императора и его молчаливой белой тени виноват может быть любой из них. «Покойная императрица почувствовала приближение своего конца задолго до того, как смерть забрала ее». Эти слова первыми нарушают тишину. Тронный зал вздрагивает, ожидая, когда пройдет эхо смерти. «Она готовилась к этому, чтобы смягчить влияние, которое это окажет на Империю и правящую семью, когда ее больше не будет с нами. Среди приготовлений, которые она сделала, было написание завещания. В нем было три строки. Императрица Антарктической империи оставила после себя три строки, одна из которых предписывала раздать большую часть своего имущества. Пусть люди помнят меня по моим поступкам, сказала она, и оставила нам почти ничего, чтобы мы могли сохранить память о ней». Император выглядит так, будто ему больно говорить. Уже не только гнев скрывается в крапинках синего цвета в глазах этого человека. На мгновение дворец погружается в ту же безнадежность, что и в тот момент, когда колокола впервые возвестили о кончине императрицы. «Кристин правила рядом со мной более двадцати лет. Она была любовью моей жизни, матерью моих детей и одним из самых ярких людей, которых когда-либо знала история Антарктической Империи. Ее любовь была со своим народом, ее сердце всегда было с обиженными и страдающими». Император сжимает руки на подлокотнике кресла: «Каким человеком нужно быть, чтобы так опозорить ее память? Кто посмел?» «Один отчаянный человек», — шепчет мальчик. «Один мстительный сын». Но за стуком собственного сердца люди едва улавливают ни единого слова из его уст. «Я даю вору один шанс признаться в своем преступлении и вернуть звезду Незера без каких-либо серьезных последствий». Император опускается на трон, подперев лоб выпрямленными пальцами. Усталый взгляд окидывает толпу, скрывая в своей глубине мрачное обещание. «Если они откажутся это сделать, однако… каждый, кто имел доступ в северное крыло в последние несколько дней, будет привлечен к ответственности». «Пощадите, Ваше Императорское Величество!» — взывает главная служанка, падая на колени. Это все, что нужно, чтобы начались мольбы и крики. Как только какофония голосов достигает крещендо, одинокая фигура отделяется от остальных и пробирается к подножию трона. Стражники, уже заслонившиеся мечами, неохотно опускают их, когда лицо дерзкого незнакомца оказывается зеркальной копией лица императора. В потрясенном молчании принц Тесей встает на колени. «Встань», — мягко говорит он служанке. «Ты не сделала ничего такого, за что стоило бы извиняться». Он помогает женщине подняться на ноги и, когда она нерешительно присоединяется к остальным, поворачивается к императору и Техно. «Ваше Императорское Величество», — говорит Томми. «Эти люди перед вами служили покойной императрице с той же преданностью и верностью, с какой они служат мне. Многие находятся здесь по ее милости и доброте. Я не считаю, что кто-то из них виноват. Вместо того чтобы строить предположения на гневе и желании немедленного возмездия, мы должны сосредоточить наши усилия на поиске пропавшей драгоценности». «У нас есть люди, которые рыщут по аукционам, проверяя, не пытается ли кто-нибудь продать звезду Незера», — говорит Техно. «Я сомневаюсь, что они попытаются продать ее на аукционе в столице, если только не хотят быть пойманными», — возражает Томми. «Скорее всего, она все еще находится во дворце, спрятанная на потом». Император говорит не сразу. Это дерзко для кронпринца — вот так прямо выступать против него, но поскольку взгляды слуг превращаются из удивленных в полные надежды и благодарности, Император должен сделать выбор. «Если Звезда все еще во дворце, мы найдем ее». С этими последними словами весь дворец испускает один огромный вздох облегчения. Двери открываются, и негласно звучит разрешение на выход, один за другим люди спешат покинуть тронный зал и вытирают потные лбы. Томми опускается на пустой трон рядом с троном Императора, позвоночник прямой и параллельный спинке сиденья, руки сложены на коленях, подбородок поднят под углом девяносто. Хотя его так называемую позу отдыха никак нельзя назвать удобной, она помогает ему выглядеть грозно, несмотря на императора рядом с ним. Пусть люди смотрят, и пусть они сожалеют. Томми будет смотреть, довольный, как они ищут утешения в том самом поведении, за которое они называли его холодным, и варятся в котлах собственной вины. «Тесей, тебе пора отдыхать», — ворчит Техно, заговорив впервые за это утро. «Как я могу, когда людей, находящихся под моей опекой, несправедливо обвиняют?» говорит Томми, чувствуя, что балансирует на тонкой грани между хорошей игрой и излишним драматизмом. «Больной или раненый, служба Империи — мой первый и наивысший приоритет». «Ваше здоровье равнозначно здоровью Антарктической Империи», — говорит Император. Значит, на днях Империя чуть не погибла, думает Томми. Это первый раз, когда они разговаривают после покушения на него, и его еще не отругали за то, что он сбежал и подверг себя опасности. В конце концов, император вложил в него много времени и сил, и вряд ли он обрадуется, если все это будет потрачено впустую. Возможно, поступок Томми в карете подействовал на Техно сильнее, чем он думал, и его брат уговорил императора не придираться к нему несколько дней. Он пытается украдкой бросить бодрый взгляд на Техно; что-то в нем физически отшатывается и останавливает его на полпути. Вина, возможно, или совесть; вещи, которые были почти так же бесполезны для него в течение последних шести лет, как и Техно. «Я могу говорить и могу ходить», — говорит Томми, поворачиваясь обратно к Императору. «Я полагаю, что именно Ваше Императорское Величество научили меня рассматривать это как понятие хорошего здоровья». Проходит мгновение. Два, три. Соревнование взглядов синего на синее завершается тем, что Томми выпускает невидимый вздох, а в выражении лица императора поселяется грусть. «Так и есть», — соглашается он. Он поднимает руку — движение настолько неожиданно застенчивое и нежное, что оно лишает Томми воздуха. Император смотрит на него, как на иллюзию, сотканную из утреннего тумана и готовую исчезнуть в любой момент — застывший, бездыханный, Томми тоже почти чувствует себя частью его. Если бы он был на пять лет моложе, возможно, это что-то значило бы для него. Он бы надеялся, что большой палец нежно проведет по линии челюсти, в глазах отца появится настоящий, неподдельный страх и признание, что потерять его означало бы не только разочарование от напрасных усилий. Пять лет назад Томми хотел только любви. Теперь у него более высокие стандарты, и ни один из них не касается его семьи. «Ваше Императорское Величество, Ваши Императорские Высочества, простите мою дерзость, не могли бы вы уделить мне минутку вашего времени…» Этот голос немедленно вызывает в Томми инстинкт сжимания пальцев; будь его ногти хоть на дюйм длиннее, они бы оставили следы когтей на троне от того, как быстро он отпрянул в сторону. Ранбу выходит из толпы, сложив руки за спиной в слабой попытке удержать себя от судорожных движений. На нем темно-фиолетовый пиджак поверх рубашки с оборками, сшитый по классическим стандартам Империи — узкий в плечах и талии и более свободный в бедрах — но с более высоким воротником, чем лично шея Томми могла бы выдержать. Золото используется в манжетах и подол, его достаточно, чтобы подчеркнуть фигуру Ранбу, не заставляя его выглядеть чрезмерно блестящим. Эймси хорошо знает свою работу, Томми может это признать, но приклеивание перьев на мышь тоже может заставить ее казаться отдаленно птицей. «Ты можешь говорить, Ранбу», — говорит Император, не без злорадства. «Что такое?» Ранбу смотрит на Императора, потом на Техно, и последний взгляд, предназначенный Томми, превращается в открытый взгляд. Он делает вдох — его грудь слегка вздымается при этом — как бы готовясь к чему-то. «Простите меня», — повторяет он. «На самом деле я здесь из-за принца Тесея». «Я?» Томми недоверчиво повышает голос, приходит в себя и с притворным спокойствием произносит: «Какой сюрприз, правда… У вас есть мое разрешение говорить». После того, что произошло ранее, никто не поверит Ранбу, если он расскажет об инциденте в магазине Эймси. Да, это было бы неприятно, но в конечном итоге это лишь одна горькая ложка в ведре меда нынешних достижений Томми. Он усмехается про себя и закидывает одну ногу на другую, полностью готовый к тому, что Ранбу выставит себя дураком. «Спасибо», — говорит Ранбу, и это… Томми не ожидал этого. «Что?» — произносит он. Ранбу улыбается, той застенчивой маленькой улыбкой, которая может появиться от чего-то среднего между смущением и тревожным страхом быть пойманным на откровенной лжи. Если бы Томми мог, он бы сорвал эту улыбку с его холодного неподвижного тела. «Я получил вчера ваши извинения и был… очень тронут ими», — говорит он, сцепив руки вместе и переместив равновесие с пальцев ног на пятки. «Я тоже считаю, что мы должны оставить наши прежние разногласия в прошлом и попытаться начать все заново». Тишина, установившаяся после того, как Ранбу закончил говорить, может быть взвешена на весах. Те, кто еще не покинул тронный зал, задерживаются у дверей, прижимаясь ближе и заглушая дыхание друг друга. Люди слушают. Император наблюдает. Внезапно трибуна Томми из одной превратилась в сцену из двух, и как бы сильно актеры ни ненавидели друг друга, представление должно продолжаться. Томми встает с трона с пустым лицом. Его плащ с шуршанием летит за ним, пока он доходит до подножия платформы и останавливается в нескольких футах от Ранбу. Эхо последнего шага Томми гулко разносится в тишине, и вблизи он слышит, как с губ Ранбу срывается дыхание, видит капельки пота на его лбу и искру в зелено-красных глазах, которой раньше не было. Отчаяние и упрямство сами по себе являются мощным топливом; вместе же они способны привести к разрушению. «Давно пора было», — соглашается Томми, медленно моргая. Ему не нужно беспокоиться о том, чтобы говорить громче; эхо доносит его голос с избытком. «Последние несколько дней заставили меня понять, как несправедливо я относился к тебе все эти месяцы. Я боялся, что пропасть между нами уже слишком велика, чтобы ее преодолеть, поэтому я рад, что вы нашли в себе великодушие, чтобы простить меня». К шоку всех присутствующих, Томми берет руку Ранбу и сжимает ее. Ранбу на мгновение растерялся, но потом опомнился и прочистил горло. «Я тоже рад, да», — говорит он. «В знак доброй воли могу я попросить вас об услуге?» «Очень хорошо», — говорит Томми, улыбаясь с обещанием расправы в глазах. *** «Я не извинялся перед тобой», — говорит Томми, как только они оба выходят из тронного зала, из главного здания и стоят перед журчащим прудом. Он практически притащил сюда Ранбу с отрывистым: «Мы поговорим. Сейчас», и в кои-то веки он не оказался полным дураком и потребовал, чтобы они оставались в более-менее людном месте. Томми не собирался избивать Ранбу во второй раз, каким бы привлекательным это ни казалось, поэтому пруд с мостом, через который часто ходят придворные дамы, должен был подойти. Для стороннего наблюдателя они могут показаться просто двумя знакомыми — один стоит на коленях, играя с водой в пруду, другой просто греется на полуденном солнце, откинув назад шею. Им не нужно знать, что Томми растирает руки на морозе, чтобы избавиться от всех следов того, что он когда-либо прикасался к Ранбу, и что сам Ранбу переставляет вес между ног не из-за боли, а из-за опасности, исходящей от Томми. «Ты этого не делал», — соглашается Ранбу. «Но теперь все думают, что ты это сделал, так что…» Отныне мне придется продолжать вести себя хорошо, — заключает Томми. Кронпринц выступает против императора, чтобы защитить дворцовых слуг, принц Тесей смиренно извиняется и заглаживает свою вину перед публично поддерживаемым простолюдином… это будет хорошо смотреться на имидже Томми, но это не значит, что ему это понравится. Томми встает так внезапно, что Ранбу чуть не подпрыгивает. Он вытирает руки носовым платком, глядя на него уголком глаза. «Почему?» — спрашивает он. Услуга, о которой Ранбу попросил его прилюдно, заключалась в том, чтобы устроить его на должность писца в дворцовом архиве. Это одна из самых низких должностей клерка, состоящая в основном из ручного изготовления копий тех же бумаг для хранения и выполнения мелких поручений, таких как доставка чернил и перьев. Томми не мог понять, зачем Ранбу это нужно. «Я так и сказал: я больше не хочу быть нахлебником», — отвечает Ранбу. «Благодаря императору я теперь умею писать и читать, поэтому я пытаюсь отплатить единственным доступным мне способом». Во время разговора Ранбу раскачивается взад-вперед на ногах, мост тихо поскрипывает под ним, создавая впечатление, что он готов в любой момент броситься прочь. Кажется, что ему требуется много сил, чтобы притворяться, что он до смерти не напуган кронпринцем. Когда Томми хмурится, это вызывает напряженное выражение лица и у Ранбу. «Ты думаешь, я поверю в эту чушь?» Томми огрызается. «Если принц Уилбур замешан в этом…» Как всегда предсказуемый, Ранбу вздрагивает. Хотя Томми ожидает, что он поддастся паническому блеску в глазах и отшатнется, он твердо стоит на ногах и смотрит на него. «А теперь ты снова заговорил об Уилбуре и о моем заговоре с ним — типа, что? Я не разговаривал с твоим братом уже несколько дней, за исключением вчерашнего дня, когда он спрашивал о тебе. Кстати, тебе стоит с ним поговорить. Он выглядел очень обеспокоенным…» С каждым словом Томми все больше хочется вскинуть руки. «Заткни свою п…», — вертится он на месте, но Ранбу сам обрывает его. Томми находит источник благословенной тишины в насекомом, которое приземлилось прямо на середину его лба — насколько он мог судить, это обычная рабочая медоносная пчела. Она ползет по бледному лицу Ранбу, через его бровь к носу, где пару раз жужжит крыльями и складывает их на спине, похоже, довольная отдыхом. «Хм. Она тебя не ужалила», — говорит Томми. Ранбу выглядит близким к обмороку. «А что, она должна была?» Томми сжал губы в издевательскую линию. Это было бы забавно и дало бы ему хоть крошечное чувство возмездия за трюк, который Ранбу проделала меньше часа назад. Но тогда нить пчелы застрянет в коже Ранбу, и она умрет долгой и мучительной смертью, пытаясь ее вытащить. Томми закрывает глаза, подавляя вздох негодования. Пчела не заслуживает такого трагического конца только потому, что решила понравиться не тому человеку. «Пчелы защищаются, а не агрессивны», — насмехается он. «Не нападай на нее, и вы оба будете в порядке». «Я не в порядке, когда пчела сидит у меня на лице!» Ранбу кричит шепотом, как будто специально пытаясь ее взволновать. Томми подавляет вздох. «У тебя аллергия на пчелиный яд?». Ранбу делает паузу. Пчела тоже издает короткое задумчивое жужжание. «Я не знаю», — говорит он. «Может быть». Томми хочет ударить Ранбу по лицу. Сильно. Но размахивание конечностями, скорее всего, приведет к тому, что пчела ужалит любого из них, а именно этого он и пытается избежать. Просто чтобы почесать этот небольшой зуд, он слегка ударяет Ранбу по плечу. «Просто… иди за мной». Ранбу решительно не следует за ним. Его глаза остаются прикованными к пчеле, он боится пошевелиться или дышать слишком сильно. Томми снова вздыхает и тянет Ранбу за рукав куртки, не обращая внимания на его приглушенный вопль протеста. Так они и идут: принц, недавно назначенный писец и пчела, жужжащая веселую мелодию на кончике его носа. На полпути забывается, что они планировали оставаться в поле зрения людей. Сады становятся все зеленее, все более дикими, а там, где царствуют растения, мало места для людей. Они проходят слишком близко к оранжерее Томми, что его вполне устраивает, но даже долгий ищущий взгляд не обнаруживает ни стеклянной крыши, ни очертаний здания, скрывающегося за деревьями, словно сам сад согласился накинуть занавес на тайну принца. Ранбу пытается проследить за целью своего взгляда, но Томми отскакивает в сторону, увлекая его за собой. «Куда мы идем… АХ!» Ранбу поскальзывается на влажной траве и падает с ног. Томми отпускает его как раз вовремя, чтобы не броситься следом. Инстинктивно он хватает Ранбу за спину, подвешивая его в воздухе. Как только он осознает, что натворил, Томми бросает Ранбу, позволяя ему приземлиться на локти с придушенным «уф». Пчела мирно улетает в небо. Томми с гримасой вытирает руки о штаны, а Ранбу, морщась, выпрямляет локти и сгибает колени. Они смотрят, как пчела лениво кружит над их головами; к ней присоединяется другая, потом еще две, и вдруг это уже целая колония, летающая между цветущими цветами и ульем, выпрыгивающим из высокой травы. Ранбу, который всего несколько минут назад был в панике от перспективы укуса одной пчелы, завороженно наблюдает за жизнью, процветающей на зеленой дорожке, окруженной кленовой рощей. За это Томми ненавидит его на маленькую, крошечную, мизерную часть меньше. «Я не знал, что во дворце есть пчелиный улей», — тихо произносит Ранбу, складывая бедра на лодыжках. «Не было, до недавнего времени». Томми скрещивает ноги в траве и осторожно постукивает ногтем по розовой циннии. Пчела, возившаяся с сердцевиной, смотрит вверх, шевеля усиками. Перепачканная золотистой пыльцой с брюшка вниз, она ползет по его пальцу и перебирается на тыльную сторону руки. Два прозрачных крыла сверкают на солнце, как изящные кусочки стекла, когда она взволнованно расправляет их. Томми может представить себе, как она просит рассказать ей сказку, и он рассказывает, его голос полон нежности и теплой ностальгии. «Однажды мы с Туббо по неосторожности спасли из пруда королеву пчел. Нам было лет восемь, может, девять? — и мы не придумали ничего лучше, чем принести ее в дом, чтобы она высохла. На следующее утро вся колония роилась вокруг дворца и сеяла хаос. Уилбура ужалили столько раз, что он целую неделю ходил с распухшим лицом», — усмехается Томми, и воспоминания ярко всплывают перед его глазами. «Он потребовал, чтобы пчел уничтожили, но Туббо упорно настаивал на их сохранении, поэтому я замолвил словечко перед императрицей. Она разрешила поставить улей в саду, и с тех пор колония живет здесь. Мы назвали его ульем Туббо, хотя пчелы всегда любили меня больше». Бабочки оказались не единственными насекомыми, с которыми Томми умел обращаться. Туббо мог сколько угодно топать ногами и дуться, но он ничего не мог поделать с медоносными пчелами, которые с готовностью липли к рукам хихикающего и ухмыляющегося принца. Они проводили здесь целые дни, просто лежа в траве, задыхаясь после гонок с воображаемыми чудовищами и деревянными мечами или заплетая короны из фиалок, обгорая от поцелуев на раскрасневшихся щеках. Держа друг друга за руки, они шли к вечернему дворцу: иногда — принц и его слуга. Всегда — лучшие друзья. «Похоже, вы с Туббо были очень близки». Голос Ранбу доносится до него издалека. Томми осторожно сдувает пчелу со своей руки, и она улетает, неразличимая среди сотен других. «Он был моим другом», — говорит он, вставая. «Единственный, которого мне разрешили иметь». «Что… что значит «разрешили»?» В этот момент Томми вспоминает, с кем говорит, и пузырь его воспоминаний, эта сладкая мелодия прошлого, разрывается в уродливую какофонию. Все цветочные кроны завяли, и фиалки больше не цветут в садах, и виноват в этом тот самый человек, который смотрит на него, широко раскрыв глаза, в уголке его зрения. «Я просто не понимаю». Томми поворачивается. Пчелы внезапно затихают, пригибаясь ближе к цветам и траве. «Что ты предложил ему такого, чего не смог предложить я?! Какую ложь ты сказал Туббо, чтобы он выбрал такое жалкое существо, как ты, вместо своего друга детства?» «Я просто не был для него придурком», — хмуро бросил Ранбу в ответ. «Тебе стоит как-нибудь попробовать. Работает как шарм, ну знаешь, не настраивает людей против тебя». «Так ты теперь выражаешь свое мнение, таракан», — улыбка Томми пахнет кислотой. «Есть еще какие-нибудь гениальные выводы, которые ты обо мне сделал?» «Вообще-то, есть». Ранбу дрожит как осенний лист — и все равно стоит прямо против Томми, все равно делает твердый шаг вперед. «Я думаю, что ты просто претенциозный засранец с проблемами гнева, который не ценит то, что было дано ему бесплатно. Не каждому дано иметь семью, а ты отталкиваешь свою при каждом удобном случае…» Томми бросается к нему, сжимая руки в кулаки. «Скажи еще одно гребаное слово, только посмей…» Темнота наступает мгновенно и безвозвратно. Томми теряет опору и врезается в близлежащее дерево. Он пытается устоять на ногах, не желая падать на колени в присутствии Ранбу. Его полусознательная попытка устоять на ногах приводит к одышке и тошноте. Одна рука, упертая в ствол, — единственное, что не дает ему рухнуть на пол сада. В течение десяти секунд или около того Томми просто дышит. Пот струйками стекает по его вспыхнувшему лицу и впитывается в тугой воротник рубашки. Что-то теплое стекает по носу и капает на верхнюю губу. Томми слизывает ее, медный привкус обволакивает его язык. «Ты в порядке?» голос Ранбу звучит ближе. Томми резко оборачивается, зажимая кровоточащий нос, его глаза поражают молниями. Ранбу отшатывается, едва не споткнувшись о собственную лодыжку. На короткое мгновение они скрещивают взгляды. По лицу Томми видно все — его гнев, его боль и, что хуже всего, его ужасная, предательская уязвимость. «Держись от меня подальше», — шипит он. «Ты входишь в место, которое тебе не принадлежит, и говоришь о вещах, о которых ничего не знаешь. Послушай моего совета, Ранбу», — он сплевывает кровь, демонстрируя, насколько сильно его уважение. «Не доверяй людям. Это довольно неприятное испытание». В этот момент их настигает Уисп. Он хватает кронпринца за руку, бормоча извинения. Томми первым разрывает зрительный контакт, отпрыгивает от него, но уже слишком поздно. Когда Уисп уводит его, он видит, как Ранбу смотрит на него. Томми ненавидит это, вместо обычного страха или негодования он ощущает растущую жалость. *** Один из плюсов временного переезда его кабинета в одну из свободных столовых в том, что кухни находятся относительно недалеко, и ему не приходится ждать чаю целую вечность. Слуги тоже стали вести себя с ним гораздо внимательнее. Не успеет Томми допить один чайник — или, наоборот, забыть о нем, пока он уже не станет теплым и безвкусным, — как ему уже ставят другой с тарелкой свежей выпечки. Томми не терпит ничего, кроме совершенства, как в себе, так и в других, но его разум иссякает, когда дело доходит до людей, делающих больше, или, в данном случае, слишком много. Лимонные торты в форме цветов, клубничные пирожные, фрукты в белом шоколаде, овсяное печенье, еще теплое из духовки — то, что должно было заменить ему кабинет, пока он пытается держаться подальше от Уилбура и Техно, превратилось в витрину кондитерской. Каждое новое блюдо, которое попадает на стол, заставляет Томми что-то крутиться в нем, без слов, но туго, как будто это крутится вокруг его ребер. Видя, как дворцовая челядь продолжает из кожи вон лезть, чтобы поблагодарить его, он уже близок к тому, чтобы сломать характер и наброситься на них, чтобы они прекратили. Единственное пирожное, на которое Томми смотрит дольше доли секунды, — это кусок тыквенного пирога. Сэм прислал его, чтобы пожелать ему скорейшего выздоровления, узнает он, взяв записку, перевязанную очень знакомой голубой ленточкой. Томми нерешительно берет вилку и откусывает кусочек. На вкус… ничего, решает он, и не успевает оглянуться, как пирог исчезает, и он старательно слизывает крошки с пальцев. Когда в коридоре снова раздаются шаги, Томми уже готов метнуть кинжал, но тут дверь спиной открывает Боу, балансируя чайником и, о ужас, тарелкой фисташковых эклеров на серебряном подносе. Томми смотрит, как Боу наполняет чашку паром, и тянется к ней, как только чайник поставлен на место, уже зная по блеску в ее глазах, что сейчас начнется представление. «Мой принц, вы видели цены на чай в этом месяце?». Выражение лица Боу — не менее чем скорбное; она промакивает салфеткой уголки глаз, чтобы завершить демонстрацию глубокого и искреннего беспокойства. «Если вы будете продолжать пить в таком темпе, вы можете опустошить казну». «Казна вполне покроет мои расходы на чай, чего я не могу сказать о всех этих десертах», — говорит Томми, подписывая очередной документ. «Если вы хотите прогнать меня из-за стола, вам стоит попробовать другой подход, леди Боу». «А, вот и знакомый кронпринц. После всех этих слухов я боялась, что вы умерли по-настоящему и вас заменил двойник», — говорит Боу, убирая салфетку и забывая о драматизме. «Однако вам следует отдохнуть. Говорят, что обморок — не лучший знак для здоровья, а мне бы не хотелось искать новую работу так скоро». Здесь явно чувствуется неодобрительный тон, и это напоминает Томми все те случаи, когда Туббо отчитывал его за то, что он не заботился о себе должным образом: иногда в переносном смысле, а в основном нет. «Я нанял тебя не для того, чтобы ты указывала мне, что я должен или не должен делать», — говорит он. «Ты прав», — говорит Боу, прислоняясь спиной к столу. Она берет одно из печений прямо под носом у Томми и запихивает его в рот. «Ты не платишь мне за то, что я твоя подруга». Томми приостанавливает писание пером и поднимает взгляд. «Моей подругой?» он приподнимает бровь. «Если я могу быть настолько смелой, то я действительно считаю себя подругой Тесея», — говорит Боу. «Ваше Императорское Высочество» или принц Тесей вполне подходят». Боу вздыхает, снова вставая. «Я хочу верить, что настанет день, когда твое холодное сердце оценит все, что я для тебя делаю», — вздыхает она. Томми делает долгий глоток своего чая. «И я хочу верить, что есть еще одна причина, по которой ты здесь, помимо того, что ты донимаешь меня по поводу моих привычек спать». «Отсутствие таковых, ты имеешь в виду, но это действительно так. Возможно, вы забыли, но королева Ники скоро покинет дворец. На самом деле», — Боу бросила взгляд на окно. «Ее карета, должно быть, как раз сейчас отъезжает». На секунду Томми убеждается, что Боу специально издевается над ним — Ники должна была уехать только завтра, — но потом он мысленно считает дни, поперхивается и роняет чашку. Чай разливается по столу. Боу, не обращая внимания, убирает бумаги, прежде чем утренняя работа Томми успевает размокнуть и уничтожиться, а затем похлопывает принца по спине, когда тот кашляет. Возможно, она права в том, что ему нужен отдых, если он начнет путать дни… но он умрет раньше, чем ему признаются в этом вслух. Томми поднимается на ноги, и Боу следует за ним. Ему приходит в голову, что это их первый разговор с момента их ссоры за несколько дней до этого. Томми проносится по дворцу быстрым шагом, закатывая рукав, чтобы скрыть свежее пятно от чая, — не так он представлял себе этот разговор. Тем не менее, Томми все еще хочет знать, поэтому он спрашивает: «Вы получили вчера мою записку?» Боу кивает. «Я передала сообщение барону Квакити, как ты и просил… и была весьма озадачена состоянием моей бедной заколки. Я спросила себя, что же такого могло случиться, чтобы она выглядела такой изрезанной? И тут я поняла, что уже знаю ответ». Осторожность, внезапно возникшая между ними, последствие их предыдущего спора, ощущается физически, сгущая воздух и затормаживая шаги Томми. «Ты не подумала донести это до принца Техноблейда или до императора». Вопрос ли это или утверждение, он оставляет на усмотрение Боу. «Это дало бы мне некоторое признание, и никто не откажет в услуге самому императору», — соглашается Боу. «И все же?» «Я воображаю себя преданной служанкой кронпринца», — улыбается Боу. «Хотя, если моему начальнику когда-нибудь понадобится инструмент для взлома замка, он мог бы сказать мне об этом прямо, а не уродовать мои драгоценности». «Зачем кронпринцу такая вещь?» Томми искривил губы в уродливой ухмылке. «Ранбу, с другой стороны…» «Ах», — хмыкает Боу, в ее глазах поселяется понимание. «Мы бы не хотели ошеломить его внезапностью такого подарка, я думаю. Возможно, если отмычка окажется в одной из книг, которые Ранбу оставляет без присмотра, это будет более уместно». Этот ответ — все, что нужно Томми, чтобы понять, что их прежние разногласия давно позади, и что Боу с ним — по крайней мере, в этом. Никаких вопросов, никаких моральных принципов там, где их никогда не требовали. При всем сходстве обязанностей Боу с теми, которые раньше выполнял для него Туббо, именно это навсегда сделает их разными. Если Томми объявит, что хочет кого-то убить, Туббо заставит его трижды усомниться в этом, а когда он все равно это сделает, беспомощно наблюдать за последствиями за углом. Боу… ну, она бы, наверное, слегка раздулась и спросила, не хочет ли он надеть по этому случаю другую корону. Наконец они оказываются на улице, и Томми не так уж и опоздал к отъезду Ники — она разговаривает с одной из своих фрейлин, пока слуги грузят последний багаж в карету. Не успел Томми отойти, как Боу вручает ему небольшой длинный сверток, к верхушке которого приколот букетик засушенных цветов. «Ваш подарок королеве Сухих Вод», — объясняет Боу. Не без доли смущения Томми принимает его. Как раз когда он собирается уйти, Боу кладет руку ему на предплечье, и ее лицо становится таким сосредоточенным и серьезным, каким Томми его никогда не видел. «Еще одно, Ваше Императорское Высочество», — говорит она. «Я не разделяю чувства принца Дрима к морским путешествиям, но, несмотря на это, мы на этом бриге вместе. Если вы пойдете ко дну, то и я тоже. И я бы предпочла сначала немного побыть на плаву». Боу бросает на него острый взгляд, а Томми в свою очередь ловит взгляд слуг, выстроившихся вдоль лестницы, наблюдающих за ним с благоговейным обожанием — ни десятой доли того, что обычно получает принц Тесей, будучи самим собой… или заслуживает, правда. «Ну тогда», — расцветает его собственная улыбка, немного злобная и довольная самым извращенным образом, — «если это судно все же утонет, у тебя есть мое разрешение спрыгнуть первой». Он проходит мимо, не дожидаясь ответа Боу, и ловит взгляд Ники чуть дальше от парадной лестницы. Она отмахивается от своих фрейлин и встречает его одна, элегантная, как всегда, в своей дорожной одежде — жакет на пуговицах длиной три четверти, юбка цвета красного дерева в тон и пара льняных перчаток. Томми кланяется Ники и после едва заметного кивка, разрешающего ему встать, вручает ей коробку, которую Боу передал ему ранее. «Для меня?» — спрашивает она, улыбаясь. Подбородок Томми опускается вниз. «Мне грустно, что ваш визит так скоро закончился, Ваше Величество, но я надеюсь, что этот подарок поможет развеять тоску расставания». Что бы это ни было, добавляет он внутренне, чувствуя, как на его лице появляется легкий румянец, когда Ники начинает разворачивать упаковку. Засушенные цветы она прячет за ухо, потом открывает коробку, и Ники достает веер — конечно, это веер, Томми не мог ожидать от Боу ничего другого. Ники раскрывает веер. Розовый шелк натянут на иглы металлической туши — прекрасное отображение золотой рыбки кои. Когда Ники двигает веером, хвост как будто переворачивается и движется. Живопись — распространенное хобби среди дам Антарктической империи, так что есть большая вероятность, что Боу лично проводила дни, склонившись над шелками с кистью в руках. Томми отмечает про себя, что ему нужно повысить ей зарплату. «Поистине, произведение искусства», — говорит Ники, снова закрывая веер и передавая его в руки своей горничной. «Передайте мою искреннюю благодарность вашему помощнику». Стыд Томми достигает точки кипения: жар окрашивает его щеки в ярко-бордовый цвет. Он низко склоняет голову перед королевой, признавая свою вину. «Мои извинения, Ваше Величество. В силу некоторых обстоятельств в этом году я не смог вовремя найти для вас подходящий прощальный подарок». «Неполучение подарка не разочаровало бы меня так сильно, как то, что мне солгали в лицо», — говорит Ники. «Не думаю, что вы считаете меня настолько доверчивой, не так ли?» Ее голос и выражение лица едва заметно меняются — крошечное, мизерное изменение тембра — но этого достаточно, чтобы Томми внутренне содрогнулся. В такие моменты он вспоминает, что чем слаще пахнет роза, тем острее ее шипы. «Никогда, Ваше Величество», — решительно заявляет Томми. «Даже во время чаепития… Я знал, что в конце концов вы докопаетесь до истины». Поднимается ветер, вырывает лепестки из пионов и посылает их кружиться по небу в яркой разноцветной ленте. Люди вытягивают шеи, чтобы посмотреть на ослепительное зрелище. Ветер взбивает волосы Ники, и она прижимает шляпу одной рукой, чтобы не дать ей присоединиться к дикому танцу в воздухе. Томми задается вопросом, слышит ли она это — звук гораздо более молодого, серебристого смеха, который струится по воздуху. «Я могла бы говорить голосом большинства, — говорит она, — и спросить, что случилось с братьями, которые любили друг друга больше всего на свете». Время случилось, с горечью думает Томми. «Но ты не сделаешь этого», — говорит он, то ли в ответ, то ли с мольбой, — «только не ты». «Не буду», — соглашается она. «Один мудрый человек сказал, что нельзя по-настоящему ненавидеть кого-то, если сначала не любил его. То, кем мы являемся сейчас, причиняет гораздо больше боли по сравнению с тем, кем мы представляли себя тогда». Ники поворачивается, чтобы посмотреть ему в глаза. «Я знаю, что мои источники ограничены как внутри, так и за пределами моего королевства, но если есть что-то, чем я могу быть вам полезна…» Вы просто должны спросить, это само собой разумеется, но было бы подло со стороны Томми отвечать «я сделаю», когда Ники только что сказала ему, что ей не нравится, когда он лжет. Томми ловит лепесток из воздуха и сжимает его между указательным и большим пальцами. Ники устала, понимает он. С годами он заметил закономерность: королевские особы выглядят наиболее измотанными, когда дело касается чего-то, не зависящего от них. Это тяжелая правда, которую трудно проглотить: даже обладая всей властью в мире, монархи редко могут использовать ее там, где это действительно важно. «Я уже давно справляюсь сам по себе». Томми отпускает лепесток, и тот улетает, быстро теряясь в их борьбе. Ники берет его пустые руки, сжимает их, ее глаза тяжелы от лет, которые не вынесло ее юное лицо. «Я боюсь за тебя, Тесей, — признается она со всей честностью и добротой своего кровоточащего сердца, — что будет, если однажды ты обернешься и поймешь, что на пути отмщения за свою боль ты пожертвовал всем, ради чего страдал в первую очередь.» Она сжимает его руки, ее глаза наполнены бесконечным беспокойством. «Пожалуйста, позаботься о себе, хотя бы ради душевного спокойствия твоей сестры». Томми чувствует что-то холодное на своей ладони. Прошла целая вечность с тех пор, как он в последний раз держал в руках спицы, но тело помнит то, что не помнит разум; он узнает форму и вес и сжимает пальцы вокруг сдвоенных металлических стержней так, как когда-то учила его Ники. Когда она безмолвно раскрывает руки, молчаливое предложение, Томми не может удержаться — он уступает. Отведя руку с зажатыми в ней иглами в сторону, он позволяет Ники полностью обнять его. Когда-то он был достаточно маленьким, чтобы прижаться к ее плечу, теперь он стал выше, его щека прижалась к ее мягким розовым волосам. У него защемило в груди от осознания того, что Ники заботится о нем, щетинистом и горьком, точно так же, как он заботился о мальчике с солнечным светом и звездной наивностью. Если бы Томми родился ее братом, возможно… возможно, его жизнь сложилась бы иначе. Прости меня, Ники, думает он, обнимая ее крепче в попытке навсегда запечатлеть этот момент в своей памяти, но я уже слишком далеко ушел. *** Арбалет взводится, и он стреляет. Томми успевает за одно мгновение — одну тысячную долю секунды — увидеть вращающийся стальной наконечник, почувствовать ужас, пронизывающий его насквозь, гортанный и сырой, прежде чем его глаз лопается, как перезрелое яблоко. Он отшатывается назад, хватаясь когтями за стрелу, застрявшую глубоко в черепе. Кровь прожигает горячие дорожки между его пальцами, пока он запихивает сочащиеся останки обратно в глазницу. Сквозь бредовый туман боли Томми открывает второй глаз: полуослепший, истекающий кровью, умирающий, его единственная мысль — он должен увидеть лицо своего убийцы. Через пустую могилу фигура опускает руку с разряженным арбалетом. «Как ты мог, Тесей?» спрашивает Техно-Дрим-Панц. Томми разжимает губы, чтобы закричать, умолять, просить о помощи, но он открывает рот, и его слова превращаются в окровавленных бабочек. Их сотни — тысячи трепещущих крыльев, которые проносятся мимо его переполненного спазмом горла и прорываются сквозь губы в багровый ураган. Тени сменяются гротескными гримасами — смеется он или плачет, он не может сказать, он кричит слишком громко, и он не может дышать, и крови все больше, крови так много… Томми просыпается, задыхаясь. В темноте на него смотрят глаза, два кольца травянисто-зеленого цвета, и тень давит ему на ребра, не давая вскрикнуть от удивления. Томми зажмуривает глаза и хнычет, тяжесть в груди трещит и смещается. «Б-блядь», — выкрикивает он, трясясь, как в глубоком кипении лихорадки, но прежде чем он снова начинает паниковать, что-то мягкое, но твердое оседает на его щеке. «Па-атчес?» Он сглатывает из-за сухости в горле. Подтверждающее мяуканье. Томми вслепую протягивает руку, дотрагивается до головы кошки и дрожащей рукой проводит по пушистому меху. Патчес мурлычет. Когда их груди соприкасаются, звук гулко отдается в грудной клетке Томми, глубокий и успокаивающий. Постепенно его сердце перестает бешено колотиться и возвращается в нормальный ритм. Патчес сползает с его груди; от потери тепла он едва не хнычет. Томми переходит в сидячее положение и прижимает два пальца к закрытому глазу, издавая вздох облегчения, когда обнаруживает, что он цел и чист от крови. Техно не мог — не мог причинить ему вреда. Стрела не может причинить ему вреда, безвредно спрятанная на дне ящика — во всяком случае, не больше, чем она уже причинила. Есть причина, по которой Томми предпочитает изматывать себя до бессознательного состояния перед сном. Каждую ночь он опускает голову на подушку с мрачной законченностью человека, стоящего перед своей будущей могилой. Яд, парализующий рот в беззвучном крике, кости и плоть, выплеснутые на камень в кровавой луже, кожа, кипящая и бурлящая, когда он поднимается в пламя тонущего корабля — кошмары Томми убивают его тысячей разных способов, каждый новый более кровавый, чем предыдущий. Итог всегда один: он просыпается, обливаясь холодным потом и глуша свои рыдания в подушку. Это должен был быть ты, говорит ему разум, и в глубине души Томми знает, что они правы. Он тычет в свои бинты. Это больно, шипение прорывается сквозь стиснутые челюсти, но боль напоминает ему, яснее, чем что-либо другое — еще не пришло его время умирать. Что-то отталкивает его руку, прежде чем он успевает еще больше испортить рану. Открыв глаза, Томми видит, что Патчес подпирает передними лапами его грудь. Острые зубы впиваются в его указательный палец, не настолько, чтобы прорвать кожу, но достаточно, чтобы понять — трогать нельзя. Томми опускает руку, чтобы почесать за ухом Патчес, недоумевая, как так получилось, что кошка заботится о его здоровье больше, чем он сам. Томми спускает ноги с кровати и встает. Патчес вьется вокруг его шатающихся лодыжек, мяукая и тявкая. В звуках машины чувствуется срочность, паническое беспокойство. «Я в порядке», — шепчет Томми, хотя его улыбка дрожит, а глаза горят непролитыми слезами. «Как ты сюда попал?» Патчес поворачивается, чтобы посмотреть на открытое окно, где сквозь облачную пелену неба проглядывает луна. Томми вздрагивает, когда ветер обдувает его холодным поцелуем; он был уверен, что закрыл все окна накануне вечером, но, очевидно, пропустил одно. Стук лап Патчес по полу следует за ним по всему помещению и до главного входа в его покои. Он открывает дверь, чтобы выпустить Патчес, и вытирает остатки сна с глаз. Вместо того чтобы рысью вернуться к Дриму, кот замирает с поднятыми ушами и подергивающимися усами. Щелчок-скрееежет-щелчок. Звук звучит резко и четко в завесе ночи. Свеча в соседнем фонаре дрожит; пламя ложится ниже, тише, и свет мерцает на стенах, словно в поисках укрытия. Внезапно Томми вспоминает старый разговор среди дворцовой прислуги — историю, передаваемую шепотом от одного испуганного свидетеля к другому, о призраке покойного императора, который обитал на этих этажах. Говорят, он шатался на гнилых ногах, свистел при каждом вдохе, сломанная шея уже не выдерживала веса коронованной головы. Он просил прощения с лихорадочно вращающимися глазами и заунывным воем, от которого стыла кровь у людей, которым не повезло пройти мимо. Раньше Томми думал, что призрак — это ложь, придуманная служанками, чтобы молодые принцы не бродили по ночам, но теперь, когда до его ушей доносится звук коротких, тягучих шагов, он уже не так уверен в этом. Стражники сцепили пальцы на рукоятках стальных мечей. Когда за углом появляется фигура, сердце Томми замирает в груди; оно снова трепещет, когда он понимает, что это фигура слишком мала, чтобы быть покойным императором, и слишком жива, чтобы быть призраком. Ступая медленно и неуклюже в незашнурованных ботинках, Фанди похож на детеныша лисы, только что вылезшего из норы, не хватает только пары ушей, торчащих из беспорядочных рыжих локонов. Одеяло, накинутое на плечи поверх длинной ночной рубашки, путается в ногах Фанди; он спотыкается и с удивленным тявканьем катится к ногам Томми. Патчес поднимает лапу, нюхая воздух. Это движение привлекает внимание Фанди. «Котеночек!» Две маленькие ручки тянутся, чтобы взять Патчес, но кот уворачивается, прижав уши к голове, и бежит по коридору. «Котёнок.» Фанди грустно машет рукой Патчесу. Томми протискивается мимо стены охранников, выстроившихся для защиты, и садится перед племянником на одно колено. «Фанди, сейчас ты должен спать», — говорит он, нахмурив брови. Фанди моргает. Томми задается вопросом, обрабатывает ли он вообще какие-либо слова. Его попытки придать своему выражению лица некоторую твердость полностью сводятся на нет требовательно протянутыми к нему руками. Фанди склонен забывать, что он уже не малыш, которого легко поднимать и носить на руках, но Томми всегда был слаб перед очарованием его сонных желтых глаз. «Поднимаемся», — вздыхает он, балансируя в вертикальном положении с Фанди на руках. «Как тебе удалось сбежать от своих охранников, малыш?» «Я хитрый», — Фанди прижимается к его шее, как новорожденный котенок к теплу, и это слишком много, больше, чем он когда-либо заслуживал. Томми замирает, а затем проводит рукой по шее племянника. «Я в этом не сомневаюсь», — пробормотал он. «Давай уложим тебя обратно в постель, пока кто-нибудь не понял, что тебя нет, и не поднял тревогу». В маленькой груди, прижатой к его груди, нарастает рык. Фанди обхватывает Томми за шею с большей силой, чем можно было ожидать от такого маленького человека, выдавливая из его задушенной грудной клетки удивленный вздох. В отчаянии, с которым пальцы Фанди сжимают его рубашку, есть что-то до боли знакомое, что заставляет Томми приостановиться. «Тебе приснился кошмар?» Он легонько подталкивает Фанди подбородком. Рычание прекращается. Томми чувствует, как ногти впиваются ему в ключицу, как Фанди сжимает в кулак его рубашку. «Это был ты», — хнычет мальчик. Томми замирает. «Что это был я?» — спрашивает он. «В моем кошмаре», — шепчет Фанди. «Я хотел, чтобы ты почитал мне книгу, а ты… ты сказал мне уйти». Фанди утыкается ему в ключицу, сопит. «Я не хочу уходить. Я хочу остаться с тобой». Томми делает паузу, чуть приоткрыв рот; за веками прячется темнота, боль глубоко засела в голове и костях, и колотящееся, бьющееся, корчащееся желание сделать между ними как можно большее расстояние. Прежде чем совершить ошибку, о которой он будет сожалеть всю оставшуюся жизнь, Фанди неохотно прижимается лбом к его лбу. Этот жест отдается эхом далеко в прошлом, вонзается кинжалом прямо в его грудную клетку, а когда его вытаскивают, рана кровоточит корочкой осенних листьев и одуванчиков и горит, как распаренный фарфор на обкусанных морозом пальцах. Когда Томми впервые признался в любви к Уилбуру, он был полон тепла и света, которым хотел поделиться с другими, но теперь от него осталась лишь сморщенная шелуха, мотылек с бесполезными крыльями, ползущий к своему неизбежному концу. Что он может дать Фанди? Как Томми может быть достаточно? И все же, когда желтые глаза нерешительно смотрят в голубые, он вдруг понимает, что все это не имеет значения. Уилбур, со всеми его недостатками и грубыми краями, был достаточным для Томми. Когда Фанди смотрит на него так же, затаив дыхание в ожидании ответа на самый важный вопрос — любим ли я? — как он может сказать «нет»? «Хорошо», — выдает он, маленький, напряженный и хрупкий, еще больше вжимаясь лбом в лоб Фанди и зажмуривая глаза от невольных слез. «Мы можем…» Томми сглатывает, обнимая племянника невероятно крепко, «мы сделаем это». *** В течение полугода после возвращения Уилбура во дворец Томми делал вид, что Фанди вообще не существует. Даже после организации церемонии коронации, на которой его официально объявили принцем Антарктической империи, все, что Томми мог предложить двухлетнему малышу и его матери, — это сухие поздравления и хмурые взгляды. Его учили, что брак для принца — это возможность, не похожая ни на какую другую, — создание политических союзов, укрепление и расширение правящей семьи. Салли была никем по сравнению с сотнями молодых женщин, которых сватали в кандидаты в невесты Уилбура: у нее не было ни богатства, ни связей, которые она могла бы принести в императорскую семью, она была бесполезна в вопросах управления, а при дворе она выделялась шипом среди роз, тем самым шипом, который глубоко вонзился в бок Томми. Дворяне тоже не питали особой любви к Салли; несмотря на то, что она была женой одного принца и матерью другого, ей пришлось проглотить все разнообразие ядов, которые могло предложить высшее общество: унижения, насмешки, преследования… до сих пор никто не знает, что за половиной всего этого стоял Томми. Уилбур, конечно, имел смутные предположения, и это, конечно, не пошло на пользу их отношениям. То, что между двумя принцами было избегающим смирением, превратилось в открытую вражду, хотя Уилбур и не мог тогда сильно возмущаться, когда у Томми был человек, на которого он всегда мог сорвать злость в два раза сильнее. Томми знал, что Салли была музыкантом, но только когда однажды вечером он прогуливался по коридорам, его презрение впервые утихло. В глубине души Томми не был любителем тишины; сначала музыка достигла его ушей, а потом тоска яростно запылала в его груди. Дворец был заложником печального уныния после смерти матери, гитара Уилбура затерялась где-то в глубине веков, и все же дверь в музыкальную комнату была приоткрыта, ровно настолько, чтобы он мог заглянуть туда и увидеть фигуры — женщину с закатом в волосах и мальчика с глазами цвета восходящей луны — выдавливающих первые робкие ноты из скрипучего инструмента. Это было ужасно некстати, стаккато неуклюжих пальцев, еще недостаточно длинных и ловких для тонкого искусства фортепиано, но оковы упали, и нежный вздох затрепетал в усталых легких. Дворец снова проснулся. Томми приходил послушать их игру почти каждый день. Как бы он ни уставал, он всегда находил время забраться на широкий подоконник за тяжелой бархатной шторой и подслушать мир, в котором ему больше не было места. Под звуки детского и материнского смеха Томми одновременно умирал и возвращался живым. Через месяц после этого распорядок дня был нарушен; Фанди не сидел рядом с матерью, и только Салли разогревала пальцы несколькими быстрыми аккордами. На полпути к первой мелодии она перестала играть. Томми наклонился вперед, гоняясь за музыкой по воздуху, и замер, как заяц с навостренными ушами, когда Салли повернулась и встретилась с ним взглядом. «Ну, — сказала она, похлопав по пустому месту рядом с собой, — подойдешь?» Принц выскользнул из своего укрытия, сердце бешено колотилось, а глаза не мигали. Призраком он подошел к скамейке и сел на край, чувствуя, как напряжение забурлило в позвоночнике: одно неверное движение — и птичка вспорхнет, рыба нырнет в глубину, возможность будет упущена навсегда. Салли не смотрела на него. Когда ее руки зависли над басовым грифом, инстинкт подтолкнул Томми перейти к скрипичному. С синхронным движением их пальцев два разных мира рухнули друг на друга, разбились, слились, пока все не перестало существовать, кроме инструмента, который их удерживал. Вместе они распутали нить тишины и начали ткать вселенную заново. Когда мелодия превратилась из капель карамели в тягучий ливень, дыхание Томми вырывалось неглубокими струйками. Он раскачивался взад-вперед, быстрые движения его пальцев напоминали солнечные лучи, прыгающие между лужами, а со стороны Салли пианино грохотало, как горная река в пустыне. Симфония жила до тех пор, пока голос Уилбура не достиг ушей Томми; крышка захлопнулась, их вселенная разлетелась на миллионы осколков, а Томми убежал от женщины, символизирующей слишком многое из того, что он потерял. Салли уехала из столицы на следующий день, а Томми остался с тяжелым якорем вины, опустившимся в желудок. От одного взгляда на пианино это чувство удвоилось, и с тех пор он не прикасался к клавишам. В какой-то момент во время их путешествия по дворцу руки Томми устают нести Фанди, и мальчик неохотно соглашается идти на своих ногах. Сцепив пальцы, они проходят, тихие и легкие, как летний ветерок, под сводами коридоров и попадают в музыкальную комнату. Луна бросает серебряный луч на корпус пианино; он мерцает первозданной белизной в темноте, ослепляя Томми на долю секунды. Он не решается выйти из тени. Кошмар все еще крепко держит его, когти впиваются в одежду, в волосы, шипят угрозы в ухо и тянут назад; однако рука Фанди сильнее. Он упрямо тянет Томми в круг света, туда, где звезды усыпают их волосы и веки сверкающими драгоценностями, словно крошечные хлопья снега. Томми опускается на мягкую скамью и поднимает крышку рояля. Фанди заползает под инструмент, одеяло на его плечах опускается туда рядом с педалями и превращается в нечто, смутно напоминающее подстилку. Фанди сворачивается калачиком, прижавшись спиной к пианино, уткнувшись лицом в колени. «Удобно?» Томми посмеивается. Фанди ударяет его по лодыжке. «Играй», — требует он. Пальцы Томми парят над пианино. Первая клавиша, которую он нажимает, звучит неуверенно, трепетно, пульсируя в неподвижном воздухе, как камешек на поверхности озера. Если бы Томми напряг слух, он мог бы услышать, как она разносится далеко по дворцу, поднимается по лестницам высоких башен, звенит в потолках галерей и гудит в стенах; самое главное, она прорывается сквозь самого Томми, сдвигая что-то в нем, ржавые и несмазанные шестеренки скрежещут друг о друга. Он отшатывается, словно что-то ударило его, руки сжимают брюки, а зубы больно впиваются в нижнюю губу. Он подумывает о том, чтобы отступить, убежать, спрятаться, но тут Фанди выжидательно смотрит на него, и Томми… Томми глубоко вдыхает и начинает играть. Симфония сначала робкая и спотыкающаяся, но с каждым новым нажатием клавиши она становится все сильнее. Он впервые научился играть на этом самом пианино, когда ему было шесть лет и он с нетерпением ждал, когда же он последует по пятам за своим братом. Как два старых друга, они вспоминают прошлое и быстро проносятся мимо лет, проведенных вместе. Томми играет для цветов в саду, для птиц, сопящих в своих гнездах, для рыб, наматывающих ленивые круги по мерцающим прудам, для детей, ворочающихся в своих кроватках и замерших без движения в могилах, для человека и его волка, прогуливающихся под шепчущими кедрами — но прежде всего для мальчика, лежащего под пианино, убаюканного мягкими волнами колыбельной. «Папа искал тебя недавно», — говорит Фанди, его глаза сверкают, как две полные луны. «Сказал, что ты поранился… это правда?» «Ничего такого, с чем бы не справился такой большой человек, как я», — он натянул слабую улыбку, наклонив подбородок, чтобы Фанди получше рассмотрел его перевязанное ухо. Мальчик прищуривается, его глаза превращаются в два осколка янтаря. «Это будет уродливый шрам», — мрачно заявляет он. «Ни одна дама не будет смотреть на тебя, и ты состаришься, грустный и одинокий». «О нет», — говорит Томми. «Мм.» Фанди торжественно кивает. «Не волнуйся, конечно. У тебя еще есть я». Томми улыбается ему с теплотой, хотя мысли, которые крутятся у него в голове, далеко не смешные. Повзрослеть. Новое «взросление» в жизни Томми, но без детских видений, которые впоследствии будут разбиты реальностью… хотя, по правде говоря, он не особо задумывался о том, что будет, когда он станет императором. Его жизнь в последние годы была настолько сосредоточена на том, чтобы подготовить его к этому, а не к последующему, что ему и в голову не приходило планировать, когда серебро его короны будет заменено на золото. Уилбур должен будет немедленно покинуть дворец, а если он этого не сделает, Томми будет вправе его заставить. Как только у него больше не будет доступа к активам императорской семьи, Уилбур должен будет вернуться в Л’манбург, к Салли, и Фанди уйдет с ними, а Томми останется именно тем, кем он сказал — один. Только если… Только если. «Ты это серьезно, правда?» спрашивает Томми. Слова вдруг становятся чужими на его языке, и его голос звучит не совсем так, как будто он принадлежит ему. «Конечно, да». «А что, если я скажу тебе, что есть способ, благодаря которому мы всегда будем вместе?» Томми наклоняется ближе. «Не только летом, когда ты приезжаешь из Л’Манбурга, а круглый год и в любое время суток?» «Правда?» Фанди оживился, блеск его глаз озарил всю комнату. «Как?» «В конце концов, я стану императором, и мне нужен наследник, чтобы быть уверенным, что империя будет в надежных руках после меня». Томми чувствует это: как Фанди напрягается, чтобы уловить каждое его слово, и, без сомнения, слышит, как дрожит его голос по краям. «Ты мне нужен, Фанди», — говорит он, надеясь, что его глаза смогут передать честность, которую он вкладывает в эти слова. «Что ты… что ты думаешь о том, чтобы стать следующим кронпринцем?» «Но как же папа и дядя Техно?» спрашивает Фанди, нахмурив брови. «А как же мама? Она давно не присылала писем… Хотя не знаю, одобрит ли она это. Мама называет все, что связано с королевскими особами… кучей де…» «Что простолюдин может знать о королевской власти?» Томми насмехается, повышая голос. Фанди просто смотрит на него глазами, полными замешательства, и он старательно принимает более нейтральное выражение лица. «Я имею в виду… Леди Салли знает, что о тебе здесь хорошо заботятся». Томми вздыхает, его голова внезапно кажется слишком тяжелой, а разговор — слишком трудным. Он отходит от пианино, сгибается, опираясь локтями на колени, и берет маленькие руки Фанди в свои. «Просто подумай об этом», — мягко говорит он. «Мы бы проводили вместе большую часть дня, я бы учил тебя вместо всех этих скучных репетиторов. Весь дворец был бы твоим — даже вся Империя! Все, что ты только пожелаешь, ты сможешь получить». Он сжимает руки Фанди. «Ты просто должен сказать это». Фанди затихает, словно, несмотря на молодость ума, чувствует, что его ответ может навсегда изменить судьбы обоих. Он встречает взгляд Томми, горящий отчаянной преданностью, и говорит: «Я хочу, чтобы вы с папой поладили». Облако нависает над луной, и там, где свет озарял двух принцев, теперь лишь тень. Огонь в глазах Томми гаснет, его руки сами собой разжимаются и безжизненно падают на колени. Передо мной ребенок, напоминает он себе сквозь тугой узел в груди, а много ли дети понимают в том, что для них лучше? «Знаешь что?» Томми выдавил из себя улыбку. «Мы с твоим отцом скоро отправимся в путешествие. Скажи ему, что ты хочешь поехать с нами. Нам будет так весело вместе, что к тому времени, когда мы вернемся в столицу, ты уже не захочешь возвращаться в Л’Манбург». Я позабочусь об этом, — шепчет голос из глубины его сознания, и он не так уж и обескуражен этим. Томми устал от того, что люди бросают его: Мать, Император, Уилбур, Туббо и последний из них, Техно. Теперь Томми видит, что их размолвка была необходима ему для того, чтобы окончательно понять: если его любви недостаточно, чтобы люди не уходили, он может заставить их остаться. Фанди зевает, усталость тяжелеет на его веках. «Я могу это сделать», — говорит он и засыпает, блаженно не замечая тьмы, зарождающейся в глазах Томми. *** Рано после захода солнца, когда садовые жаворонки начинают щебетать свою утреннюю перекличку, Томми возвращается в восточное крыло, чтобы переодеться. Когда он видит, что перед его покоями стоит служанка с тележкой, на которой стоит горшок с цветущими аллиумами, он жалеет, что не пошел на работу в ночной рубашке. «Это подарок от Ранбу», — говорит она. «Он сказал, что надеется, что вы примете его как знак его искреннего сожаления о том, что произошло на днях». К тому времени, как горничная заканчивает говорить, руки Томми холодеют, тревога в нем переходит в пронзительную панику. Бледный и дышащий через комок в горле, он резким жестом указывает на стол. «Оставьте его здесь». Горничная выглядит удивленной. Томми просто хочет, чтобы она ушла. Как только дверь закрывается, он тут же начинает действовать. Томми снимает слой земли с горшка, ожидая увидеть Звезду прямо там, где он закопал ее под землей, но ничего не находит. Томми ожесточенно копает ногтями, снова и снова, зачерпывая горсти грязи за раз. Он видит, как из горшка высовываются корни, как жалобно обвисают аллиумы, но пурпурного свечения Звезды не видно. Не могла же она просто раствориться в воздухе! Тогда где же она, где она…?! Томми оборачивается на звук ударов снаружи. Там, на перилах балкона, спрыгивает с приседания фигура, что-то блестящее намотано на кулак. Позвоночник Томми выпрямляется, превращаясь в металлический стержень. Сталь захватывает его лицо дюйм за дюймом. «Что-то ищешь, Тесей?» спрашивает Туббо, поднимая звезду Незера.