Butterfly Reign

Туббо не выражает на своем лице особых эмоций. В отличие от Томми, которому пришлось вытравить из себя привычку орать во весь голос и выплевывать первое, что приходит ему в голову в порывах гнева, он обладает природной робостью, которая окутывает выражение его лица пеленой неуверенности. Если вы оскорбите такого человека, он даже не покажет этого. Нанеся им самую тяжелую душевную рану, они сморщат губы, и невозможно понять, что это должно быть — улыбка или гримаса. Таких людей опасно загонять в угол, потому что вы не узнаете, когда переступили черту, прежде чем нож будет зарыт по рукоятку глубоко в вашей груди. Томми стирает все следы напряжения и страха со своего выражения лица и позы. Он разминает плечо, как бы разминая сустав, и издает легкий, непринужденный смешок. Последние недели Томми только и делал, что играл со сталью, и какой-то извращенной части его нравится пьянящее чувство, которое приходит с постоянным риском, подбадривая и ухмыляясь с крыши, пока мир вокруг него горит багровым пламенем. Безусловно, безумие гораздо приятнее страха. «Ты меня испугал, Туббо», — говорит Томми, отворачиваясь, чтобы достать носовой платок и тщательно вытереть свои грязные руки. «На мгновение показалось, что ты обвиняешь меня… смешно, не правда ли?» Челюсть Туббо напряженно сжимается. Драгоценный камень пульсирует на конце цепочки, как бы резонируя с учащенным сердцебиением. Неверие читается в каждом дюйме позы Туббо, в том, как он проходит дальше в комнату и останавливается в дюжине футов от Томми. Он не произносит ни слова, даже когда принц бросает испачканный кусок ткани на низкий столик между ними и обращает свое внимание на испорченное растение. Жаль, правда, — думает Томми, сжимая стебель между пальцами. Аллиумы — красивые цветы, но его сад — не место для сорняков. «Я всем говорил, что Ранбу нельзя доверять», — говорит Томми. «Он одурачил всех вас своим невинным поведением и притворной наивностью, а затем попытался подставить меня под самые низкие преступления, как будто этого было недостаточно, как я чувствовал себя обманутым, когда моя семья ополчилась против меня…» он поворачивается к Туббо, его плечи опускаются, а глаза превращаются в мрачные осенние облака, «как мне было больно потерять тебя.» Томми сокращает расстояние между ними, шаг за шагом, словно продвигаясь по каменистой горной тропе. Любой другой, идущий по той же тропе, поскользнулся бы и полетел в бездонную пропасть внизу, но они были друзьями более десяти лет, достаточно долго, чтобы знать, какой камень точно выдержит его вес. Какие слова он мог бы использовать, чтобы потянуть за разорванные узы их дружбы и сплести их в петлю вокруг горла Туббо. «Я скучал по тебе, Туббо», — тихо говорит Томми, и тишина разносит его бормотание по комнате. Если раньше Туббо был неподвижен, то теперь он превратился в каменную статую, бездыханную и неживую, только блеск его темных глаз выдает, что в нем еще есть душа, которая слушает, верит и обманывается. «Ослепленный гневом, я несправедливо обвинил тебя в том, что не было полностью тебе подвластно. Если ты дашь мне еще один шанс… Я могу стать лучше». «Как только Ранбу предстанет перед судом, все может стать как прежде». Томми переплетает их руки, одинаковые шрамы пульсируют с той же яростью, что и в тот день, когда нож скрепил их братство. «Ты и я, против всего мира». Томми берет другую руку Туббо и осторожно разжимает его пальцы. Цепочка тихонько звякает, и Звезда качается из стороны в сторону, таинственное сияние ложится пурпурными тенями на лицо принца. Доверься мне, фиалковые глаза Томми мерцают и требуют. Он видит по трепетанию век Туббо, как сильно тот хочет, и в тот же миг решает, что с него хватит, и разрывает нити на его шее. «Остановись», — шепчет он. Яркая улыбка Томми ослабевает. Он вплетает в свой недоуменный хмурый взгляд обманчивую нотку обиды, не готовый пока отказаться от своего поступка. «Что остановить?» Томми спрашивает, так разрушительно близко к истине, что ему почти удается обмануть себя. Но только не Туббо. Томми замечает, что его оттолкнули, только когда одна его лодыжка задевает другую — Звезда едва задевает его большой палец и отлетает в сторону вне досягаемости. «Я видел, как ты прятал звезду, Тесей», — презрение вспыхивает в глазах Туббо, поднимаясь и раздуваясь вместе с его дрожащим голосом и поникшими плечами. «На этот раз ты не обвинишь Ранбу». Улыбка Томми полностью исчезает. Холод разливается по его венам. Он принимает выражение, более подходящее для того, что он действительно чувствует: разочарование, в основном. Оттенки сожаления о том, что они не смогли сделать это легким путем, и обещание гораздо менее благоприятного исхода. «Тебе действительно следовало просто подыграть, Туббо». Эти слова, сказанные так тихо, ставят точку в конце идеальной уловки Томми. Туббо расправляет плечи, тяжелее ставит ноги и засовывает «Звезду» в карман. «И что, я должен был поверить, что ты меня простишь?» Туббо горько смеется. «Ничего не будет по-старому, босс, мы оба это знаем». Нет, не было бы, — соглашается Томми, медленно моргая. Предатель однажды, предатель навсегда, и он бы сначала отказался от своей короны, прежде чем снова довериться Туббо. И все же… «Мы могли бы притвориться», — бормочет он. Гнев Туббо сменяется чем-то невысказанным: может быть, неверием, а может быть, сочащейся обидной горечью. «Ценой жизни невинного человека?» Томми поднимает на него глаза. «А ты бы предпочел заплатить своей собственной?» Туббо застывает с застывшими на языке словами. Томми медленно поворачивается и смотрит на двери. Крика или громкого шума было бы достаточно, чтобы предупредить охранников, стоящих неподалеку. Если бы кто-то вошел в этот самый момент, то обнаружил бы предателя, стоящего здесь с украденным драгоценным камнем на виду. «Ты бы не стал, » — шепчет Туббо. Губы Томми расползаются в злобной улыбке. В тот самый момент, когда он разжимает их, чтобы позвать на помощь, Туббо набрасывается. Придушенный звук — это все, что вырывается через руку, шлепающую по лицу Томми. Он прикусывает ее, и на его языке появляется привкус меди. Туббо отпускает его, подавив крик, но не без удара по горлу. Томми хватает ртом воздух, к глазам подступают невольные слезы. Он вслепую бьет локтем, и тот попадает в живот Туббо. Они отшатываются друг от друга с искаженными болью гримасами: Томми хватается за шею и пыхтит, Туббо сжимает руку посередине. «Ты никогда не был достоин моей дружбы», — рычит Томми. Отчаяние от предательства толкает слова сквозь сырую боль, пульсирующую в его горле. «Я должен был просто позволить тебе сгнить, как никчемному отбросу, которым ты всегда был». «Лучше быть никчемным в одиночку, чем быть использованным и брошенным кем-то вроде тебя», — выплевывает Туббо, необузданного гнева в его голосе достаточно, чтобы пережить целую армию. Стреляя друг в друга взглядами бешеной ярости, они делают выпады в один и тот же момент. В их ударах нет особого смысла, кроме как выплеснуть ярость, кипящую под их кожей. Совершенно равнодушный принц, его идеально вышколенный помощник. Что за дурацкая шутка, думает Томми, блокируя удар, который иначе разбил бы ему нос. За более чем десятилетие их дружбы это самый настоящий момент, когда они были друг с другом. Между ними двумя Томми всегда был более быстрым и ловким бойцом, но это не тренировочный круг с большим пространством для передвижения и честными шансами. Не считая редкого отдыха, прерываемого кошмарами, он бодрствует уже почти два полных дня. Удары Томми становятся все слабее, движения медленнее. Когда рука Туббо врезается его головой в стену, он падает и остается лежать. Томми смутно осознает, что сквозь бинты просачивается кровь. Его тело словно горит, его толкают сверх всякой меры, и все, что он знает, — это пульсация мышц и истерическое головокружение, бурлящее в животе. Когда Туббо хватает его за рубашку, приподнимая его голову на несколько дюймов, Томми слабо улыбается ему. «Давай, ударь меня еще раз. Ты знаешь, что у меня есть вся сила, чтобы уничтожить тебя», — шепчет он, его голос тошнотворно сладок. «Точно так же, как я однажды поднял тебя в статусе, я могу отправить тебя в самые глубокие ямы его страны. Грубое дело о воровстве и подставе, нападение на принца… это стоит пожизненного заключения для тебя и всей твоей семьи. Смерть, если я раскручу эту историю как измену». Туббо слушает его молча, задыхаясь при каждом вдохе. Несмотря на то, что его лицо покрывают бисеринки пота, огонь в его глазах переходит в нечто менее свирепое, как случайные капли дождя, падающие после того, как ярость грозы иссякла. Какая бы эмоция ни поселилась в его мрачном хмуром лице, она не похожа на страх. «Что, пчелка, язык проглотил?» Томми ухмыляется, обнажая зубы. «Я спрашиваю себя, когда умер мой лучший друг и на его место пришел другой Уилбур». Эти слова действуют на Томми сильнее, чем любые удары Туббо. В один момент его словно вырвали из туманного сна и бросили в ледяное озеро. Томми быстро моргает, его разум пытается уловить происходящее. Сквозь толщу льда он ясно видит: кровоточащие следы зубов на руке Туббо и синяк, образовавшийся на его челюсти в форме чьего-то кулака. Кулака Томми. «Чт- что?» — выдыхает он. «Знаешь, Уилбур сказал мне почти то же самое», — говорит Туббо усталым голосом. «Три года назад, после того, как я разоблачил, что это он выгнал Квакити. Уилбур понял, что я больше не буду ему доверять, поэтому он продолжал угрожать мне, чтобы я молчал с единственным, что могло держать меня в узде. Моя семья… и ты». Туббо поднимает глаза на Томми. «Но теперь я спрашиваю себя, не спасал ли я не того человека». «Ты был там, Туббо», — скривился Томми. «После всего, через что прошла моя семья, как ты можешь сравнивать меня с Уилбуром?» «Потому что ты мне не безразличен, придурок!» Туббо сжимает кулаки на рубашке Томми, его голова бьется о ключицы принца. «Я бы настучал о Звезде Императору или Принцу Техноблейду, как только выкопал бы ее, если бы уже отказался от тебя, но я не могу. Ты все еще чертовски важен для меня, и я ненавижу себя за это, потому что это явно не взаимно». Плечи Туббо дрожат, и его голос звучит так же разбито и сокрушенно, как чувствует себя Томми. «Может быть, это никогда и не было так». Томми открывает и закрывает рот, не в силах произнести ни слова. Туббо плачет у него на груди так же, как он делает все — молча. Когда-то давно они искали утешения друг у друга по любому поводу, но сейчас Томми не может вспомнить, когда в последний раз Туббо позволял себе быть таким уязвимым перед ним, когда они в последний раз говорили друг с другом о чем-то, что не касалось их обязанностей. Неужели все пошло не так, когда Туббо предпочел ему Ранбу, или гораздо раньше? Кто-то стучит в дверь, и они оба замирают. «Ваше Императорское Высочество?» — зовет голос. «Все в порядке?» Туббо отпускает рубашку Томми и пошатываясь отступает назад, яростно вытирая слезы. «Давай, повесь кражу на меня», — шепчет он. «Докажи, что я прав, став тем самым человеком, которого ты больше всего ненавидишь». Он вынимает из кармана Звезду и бросает ее на пол — проклятая штука звонко щелкает и замирает рядом с предплечьем принца. Балкон открыт, яркий свет указывает Туббо путь к выходу. Шаг в сторону и быстрый прыжок — и он окажется за пределами покоев за меньшее время, чем требуется стражнику, чтобы толкнуть дверь. И все же Туббо выпрямляется, отдавая свою судьбу в руки принца. Томми даже не удосуживается заговорить. Если он промолчит еще пару мгновений, стражники все равно ворвутся внутрь. «…Я хочу, чтобы меня оставили в покое», — говорит Томми, закрывая глаза. Его ответ звучит не так громко, как ему хотелось бы, но в тишине голос принца слышен. Когда Томми находит в себе силы разлепить веки, Туббо уже давно ушел. Некоторое время он просто сидит, выпрямив ноги и опустив голову, наблюдая за ровной пульсацией Звезды, не тронутой тревогой жизни. Она сияла, когда Томми украл ее, она сверкала, когда он пытался подставить Ранбу, когда они с Туббо дрались, и она будет гореть еще дольше, когда ему придется столкнуться с последствиями всего этого. Мысль об этом настолько невыносима, что Томми захлестывает волна обжигающей ненависти. С уродливым, надломленным криком он хватает Звезду и швыряет ее в стену неподалеку. Это не помогает. Ему все равно холодно, противоречиво и очень, очень одиноко. Томми сглатывает непрошеные слезы и хромает к Звезде. Опустившись на колени, он берет драгоценный камень в дрожащие руки. Томми ложится на бок, свернувшись вокруг орбиты Звезды, как остатки разбитой планеты. Рой льда, осколки камней и пыль — вот и все, чем он теперь является. Когда изнеможение затягивает его под себя, какая-то часть Томми желает не просыпаться вообще. *** Лиса выпрыгивает из высокой травы, суженные глаза сверкают ярким зеленым светом, а затем она переходит на бег. Гончие срываются с места, как только дрессировщик выпускает их на волю. Бурая, рыжая и белая шерсть сливается в одну пеструю реку, ныряющую в заросли, где несколько минут назад пронесся лисий хвост. Всадники следуют их примеру, с веселым ликованием подталкивая друг друга на протоптанную лесную дорожку. Кронпринц вряд ли разделяет их энтузиазм. Беги, — Томми шевелит губами, пропуская вперед всех охотников, прежде чем пустить лошадь бодрой рысью. Он представляет, как в груди лисы стучит маленькое сердце, уши дергаются, как метелка в бурю, дыхание вырывается изо рта короткими струйками. Он без слов желает, чтобы трава была мягче под ногами животного, чтобы колючки дикой ягоды служили ему укрытием, а ветер направлял гончих не в ту сторону. За свою жизнь Томми побывал на десятках охот, но вид окровавленного трупа оленя или волка к концу дня всегда оставлял у него горькое послевкусие. Он не был уверен, что сможет выдержать это сегодня, как никогда. При всей своей обширности, во дворце не было мест, где он мог бы спрятать Звезду, зная наверняка, что ее не смогут отследить. Была еще оранжерея, но он не рисковал ее посещать, пока слуги рыскали повсюду в поисках украденной драгоценности. Томми преследовала сильная паранойя, что за ним постоянно кто-то наблюдает, и хотя в большинстве случаев это было правдой — в конце концов, принцы редко бывают одни, — дошло до того, что он начал представлять себе осуждающие лица повсюду. Иногда они похожи на Техно. Иногда на Туббо или даже на самого себя. Он не может пройти и минуты без того, чтобы не оглянуться по сторонам и не почувствовать на себе пристальный взгляд с резьбы на мраморной колонне или с обложки книги на дальнем конце стола. В последние дни он избегает других членов императорской семьи, особенно близнецов. Техно, потому что каждый раз, когда Томми смотрел на него, его грудь сжималась так сильно, что он не мог говорить. Уилбур, потому что он мог бы сказать, почему. Томми чувствует себя измученным, измотанным, и кажется, что здравомыслие медленно уходит сквозь пальцы. Изменения в его поведении рано или поздно должны были быть замечены. «Что происходит, Тесей?» Техно гаркнул ему прямо в лицо, материализовавшись из воздуха на пути Томми к выходу из библиотеки. Он вздрогнул, подавляя гримасу, когда движение всколыхнуло синяки на его коже, оставшиеся после драки с Туббо накануне. «Я не понимаю, о чем ты», — сказал Томми, опустив глаза на свои книги. Предсказуемо, Техно строго нахмурился, его мрачное присутствие само по себе давило на него, заставляя говорить. Томми упрямо молчал в течение, как ему показалось, убедительного времени, прежде чем неуверенное объяснение начало просачиваться сквозь его губы. «Это просто… годовщина. Она наступит завтра, и ты уедешь на ночь, а я…» Томми запнулся, выдавив из себя самое жалкое, но похожее на попытку скрыть это лицо, на которое он был способен. В последнее время ему становилось тревожно легко менять выражения лиц, как маски. Как и Уилбур, — раздался насмешливый голос. Томми отмахнулся от него, прикусив внутреннюю сторону щеки. Спектакль удался. Выражение лица Техно смягчилось. Как только Томми поставил перед ним простую проблему, он был готов предложить столь же простое решение — отправиться с ним на охоту в горные леса, раскинувшиеся сразу за дворцом. Провести некоторое время вместе, отвлечь брата от неприятных событий, наваливающихся одно на другое. Предсказуемость, снова подумал Томми, слабо улыбнувшись, — вот что делает Техно легко управляемым. Он согласился, чтобы не вызвать подозрений, но предпочел бы провести этот день в своих покоях, предаваясь меланхолии и стоическому безразличию. Даже лошадь под ним, кажется, чувствует, как мало ему хочется быть здесь: она дергает головой, ускоряя и замедляя ход так резко, что от этого пульсирует каждый дюйм его тела. Томми прикасается к Звезде, висящей на цепочке у него на шее, форма и блеск которой скрыты толстым слоем ткани. Обжигающее тепло Звезды на его коже — молчаливое подтверждение того, что они оба в безопасности… по крайней мере, на данный момент. Томми мелькает над головой своей лошади. Охотничью процессию возглавляет Техно. Его глаза пылают рубиновым огнем, но он сдерживает Карла, чтобы тот не бросился наутек и не оставил других охотников далеко в пыли. Всего их не больше дюжины, не считая слуг и собак, в основном это ближайшие придворные императора. Боу отказалась от возможности присоединиться к кронпринцу, заявив, что нет ничего привлекательного в том, чтобы скакать с синяками и больными ногами. Однако она отправила Томми с важной информацией о другом участнике охоты. Герцог Джордж уже несколько недель был гостем дворца, но они впервые увидели друг друга вблизи. До сих пор он оправдывал свою репутацию отшельника, предпочитающего компанию шахматной доски любому человеку, поэтому для него стало неожиданностью, когда он подъехал на своей вороной кобыле как раз в тот момент, когда процессия уже собиралась выезжать. Он скачет почти вровень с Техно, но в его глазах нет азарта погони, только чистая мышечная память и отработанная грация, которой Томми и восхищается, и завидует. В этот момент собаки замедляют шаг, уловив свежий запах лисы. Опустив носы к земле, они рысят среди низких кустов, а всадники останавливают своих запыхавшихся и запыхавшихся лошадей. Томми смотрит в сторону дерева, под которым, как он знает, притаилась лиса, и направляет своего коня в поворот. «Ваше Императорское Высочество». Джордж склоняет подбородок в знак приветствия. «Ваша Светлость», — отвечает Томми, — «я не ожидал, что из всех мероприятий охота на лис привлечет ваш интерес». «Лисы — не единственное, что можно поймать на охоте. Я нахожу некоторые разговоры гораздо более ценными, чем испорченная шкура животного». Джордж наблюдает за копошащимися собаками без всякого интереса. Все его лицо выглядит так, словно никогда не знало иного выражения, кроме всепоглощающей скуки. Улыбка на этих губах может быть только легкой и мимолетной, хмурому лицу с тщательно убранными назад волосами не дано нахмурить гладкий лоб. Более поверхностный человек назвал бы Джорджа скучным, мрачным человеком, но Томми знает, что эта беззаботность — лишь фасад, скрывающий рассудительный, расчетливый ум. Принца оценивают с головы до ног, каждое его слово ложится на ту или иную чашу весов. На таких людей, как Джордж, невозможно произвести впечатление и трудно заслужить уважение. Герцог взглянет на человека один раз и навсегда вычеркнет его из своей памяти как не заслуживающего даже крупицы его внимания. Томми уже прошел некий негласный тест, если Джордж дает ему шанс показать себя, но если он хочет, чтобы его запомнили, он должен превратить это любопытство в нечто более долговечное. «Тогда ты, наверное, ждешь одного судьбоносного разговора», — говорит он, изображая все то же незаинтересованное лицо. «Королевство Киноко находится в нескольких неделях езды от столицы Антарктической империи… совершить такое долгое путешествие, чтобы упустить все дипломатические и социальные возможности, которые оно принесет, было бы глупым поступком». Джордж бросает на него взгляд из самого уголка глаза. Томми позволяет уголку своих губ дернуться вверх в деликатном выражении триумфа, зная, что теперь он приковано внимание герцога. «Значит, ты принимаешь меня за дурака?». Воспринимая слова Томми с абсолютным спокойствием, Джордж выглядит совсем не так. «Я принимаю вас за человека, преследующего собственные интересы, — говорит Томми, — хотя я не могу понять, в чем они заключаются. В последний раз я встречался с представителем королевства Киноко вскоре после похорон покойной императрицы. Однако в этот раз, как мне кажется, не было никаких событий, перевернувших историю, которые нуждались бы в свидетелях и документах.» «Действительно, вы правы», — говорит Джордж. «Ваша ошибка, принц Тесей, в том, что вы полагаете, что я здесь ради своего королевства». «А зачем же еще?» спрашивает Томми, сохраняя любопытство в своем голосе. «Известно ли вам, что я друг принца Дрима, ваше высочество?» «Так я слышал, но не помню, чтобы он когда-либо упоминал о вас раньше», — признался Томми. «Я должен был знать». Джордж смотрит вдаль. «Тогда он, должно быть, решил держать тебя в неведении относительно своих планов». «Каких планах?» «Планы в отношении Антарктической империи…» Джордж бросил на него взгляд, не поворачивая головы, — «и ее кронпринца». Дрожь пробегает по позвоночнику Томми. Он передергивает плечами и отказывается как-либо иначе выразить свое недоумение. Планы в отношении Антарктической империи могут означать многое: улучшение дипломатических отношений, переговоры о торговых схемах или перенос границ на несколько миль назад. Но план, касающийся конкретно кронпринца… «Я не имею привычки лезть в чужие дела», — говорит Томми, возможно, немного более резко, чем следовало бы. «Я уверен, что принц Дрим дал бы мне знать, если бы эти планы действительно были чем-то, что могло бы меня обеспокоить». Джордж снова смотрит на него, так пристально, что Томми хочется передернуть плечами, но на этот раз в его взгляде нет пристального внимания. Нет, он размышляет о чем-то своем, в последний раз взвешивая две стороны томящей его дилеммы. Томми мог только гадать, что это может быть, и ждать, пока Джордж сделает выбор. И он делает выбор. «Известно ли вам, что весь южный двор произошел от фейри, ваше высочество?» — спросил он. «Хранители южных лесов, которые меняли обличья, чтобы заманить ничего не подозревающих жертв на верную смерть… Это союз самых хитрых из людей и самых коварных из существ, который создал королевскую семью Эсемпи. Коварство в крови принца Дрима, говорят некоторые». «Тебе нет нужды рассказывать мне истории, которых я и сам в детстве наслушался предостаточно. Сотня книг назовет фейри источником всех зол, и все равно найдется хоть одна история о том, как они направляют потерянных или исцеляют раненых», — твердо говорит Томми. «Я стремлюсь улучшить застоявшуюся дипломатию между Антарктической империей и королевством Эсемпи, герцог Джордж. Предрассудки — не лучшая почва для развития отношений». «И обман тоже». Джордж ударяет каблуком в бока своей лошади, побуждая кобылу к прогулке. «Наш общий друг должен понять, что иногда утаивание правды так же вредно, как и ложь». Джордж уезжает, и почти нескрываемое обвинение в его голосе пробуждает в Томми чувство защищенности, а также прилив раздражения. Зачем он все это говорит, если он друг Дрима, как утверждает? Томми ни разу не видел, чтобы принц Эсемпи и герцог Киноко разговаривали друг с другом. Когда Дрим не отдыхает или не дурачится с Сапнапом, он приходит, чтобы побеспокоить Томми (не то чтобы он был против этого, как он притворяется). Если уж на то пошло, Дрим относился к своей поездке в Антарктическую империю как к отпуску с несколькими дополнительными шагами. Джордж не похож на человека, который ревнует других людей — просто не в его характере заботиться о чем-то настолько глубоко и страстно, чтобы чувствовать необходимость защищать это. Но опять же, это то, что большинство людей сказали бы и о Томми. Что касается Туббо — не думай о нем, не сейчас — он был готов сражаться со всем судом, если не со всей Империей. Потому что Туббо был не просто его помощником, он был семьей, когда Томми чувствовал, что у него ее нет, и Дрим… Дрим — это хриплый смех, легкие обещания и фейерверки. Дрим — это разговоры поздними вечерами и голос, полный заботы, и улыбка, расцветающая для него, с маской или без. Дрим — это невысказанные секреты, разделенные под небом юности Томми, это ливень похвал и слов, которые накладывают повязки на старые раны, зашивают их, собирая заново те части его самого, которые он считал давно исчезнувшими. Дрим — его друг, и Томми уже устал от того, что люди пытаются говорить обратное. Где-то близко лает гончая. Охотники ликуют, думая, что она настигла свежий след добычи, но затем торжествующий вой переходит в жалобный скулеж. Другие собаки прижимают уши, скулят, когда крик гончей о помощи обрывается влажным бульканьем, за которым следует отчетливый звук падения чего-то хромого. Лошадь Томми переставляет вес между копытами, уши крутятся, как ветряные мельницы. В лесу преследуют хищники, изредка проходят рыси или стаи волков, но нет ничего, что могло бы заставить собак вести себя подобным образом. Вокруг него праздные разговоры охотников затихают в похоронной тишине. Шелест листьев и блеск зеленых глаз — все, что они успевают заметить, прежде чем на них набрасывается шквал золота. Лошади дичают, дергая головами, когда пума проскакивает мимо. Только инстинкт, заставляющий его крепче сжимать колени, удерживает Томми в седле, когда его лошадь переходит на бег. Сжимая поводья и оглядываясь через плечо, он ищет Техно. Пума бросается прямо на его брата — когтистые лапы вытянуты, пасть окрашена в багровый цвет и раскрыта в гортанном крике. Карл отшатывается, принц выхватывает меч… Сталь, рассекающая морду зверя, — последнее, что видит Томми, прежде чем потерять Техно из виду. *** Звуки рева и крики следуют за невольным бегством Томми, но через некоторое время стихают и они. Он дергает поводья, кажется, несколько часов, прежде чем окончательно сдается и позволяет лошади, движимой ужасом, уносить его все дальше и дальше в лес. Невольно вспоминаются все эти истории о дворянах и монархах, убитых на охоте. Томми думал, что это всего лишь редкие несчастья, но ведь и они, должно быть, тоже, за несколько минут до того, как лежали мертвыми под деревом со сломанной шеей или легкими, пробитыми клыками дикого кабана. Лошадь прыгает, вырывая поводья из рук Томми. Его выбрасывает из седла, словно он весит не больше деревянной щепки. Томми закрывает голову руками и готовится к удару. Он едва избегает столкновения с деревом и вместо этого врезается в заросли кустарника. Белые, черные и зеленые цвета превращаются в трехцветное пятно, и он перекатывается в кучу со сбившимся дыханием и ноющими конечностями. Проходит несколько минут, прежде чем зрение Томми приходит в норму, а желудок перестает бурлить. Он осматривает себя на предмет травм и обращает внимание на туннель, который он пробил в кустах при падении. Его одежда порвана в нескольких местах, руки испещрены свежими царапинами. Завтра Томми проснется весь в синяках и болях, но отсутствие резкой боли говорит о том, что ничто не должно было серьезно пострадать. Серебряная подкладка, полагает он. Томми опирается на дерево и помогает себе встать. Как он и ожидал, окружающий лесной пейзаж не вызывает никаких знакомых эмоций, кроме того, что это просто лес. Листья оплетают изумрудное небо над ним, мох покрывает упавшее дерево, цветы покачиваются вверх-вниз, когда их ненадолго ласкают потоки теплого воздуха. Если Томми прислушается, то сможет услышать, как копыта его лошади впечатываются в грязь далеко впереди, но он не может с уверенностью сказать, что ему это не кажется. Маловероятно, что лошадь скоро успокоится и не захочет возвращаться за своим наездником. Такие умные и преданные лошади, как у Техно Карл, встречаются нечасто… Томми чувствует, как его сердце замирает, вспоминая все сразу: пуму, брата, ужасные крики, преследующие его в лесу. «Техно!» — кричит он, прикрывая рот двумя руками. «Герцог Джордж! Кто-нибудь меня слышит?» Он затихает и прислушивается. Над головой поет жаворонок, под лапой какого-то животного щелкает ветка — дикие звуки, и ни намека на присутствие человека. Глаза леса, вырезанные на коре деревьев и камешках, выглядывающих из травы, с любопытством наблюдают за тем, что принц собирается делать теперь, когда он потерялся и не может узнать, что случилось с другими. Кто-то должен был передать сообщение во дворец. Императорские охотничьи угодья — хорошо охраняемая, изученная территория, так что если Томми останется на одном месте, поисковый отряд должен скоро его найти. С другой стороны, никто не знал, что в этих лесах водятся горные львы, пока один из них не выскочил из кустов… возможно, что первым его найдет не поисковая группа. Томми вздрагивает и оглядывается по сторонам. Заросли древних деревьев уже не кажутся такими безопасными и спокойными, как минуту назад. Перспектива просто ждать и надеяться здесь не вызывает у него особого энтузиазма. Инстинктивно Томми хочет обхватить пальцами заземляющее тепло Звезды, но когда он ощупывает свою грудь, там оказывается только заляпанная грязью ткань рубашки. Звезда. Она исчезла. Он кружится и судорожно ищет ее вокруг. Мир никогда не был так добр к Томми, чтобы он нашел Звезду прямо под ногами. Должно быть, цепочка оборвалась где-то по дороге, когда он был слишком занят тем, что держался за жизнь, чтобы заметить что-то неладное. Томми знал, что она выглядит слишком хлипкой и ржавой, так почему же он не заменил ее раньше? Если кто-нибудь наткнется здесь на Звезду, то догадается, что один из охотников — вор, и тогда Техно узнает, а Томми… Внезапно он перестал быть один. Еще один шаг раздается в ушах Томми, слишком близко, а затем… Тишина. Нет птиц, только тихий шелест деревьев, громкое биение собственного сердца в ушах, когда он делает глубокий трепетный вдох через нос — слишком громкий. Воздух заряжен напряжением, циркулирующим в легких и сжимающим крошечные вены. Каждый первобытный инстинкт в Томми кричит, что нужно бежать, когда он замечает движение тени за поваленным деревом. Когда пара желтых глаз распахивается, он переходит на спринтерский бег. Ветка ломается под его ногами, что-то стучит позади него, приземляется и взлетает вслед за ним. Оно быстро бежит — стук его шагов мягкий, неумолимый, быстрый. Темп хищника, преследующего свою жертву. Месть природы, думает Томми, едва не спотыкаясь о корень и едва не врезаясь в тяжелый ствол дерева, о который он ударяется, чтобы продвинуться вперед. Он тихо клянется себе среди бешеного панического биения сердца никогда в жизни не гоняться ни за кроликом, ни за лисой — что-то истерическое булькает у него в горле. Но самое страшное — это тишина. Тварь позади него не рычит, не щелкает зубами. Оно бежит. Охотится. И быстро настигает. Паника прожигает дыры в легких Томми при каждом резком вдохе, когда он летит над траншеями и едва избегает заноса в лощину. Он теряет равновесие на крутом повороте, и этой секунды колебания, одного спотыкания, достаточно, чтобы существо бросилось на него сбоку. Он падает с резким криком, чувствуя, как рвется кожа, когда он грубо приземляется на спину, дыхание резко вырывается из груди. Это волк, а не пума — огромный светло-серый зверь со светящимися желтыми глазами. Осознание этого факта не утешает. Если бы это была пума, Томми, скорее всего, был бы уже мертв. Если есть один волк, то где-то поблизости наверняка есть целая стая, а быть разорванным заживо — вряд ли самая безболезненная и быстрая смерть. Томми пытается вытащить свой кинжал. Его рука остается безнадежно зажатой под весом волка. Зверь открывает свои массивные челюсти, каждый зуб в половину длины его пальца. Слюна стекает с верхних клыков и капает на щеку принца. Томми ничего не может с собой поделать: он хнычет и зажмуривает глаза. Страшные челюсти не вырывают ему горло. Волк даже не пытается его укусить. Царапающий язык пробегает по его лицу от подбородка, покрывая его слоем слюны. Томми может только догадываться, что волк пробует на вкус, если волки вообще это делают. Тяжесть на его груди исчезает. С опаской Томми делает медленный вдох и приоткрывает один глаз. Волк сидит, сгорбившись в расслабленной позе. Заметив его взгляд, он начинает вилять хвостом и высовывать язык. Если бы колотящееся сердце Томми не напомнило ему, что за ним гнался и нападал тот же самый волк, он бы подумал, что он выглядит дружелюбно. Кто-то свистит. «Иди сюда, Фрэн». Уши волка встают дыбом, он разворачивается и направляется к источнику голоса — высокому, знакомому мужчине. «Сэм?» прохрипел Томми, забыв о названиях в момент замешательства. Сэм снова свистит, на этот раз короче, и волк послушно садится. Только после этого герцог обращает свое внимание на кронпринца. «Принц Тесей», — говорит он. «Простите, если она напугала вас». Томми с растущим смущением понимает, что он все еще свернулся калачиком на земле, дрожащий и грязный, как мокрый крот. Сам намек на то, что он может чего-то бояться, уязвляет его гордость и заставляет подняться на ноги, нервно сжимая руки, пока волчий взгляд цитриновых глаз проверяет его решимость. Двигаться так внезапно было явно плохой идеей; тело Томми тут же напомнило ему о каждой травме, полученной за последние сорок восемь часов. Судя по тому, как отчаянно он пытается не кричать и не стонать от боли, его лицо, должно быть, похоже на запор. «Волчица… она твоя?» — спрашивает он, сглатывая, когда самая сильная боль утихает. Словно поняв вопрос, волчица прижимается затылком к руке Сэма. Сэм присаживается на одно колено и обеими руками чешет уши. Страшный хищник всего несколько минут назад, Фрэн с нуждой тычется мордой в его подбородок, грудь, живот, извиваясь, пока Сэм разражается широкой улыбкой и животным смехом. Томми не считал Великого герцога Бэдлендса человеком, который держит домашнее животное, но теперь, когда он видит их вместе — взрослого мужчину, превратившегося в ликующего мальчишку, и дикое животное, ведущее себя как огромный щенок, — в этом есть смысл. «Фрэн может быть и наполовину волчицей, но она добрее любой собаки, которую ты когда-либо встретишь в своей жизни», — говорит Сэм, жестом приглашая Томми подойти. «Подойди поближе. Не волнуйся, она не причинит тебе вреда». В других обстоятельствах это могло бы звучать как то, что человек говорит о чем-то, что, безусловно, причинит тебе боль. Но в голосе Сэма, в его обнадеживающем выражении лица, да и просто в том, что это Сэм, есть искренность, которая заставляет Томми довериться ему. Медленно он сокращает расстояние между ними вдвое. Он замирает, когда шелест сухих листьев отмечает его следующий шаг, а Фрэн бросает на него долгий, непреклонный взгляд. Волчье наследие дикой волчицы проявляется в ее уверенном росте, в изящном изгибе позвоночника и в лапах, предназначенных для разрывания почвы и прыжков по скрытым лесным тропам. Длинные ноги, набитые мускулами, двигаются и подергиваются, словно она постоянно жаждет броситься в погоню, будь то против ветра, собственной тени или принца, неразумно убегающего от волка. Несмотря на то, что в инстинктивной части разума Томми все еще живет осторожность, стоять рядом с чем-то настолько опасным и в то же время прекрасным, что у него перехватывает дыхание. «Она может чувствовать страх?» — спрашивает он. «Не то чтобы я боялся, но…» «Определенно, может», — говорит Сэм, гораздо более бодро, чем следовало бы. «Но ты уже понравился Фрэн, иначе она не стала бы подходить к тебе в первую очередь». Фрэн подергивает ушами и сокращает оставшееся между ними расстояние. При желании она могла бы легко разорвать Томми, но вместо этого она утыкается своим мокрым черным носом в одну из его ладоней, а затем в другую. У тебя две прекрасно работающие руки, так почему ты не гладишь меня? кажется, спрашивает она. Томми неохотно проводит большим пальцем по ее щеке. Фрэн прижимается к нему всем телом. На ощупь ее шерсть короткая и щетинистая, похожая на жесткую щетку или скребок, а возле ушей становится мягче. Фрэн все еще не обнажила зубы и не попыталась укусить его, и одобрительный взгляд Сэма придает Томми всю необходимую смелость, чтобы сесть рядом с ней, скрестив ноги. Он удивленно вскрикивает, когда она начинает опускаться. «Фрэн, ты его раздавишь», — Сэм щелкает языком, но Томми поспешно качает головой. «Все в порядке», — успокаивает он. Фрэн кладет свою тяжелую голову на его скрещенные лодыжки, обдувая лицо теплым воздухом. Тугой водоворот страха в груди Томми сменяется неохотным приливом радости. Он возобновляет ласки; Фрэн наклоняет подбородок с глубокомысленным ворчанием. Почувствовав внезапную смелость, Томми погружается всем лицом в ее шею. Она пахнет собакой, а еще свежескошенной травой, влажной землей, полевыми цветами и опавшими листьями, дровами после дождя и утренней росой — и она такая, такая теплая, что Томми почти мурлычет от этого ощущения. Это здорово, решает он, гладит ее шерсть обеими руками и разражается неконтролируемым хихиканьем, когда Фрэн с удовольствием обмазывает слюной половину его лица, языком расправляя тусклые золотистые волосы у него на лбу и щекоча его ухо. «Не такая уж ты и большая плохая волчица, правда?» Томми ухмыляется. «Первое впечатление, — ласково говорит Сэм, — обычно бывает обманчивым». Томми поднимает на него взгляд из уголка глаза, приостанавливаясь и сжимаясь от запоздалого прилива застенчивости. Фрэн, однако, отказывается терпеть это и начинает тереться и тыкаться носом в его плечо. Томми не может удержаться от улыбки и начинает чесать ее заново. «Так вот почему ты каждую ночь уходишь из дворца?» — серьезно спрашивает он Сэма. «Чтобы прийти и увидеть ее?» «Фрэн — свободная душа», — говорит Сэм, кивая. «Было бы жестоко с моей стороны запереть ее где-нибудь, у нее не будет достаточно места, чтобы побегать, а если я попытаюсь… она все равно найдет дорогу в лес. Когда я услышал, что принцы собираются на охоту, я пришел убедиться, что ты случайно не наткнешься на нее». «Она нашла меня первой», — улыбается Томми, а потом становится серьезным, брови сходятся вместе. Он отводит морду Фрэн, когда она пытается быстро стереть языком эту серьезность с его лица. «Ваша Светлость, по дороге сюда… Вы, случайно, не видели моего брата?» Он не замечает, что рука Сэма легла на его плечо, пока не чувствует ободряющее сжатие. «Его лошадь была в плохом состоянии, но сам принц Техноблейд казался совершенно невредимым», — говорит герцог. Томми сглатывает напряжение, клубящееся в горле, делает вдох и опускает веки. «Спасибо», — выдыхает он, а затем громче, спокойнее, открывая глаза и глядя на Сэма: «Спасибо». «Давай лучше вернемся назад, ладно?» говорит Сэм, его глаза добродушно морщатся. «Принц Техноблейд, должно быть, беспокоится о тебе. Император тоже, если его уже уведомили о происшествии». Предложение Сэма вызывает у Томми неожиданную волну болезненного сопротивления. Если бы выбор был за ним, он бы предпочел остаться и обниматься с Фрэн до конца дня. Он зарывается руками в ее шерсть, почти как ребенок, упрямо отказывающийся расстаться с плюшевой игрушкой. Поняв, как незрело это выглядит со стороны, он тут же отпускает волчицу и, спотыкаясь, поспешно поднимается на ноги. «Император может идти в жопу», — бормочет он, едва слышно, чтобы убедиться, что Сэм его не услышит. Сэм, однако, слышит и добродушно хихикает. Томми обрушивает на него свой лучший убийственный взгляд. К черту манеры, насколько хорош слух этого парня? «Думаю, это справедливо…» Сэм хмыкает: «Ты сильно изменился с тех пор, как мы впервые заговорили друг с другом». Томми вспоминает и отводит взгляд, поджав губы. Воспоминания о той первой встрече все еще оттеняют стыд и смущение. Он слегка наклоняет подбородок вверх, засовывает руки в карманы и бросает на Сэма вызывающий, твердый взгляд. «Я справляюсь лучше», — говорит он. «Нет, — говорит Сэм, и в его голосе снова звучит грусть, — ты просто стал лучше скрывать, что это не так». Эти слова, брошенные так непринужденно, поднимают внутри Томми снежную бурю. Он смотрит на широкоплечую спину Сэма, глаза его расширяются, но, похоже, мужчине не нужен ответ. Вместо этого он продолжает идти, и принц неохотно следует за ним, удивляясь, почему Сэм всегда видит больше, чем другие. Как он иногда знает больше, чем сам Томми. Как только Фрэн понимает, что сеанс объятий окончен, она вскакивает, скорее как кролик, чем как волк, и начинает кружить вокруг Сэма и Томми, ее шаги бесшумны на лесном ковре. Несколько раз они теряют ее из виду, когда она ныряет глубоко в кусты. Это превращается в своеобразную игру — угадать, где она появится снова, стряхивая с головы опавшие листья или облизывая губы после свежепойманного жука. Фрэн вообще не издает много звуков, замечает Томми. Только придыхания, когда она высовывает язык, чтобы охладиться, и свист хвоста, который она раскачивает из стороны в сторону. Возможно, ее волчья родословная сильнее, и она предпочитает редкие мелодичные завывания шумному лаю. «Как получилось, что у тебя есть волчица в качестве домашнего питомца?» спрашивает Томми некоторое время спустя, когда тишина становится слишком утомительной. Сэм снова улыбается, но это не одна из его легких, светлых улыбок. Эта улыбка имеет мрачный оттенок, как будто он вспоминает воспоминание, которое причиняет ему физическую боль. «Когда я был еще младше тебя, я нашел мать Фрэн в ловушке, которая пыталась отгрызть себе лапу», — говорит он. «Тогда она была еще щенком, и я думал, что мне не составит труда освободить ее самостоятельно. Самонадеянно с моей стороны, и очень глупо. Мы оба заплатили горькую цену». Томми не успевает оглянуться, как мужчина наклоняется и закатывает штанину брюк. Вся нижняя лодыжка Сэма… ее там просто нет. Штанина заканчивается чуть дальше колена, а ниже переходит в своеобразную металлическую конструкцию, удерживаемую на месте широкой лентой из обтянутой кожи. Он слышал о протезах, используемых для замены конечностей, потерянных в бою или в результате трагических происшествий. Не раз и не два его юное «я» рисовало карикатурных пиратов с грубыми кусками дерева вместо ног. Протез Сэма совсем не такой. Он выглядит… сложным. Замысловатый и аккуратный, тонкие детали, сваренные вместе старательными руками. Глядя на множество шрамов на пальцах Сэма, Томми мог бы поспорить, что Сэм сделал его сам. «Раньше мы совпадали. У меня не хватает ноги, и у нее тоже», — говорит Сэм. В его глазах искрится грустное веселье. «Она прожила со мной больше десяти лет. Фрэн была последней из ее потомства, прежде чем она скончалась несколько лет назад». Томми переводит взгляд на Фрэн. Как нарочно, она мгновенно подбегает к своему хозяину и тыкается носом в протез ноги. Даже с такими зубами, как у нее, трудно представить, что волк может оторвать целую конечность. Один укус и одна неприятная инфекция — вот что, вероятно, произошло, в частности, с Сэмом, но результат от этого не изменился. «Это сделала мать Фрэн», — говорит Томми, пытаясь обработать всю новую информацию, вывалившуюся на него. «И ты все равно оставил ее у себя». Сэм разворачивает штанину своих брюк. Ткань падает, снова скрывая протез из виду. «Она была молода, ранена и напугана», — говорит он, заставляя себя встать. «Все это не способствует принятию правильных решений». Они продолжают свой путь. Зная Сэма уже довольно давно, Томми никогда не замечал ничего необычного в его походке — он никогда не проявлял признаков хромоты или предпочтения одной ноги другой. Зная, что он ищет на этот раз, он замечает, что Сэм совсем не сгибает — или, скорее, не может согнуть — правую ногу. «Если хотите, я могу подробно объяснить вам, как работает протез», — неожиданно произносит Сэм. Смущенный и виноватый, Томми отводит взгляд. «Простите, что пялился. Это было грубо с моей стороны». «Ты любопытный и не хочешь обидеть», — говорит Сэм, похоже, что так оно и есть. «Если бы я был против, я бы вообще ничего тебе не сказал… уязвимость — это не проявление слабости, а проявление доверия». «Значит, вы мне доверяете, ваша светлость?» тихо спросил Томми. Сэм улыбается, его выражение лица с небольшой, но теплой фамильярностью обращается прямо к тоске, затаившейся в груди Томми. Он столько раз представлял себе такое же выражение лица Императора в своих хмельных воздушных фантазиях, что не сразу узнал его на чужом лице. Нежность. Томми стоит, как идиот, со слегка приоткрытым ртом. Глотает и все еще не находит слов, чтобы говорить. Нити разных эмоций сплетаются в нем в тугой узел; он начинает робко, робко дергать за них… и тут Фрэн останавливается впереди, уткнувшись носом в корни какого-то дерева. Кронпринц бормочет какие-то бессвязные извинения и спешит проверить, что нашла Фрэн. В траве что-то мерцает ярким серебром. Томми отталкивает Фрэн, и сердце его замирает, когда он присматривается. Кусок цепочки, а не Незерская звезда. При воспоминании о пропавшей жемчужине ему хочется свернуться калачиком и исчезнуть. Но когда Томми просовывает палец под порванную стальную струну, он замечает еще кое-что. Там, застряв в одном из звеньев, лежит взъерошенное зеленое перо. После визитов Принца Томми достаточно повалялся по комнате, чтобы распознать в нем попугая. Что может делать посланница Дрима посреди леса…? «Тесей!» Внезапно Томми подхватывают сильные руки. Он запихивает цепь и перо под рубашку и, как тряпичная кукла, погружается в крепкую хватку Техно. «Ты ранен?» «Несколько синяков», — машинально отвечает он, — «Моя лошадь сбросила меня. Где…?» Он напрягает шею, чтобы оглядеться, но и Сэм, и Фрэн исчезли, как будто их вообще здесь никогда не было. «Где кто?» вторит Техно. Томми качает головой. «Ничего», — говорит он, закрывая рот. «Как Карл?» Лицо Техно осунулось, и вскоре Томми узнает причину. Карл корчится от боли, рваные раны на его боках глубокие и сочатся, дыхание становится поверхностным, а глаза устало закрываются. Он… он выглядит неважно. Даже то, что Техно тихонько прижимает его к себе, похоже, не помогает. Жеребец был воспитан Техно с тех пор, как тот был еще жеребенком. И хотя его смерть оставит принца с разбитым сердцем, Томми предпочел бы, чтобы это был Карл, а не Техно. Одно только представление тех же ужасных ран на человеке заставляет его дрожать. Второй раз за эту неделю Смерть обдала антарктических принцев порывом холодного воздуха, и второй раз они едва избежали прикосновения ее мрачных черных крыльев. Если она и дальше будет часто посещать императорскую семью, никто не может гарантировать, что следующий визит закончится так же удачно. Вдалеке воет волк. Заходящее солнце встречает горизонт, отмечая шестую годовщину смерти императрицы Кристин. *** Уилбур открывает скрипучую панель лампы и подносит зажженную палочку к свече. После нескольких мгновений робкого мерцания пламя запрыгивает на хлопковый фитиль, распространяя медовый аромат горящего пчелиного воска. Но даже после этого Уилбур не спешит задувать огонь. Он ждет, пока пламя поглотит всю палочку, жадно облизывая пальцы и выкашливая остатки пепла. Через несколько мгновений и огонь, и дерево превращаются в исчезающее воспоминание. Справа от Уилбура находится длинный пустой зал северного крыла. Вдоль стен висят фонари, только что зажженные свечи отбрасывают алые и золотые блики сквозь стеклянные корпуса. Слуга рядом с ним переминается с ноги на ногу, не иначе как взволнованный и взвинченный. «Вы действительно не должны были, Ваше Императорское Высочество…», — лепечут они, но Уилбур прерывает их мимолетным похлопыванием по плечу. «Зажигание нескольких свечей не сведет меня в могилу, как и то, что вы, люди, хоть раз назовете меня по имени». Уилбур забавляется, наблюдая, как глаза слуги становятся огромными, как блюдца. «Если на этом ваши задачи на сегодня закончены, то вам лучше пойти и отдохнуть. Я слышал, что комендантский час для слуг перенесли на несколько часов вперед». Слуга смотрит из окна на истекающий кровью закат и встряхивается, понимая, что час уже поздний. Поклонившись так низко, что у Уилбура от близости заболела спина, они разворачиваются и уходят. Дворцовый персонал прошел долгий путь с момента его возвращения три года назад, когда одна только мысль о том, что принц может сам стирать или подметать полы, казалась чем-то скандальным и не менее катастрофическим. В наши дни они уже не так допытываются, что Уилбур сидит с ними за одним обеденным столом, но все же принимают его помощь с большой неохотой. Смиренный — одно из немногих благожелательных выражений, которыми называют его простые люди. Сумасшедший и другие слова, свидетельствующие о не совсем здравом состоянии ума, употребляются чаще. Уилбура можно понять, особенно если вспомнить, как он вел себя шесть лет назад. Ему стыдно признаться, что тогда он даже не воспринимал слуг как нормальных людей. Л’Манбург открыл ему глаза на многие вещи, в том числе и на то, что единственное истинное различие между дворянами и простолюдинами заключается в том, что им повезло родиться в той или иной семье. Застряв во второй раз в мире паутинных интриг и неискренних улыбок, Уилбур жаждет простоты, как воздуха. Иногда он болтает с дворцовым персоналом или слушает их болтовню за тарелкой тушеного мяса, чтобы почувствовать хоть крупицу того самого приземленного тепла и уюта, которым императорская семья могла только притворяться. Он знает имена всех рабочих на кухне, знает, что главная горничная воспитывает четверых детей и что дворецкий, отвечающий за его покои, с трудом оплачивает лекарства для своей больной сестры. Когда Уилбур однажды заметил, что с его стола пропала позолоченная серебряная кисть, он не сказал ни слова. В следующий раз под тумбой под кроватью был брошен бриллиантовый браслет, как будто по ошибке. Лето подходит к концу, отмечает Уилбур, улучив момент, чтобы понежиться в лучах заката. В последнее время на небе все чаще появляется оттенок осенней погоды, ночи становятся все холоднее, а мурашки отбивают ритм по коже Уилбура каждый раз, когда он забывает надеть пальто. В такие вечера он тоскует по мягкому дуновению прибрежного бриза и суетливому присутствию Салли. Он так сильно хочет домой, что это начинает причинять боль. Не раз и не два письмо от Салли терялось в пути или она опаздывала с ответом на несколько дней. Недели проходят в зловещем молчании с ее стороны, и беспокойство Уилбура растет. Он подумывал отправить Фанди обратно раньше обычного срока, но сын запротестовал, настаивая на том, чтобы присоединиться к старшим принцам в их путешествии к Вороньему замку. Эта идея совсем не понравилась Уилбуру, беспокойство и необъяснимый страх будоражили его внутренности и заставляли отказаться от этой идеи. Фил, конечно, будет недоволен, но прихоти императора — последнее, о чем думал Уилбур, когда укрощал непокорное чувство и соглашался. Присмотр за императорскими землями был для него единственным способом сохранить хоть какую-то власть над троном, а также стабилизировать положение Фанди в стране и при дворе. Самая большая ирония в жизни Уилбура заключается в том, что он осознал всю ответственность, которую несет корона, только когда уже потерял ее. Он боится оставить Империю на милость Тесея; его брат почти не проявлял внимания к простым людям в бытность свою кронпринцем, и вряд ли что-то изменится, когда он наденет императорскую мантию. Уилбур отказался от своего долга перед Империей много лет назад, и все же чувство вины поднимается у него к горлу каждый раз, когда его взгляд останавливается на красно-зеленых глазах с пуговичными кругами. Присутствие Ранбу напоминает Уилбуру обо всех людях, которые доверяют тому, кому не следует, и заставляет ту крошечную часть его души стремиться, желать, жаждать стать лучше. По чистой случайности Уилбур замечает открытую комнату. Лунный свет, проникающий через узкую щель, привлекает его внимание в первую очередь, а рывком движущаяся тень — во вторую. Инстинктивно Уилбур напрягается. Секретари не работают так поздно в годовщину кончины императрицы: это должен быть день утешения для императорской семьи, день скорби и памяти о ней в спокойствии и безмятежности. Кто бы ни находился внутри, он явно не понял, что такое уважение. Возможно, Уилбуру следовало поручить охранникам разобраться с этим. После недавнего покушения на Тесея он перестал относиться к опасениям Техно по поводу незваных гостей так легкомысленно. Но когда кто-то — знакомый, слишком знакомый — разражается приступами яростного кашля и роняет что-то на пол, Уилбур забывает о дыхании. Назовите это любопытством или шестым чувством, но он знает, что что-то не так. Уилбур в срочном порядке бросается в дверь и врывается внутрь. Тошнотворно-сладкий ягодный аромат атакует его чувства. Пустая бутылка катится по темно-красной луже и с тихим звоном ударяется о ботинок Уилбура. Это не кровь, облегченно выдыхает он, увидев, что осколки стекла, словно айсберги, всплывают в море пролитого вина. На несколько безмолвных мгновений он упирается взглядом в отражение расколотой пополам луны, борясь со всеми своими первобытными инстинктами, кричащими бежать, спрятаться, замереть. Уилбур сделал два выбора в своей жизни, которые навсегда изменили ее: убежал и вернулся. Оторвав взгляд от пола и подняв его вверх, он отмечает третий. Посреди комнаты, с дрожащими руками и щеками, пылающими тем же ярко-алым цветом, что и одежда винного цвета, стоит Тесей. Неистовые голубые глаза горят, как звезды на грани коллапса, невозможно яркие и завораживающие так, как может быть только разрушение. Уилбур не может отвести взгляд даже перед лицом надвигающейся гибели: Вселенная умирает, она разрывается на части, и им всем суждено погибнуть в ударной волне. Впервые за шесть лет Уилбур встречается лицом к лицу со своим настоящим братом, и ему еще никогда не было так страшно.