Butterfly Reign

Каждый год, в один и тот же день, дворец погружается в глубокий сон. Бумаги убраны, гости остаются в своих комнатах, где смех и звуки их голосов не могут всколыхнуть мрачную печаль империи. Даже птицы в садах, кажется, трепещут тише, их песни шепотны и коротки. Это не безмятежность мирного сна, а искусственная, удушающая бездна. Томми проводит весь день, приклеившись к кровати, его желудок вздрагивает и болит, как будто его набили камнями и снова зашили. В этот момент он чувствует себя не иначе как в тюрьме; подушки — земля свежевырытой могилы, полог давит на него сверху. Мысли об этом кажутся смешными, но в ощущении, что тебя похоронили заживо, нет ничего забавного. Завтра Томми найдет причину для существования. А сегодня пусть притворяется, что ему это не нужно. Наступает вечер, и Томми заставляет себя встать — или, скорее, рухнуть, подворачивая под себя лодыжки, на пол. Какое-то время он размышляет о том, чтобы вообще не вставать, лежать там искалеченным, чтобы Боу или какой-нибудь слуга нашел его на следующее утро, но теперь он в сознании настолько, что чувствует боль пульсирующих мышц и начало головной боли, пронизывающей его череп. Томми забирается на тумбочку, выпивает стакан воды и, прижавшись лбом к стене, решает, что на сегодня с него достаточно заботы о себе. Играть роль призрака еще никогда не было так просто. Слуги избегают смотреть на него, заканчивая свою смену, а может, Томми просто настолько тих, что никто не замечает прогуливающуюся фигуру с лицом, скрытым в туманной дымке. Он предпочитает, чтобы все было именно так. Никто не раздражает его своей жалостью. Снаружи закат превращает его в статую из розового золота на вершине мраморной лестницы. Император и Техно уже почти готовы к отъезду, в последний раз проверяют седла и тянут своих коней к открывающимся воротам. Императрица Кристин нашла свое последнее успокоение на императорском кладбище, одна могила среди многих других, возвышающихся на шаткой горной дороге — четыре часа ходьбы от дворца и один — верхом на лошади, ближе к небу, которое так любили пернатые императоры, и до которого никогда не доберутся их бескрылые потомки. Лошадь, на которую взобрался Техно, не его каштановый жеребец. Он не выходил из конюшни со вчерашнего дня, прогнав слуг, чтобы самому заняться ранами Карла. Томми уже собирался навестить Дрима, когда что-то заставило его изменить направление и пробраться внутрь. Техно не заметил его, прислонившись к двери стойла с закрытыми глазами, положив голову Карла себе на колени, его рука поглаживала шею лошади вверх и вниз каждый раз, когда из тяжелой грудной клетки вырывался глотательный вздох. В пограничной тишине спящих животных и поющих сверчков, под луной, проглядывающей сквозь щели в дереве, оживали журчащие сказки Техно: весна, расцветающая там, где летал крылатый Зефирус, острие меча Немезиды, распространяющее угольное пламя ее гнева, Протесилаус и его мужество в битве, которую ему не суждено было выиграть. Томми стоял и слушал, пока у него не замерзли руки и не начали болеть ноги, а потом он слушал еще. Голос Техно редко поднимался выше шепота, становясь почти бессвязным, чем дольше он продолжал. Томми задавался вопросом, сколько его самого было в этот момент, и что было в мифах такого, что принесло ему, измученному до каждого мускула в теле, успокоение. «По мере того, как доски корабля Тесея требовали ремонта, его заменяли часть за частью, вплоть до того, что в нем не осталось ни одной детали от первоначального корабля», — сказал Техно, его лоб опустился на лоб Карла, и когда голубые глаза Томми встретились с мутной дымкой лошадиных глаз, он вдруг почувствовал желание уйти. «Значит, это все тот же корабль? Если все выброшенные части были использованы для постройки другого корабля, то какой из двух, если вообще какой-нибудь, является настоящим кораблем Тесея…» Томми ускорился и чуть не споткнулся о собственную ногу. Дверь стойла, на которую он опирался, скрипнула, кобыла внутри заскулила, очнувшись от дремоты; Томми все еще бежал, пока чуть не врезался в кого-то. Дрим был бы неузнаваем в темноте, если бы не светящиеся зеленые глаза. «Где ты…?» — начал он, но Томми покачал головой. Плечом к плечу они вышли в открытую ночь, где голос Техно больше не мог до него докричаться, а дразнящий миф, хоть немного, но разжал свои тиски на его груди. Томми искал предлог, чтобы извиниться перед Дримом, и с проклятой покорностью понял, что если он попытается заговорить в тот же миг, то либо заплачет, либо закричит. Должно быть, что-то промелькнуло в его лице, вырезанном в лунном свете, что заставило Дрима изменить выражение и бросить слова, которые он нес сюда, чтобы сказать. «Я рад, что с тобой все в порядке», — решил он, поправляя пальто на плече Томми, с которого оно в спешке сползло. На носу Дрима была повязка; Томми был совершенно уверен, что вчера ее там не было, и это неприятно задевало его, вызывая знакомое чувство, источник которого он не мог назвать. «Что случилось?» — спросил он. «Не беспокойся об этом», — Дрим отвел взгляд, уклоняясь от вопроса. «Уже поздно, тебе пора в дом, пока ты не простудился». Когда принц не шелохнулся, Дрим осторожно обхватил его двумя руками, словно пытаясь согреть окоченевшие пальцы. «Пойдем, я пройдусь с тобой». Томми вернулся в сознание, стоя перед императором и Техно, не помня, как он добрался до подножия лестницы и почему Филза смотрит на него, словно ожидая ответа на какой-то вопрос. «Что, простите?» прохрипел Томми, мысленно перебирая в памяти то, чего нет. «Отец спросил, уверен ли ты, что не хочешь ехать с нами», — терпеливо повторил Техно. «Я уверен», — слова Томми звучат не как его собственные, но он все равно заставляет их произнести, встречая взгляд Императора: «Безопасной поездки». Они оба видят это в зеркале глаз друг друга: голубое отражение мальчика, двенадцати лет, который орошает слезами плечо своего отца. У императора не было нужных слов тогда, нет их и сейчас, кроме тихого бормотания: «Она предпочла бы видеть тебя улыбающимся». Когда становится ясно, что Томми не намерен этого делать, Филза отворачивается от него и пускает лошадь рысью. «Мы вернемся до восхода солнца», — говорит Техно и вскоре присоединяется к императору. Томми смотрит им вслед минуту или две, и в тот момент, когда они выходят за ворота, его грудь скручивается в нечто тугое и паническое: он хочет бежать следом, хочет попросить их остаться, не оставляйте его одного, пожалуйста… Это чувство настолько сильно, что застает Томми врасплох на середине шага, из его горла вырывается раненый звук, прежде чем он подавится и вернет его обратно, стиснув зубы. Ему никто не нужен, император меньше всех. Томми повторяет это в мыслях и под дыхание, пока идет через сады. Чем больше он это повторяет, тем громче, кажется, смеются тени, и он переходит на бег. Томми добегает до оранжереи, бежит так, будто сам Минотавр наступает ему на пятки. Он захлопывает дверь под стук, стук, стук своего сердца. Здесь тени больше не смеются над ним. Солнце проникает в шепчущую воду фонтана; вокруг Томми успокаивающие оттенки синих морфо, желтых фиби и изумрудных ласточкиных хвостов, отдыхающих на своих крыльях в уменьшающемся свете. Он в безопасности. Он в порядке. Густо сглотнув, Томми отстраняется от двери и подходит ближе к фонтану. Там он опускается на колени и устало прижимается щекой к белому мрамору. Озноб, как ударная волна, пробегает по его телу, но холод успокаивает, даже утешает, насколько может быть утешительным что-то неживое. На внутренней стороне кольца фонтана — круг из символов. Их трудно разглядеть из-за бегущей воды, но Томми достаточно раз окунал руку, чтобы представить себе фантомные отпечатки углублений на коже. В детстве он принял эти надписи за какую-то ошибку, допущенную мастером в процессе изготовления, и даже не подумал спросить у матери, значат ли они что-нибудь. Лишь спустя несколько лет он заметил, что форма символов кажется ему похожей на каллиграфию Эндера. Язык Эндера не предназначен для разговора: все звуки на нем низкие и искаженные, словно его создал кто-то с голосовыми связками и слухом, значительно отличающимися от человеческих. Если словари для этого языка и существовали, то они не дошли в целости и сохранности до времен Томми. Его единственной надеждой были древние книги и свитки, которые рассыпались в пыль при одном только неосторожном взгляде на них. И все же он не сдавался, сравнивая тексты друг с другом, пока наконец, кропотливым трудом, извилистые закорючки не превратились в буквы, а затем в слова и целые предложения. Должно быть, в какой-то момент он допустил ошибку. Недостаточно внимательно изучил что-то, потому что не видел ни одного упоминания о символах в существующих записях, а может, они вообще не принадлежали Эндеру. Это должно быть так, иначе это означало бы, что идея Томми, вера, надежда, одержимость — не более чем особо разрушительный случай принятия желаемого за действительное. После более чем года бесплодных поисков перспектива отказаться от разгадки тайны кажется равносильной тому, чтобы позволить ей умереть во второй раз. Нет, — Томми прикусывает язык, снова выпрямляясь, — этого не может быть. Мать оставила для него какое-то послание; если он разгадает эту загадку, то получит ответ на один вопрос, который мучил его все эти годы — почему. Почему сад был отдан именно ему, а не его братьям, почему она скрывала это от остальных членов семьи, почему она должна была оставить его одного, почему он, почему она, почему, почему, почему… Всхлип подползает к его горлу. Томми заглатывает его обратно в клетку своих легких, дергая за корни волос так сильно, что это заставляет его хныкать. Он не собирается плакать — он отказывается позволить себе снова так сломаться. Он уже прошел через это, через заботу о том, что делает его семья, через чувство вины и дюжину других бесполезных чувств, которые сдерживали его все эти годы — но почему же тогда так больно? Томми смотрит на свое отражение в воде, горячие слезы медленно остывают, превращаясь в лед. Когда-то принц оплакивал сломанную руку, содрогался от слез после нескольких слов, сказанных императором в порыве гнева, а теперь Томми с растущим отвращением представляет себе мальчика, сложенного над фонтаном. Его волосы всклокочены, одежда помята и окровавлена. Его челюсть покрыта фиолетовыми синяками, слишком похожими на следы чьих-то пальцев, а в ладони он сжимает какой-то предмет, от которого сердце Томми в одну секунду падает вниз, а в другую — забивается от ярости. Если бы мальчик был настоящим, Томми ударил бы его ногой в живот, не обращая внимания на то, что их глаза совпадают до одного и того же оттенка умирающей синевы, и мрачно рассмеялся бы над изумленным криком его боли. «Ты жалок, — выплевывает Томми в залитое слезами лицо, — а я нет». Я отказываюсь быть таким, — так и осталось невысказанным, обещание и угроза одновременно. Томми обращает свое внимание на розовый цветок. Когда он засовывает два пальца под тусклый бутон, впиваясь ногтями так глубоко, что стебель кровоточит, он чувствует не жалость, а бурлящий гнев. Томми дергает за стебель, и цветок вырывается из почвы вместе с корнями. Он отбрасывает его в сторону и топчет бутон, крутя ногой, пока лепестки не превращаются в ничто. Этого недостаточно; всего лишь маленькая вспышка, задушенная, когда он сам — лесной пожар, дикий, пылающий и мстительный. Томми ищет глазами вокруг, его руки чешутся и дрожат, пока он не видит маленький сарайчик, притулившийся в углу. Металл садовых инструментов резко блестит, когда он подносит их к свету. Томми берет ножницы. Крики и визг сада остаются глухими. Десятки бабочек, потревоженные вечерним отдыхом, в панике разбегаются от Томми. Он не видит этого. Ему все равно, когда он вонзает лопату в землю и уничтожает сорняк вместе с недавно пробившимися ростками орхидей. Томми отказывается повернуться, даже когда тяжелый взгляд колет его шею. Чувство вины, которое было потеряно в ярости, становится настолько сильным, что он слышит его умоляющий голос. Это неправильно. Он обещал заботиться о саде, а вместо этого бабочки разбегаются от него, словно одно его прикосновение может сжечь их в пепел. Как будто они боятся его. Сломав ветку и порезав пальцы о кору, Томми шипит и жмурит глаза. Это не имеет никакого значения. Если бы он не продирался сквозь лианы и не ровнял траву ботинками, то непременно выщипывал бы себе волосы или бился головой об пол, пока не увидел бы звезды. Сад он любит и лелеет, а если обстоятельства того требуют — уничтожает. «Это мое», — бормочет он, пачкая белую рубашку кровью в том месте, где он схватился за нее прямо над своим бешено бьющимся сердцем. «Это мое!» — повторяет он, выпрямляясь. Его голос граничит с криком, осмеливаясь, что кто-то с ним не согласится. Но никто не возражает. Удовлетворенный, Томми снова берет инструмент, и его бешеные движения превращаются в методичный звук «чик-чик-чик». К тому времени, когда Томми заканчивает работу, небо погружается в сумерки, а большая часть сада лежит в руинах. Он снова смотрит на результат своей ярости, его грудь вздымается, пот заливает глаза, а колени подкашиваются от усталости. Он выбрасывает руку вперед, чтобы не удариться лбом о твердую плитку. Его подбородок опускается вниз, волосы, выбившиеся из хвоста, падают на лицо. Порхание становится все громче. Если раньше бабочки были беспокойными, то теперь они превратились в ураган, кружась над головой, кружась вокруг и никогда не задерживаясь на одном месте дольше доли секунды. Узоры на их крыльях — это сотни немигающих глаз, наблюдающих, оценивающих, доводящих его до безумия. Томми отшатывается от них, и вдруг, как проблеск надежды, на его ладони садится ярко-оранжевая бабочка-монарх. Томми сгорбился, свернувшись калачиком, чтобы защитить ее свет от тьмы, отбрасываемой тяжелым облаком. «Мама, что мне делать?» — его голос срывается. Императрица Кристин не отвечает, как не отвечала последние шесть лет. Когда Томми раскрывает ладони, на них оказывается неподвижная и мертвая бабочка. *** В конце концов, случайность приводит его к поиску вина. Один из секретарей императора должен был принести ему пачку писем, чтобы он просмотрел их завтра, но Томми решает сделать это сегодня вечером — что угодно, лишь бы отвлечься от гнетущей тяжести в груди и учащенного сердцебиения. Он не находит писем. Зато на столе лежат три бутылки вина. Две из них были открыты, из них налили по бокалу-другому, но в основном они были полны — непростительная расточительность, зная, насколько дорогими обычно бывают напитки из дворцовых погребов. Томми поджал губы, откинувшись на спинку стула. Он должен найти слугу, чтобы тот запечатал бутылки к ужину, но… Но. Медленно Томми поворачивает голову, чтобы снова посмотреть на стол. Как только его взгляд снова падает на бутылки, луна выглядывает из-за туч, и он не может оторвать взгляд от сияющего стекла, сколько бы он ни жевал губу и ни сворачивал плечи. Это просто… нет. Нет, нет, нет. Ты не можешь, — шипит его внутренний голос. Пить, Тесей, правда? Для тебя это новый уровень. Томми пошатывается назад, полный отвращения за то, что хоть на долю секунды задумался об этом — но один шаг, и его ноги словно приклеиваются к полу. Томми сглатывает густой комок, быстро образующийся в горле. Он знает, как выглядит пьянство: шумные голоса, лица, окрашенные в лихорадочный красный цвет, и люди, смеющиеся над самыми глупыми вещами. Его мутило от того, как легко глупые слова — разрушительные, честные слова — могут сорваться с языка, развязанного алкогольным безумием. Беззаботные, шумные, Томми видел пьяных людей такими, но в то же время… странно свободными. Железный контроль — это все, что делает и ценит в жизни кронпринц. Вино добивается прямо противоположного. Томми учили быть всегда спокойным и собранным, хладнокровным, даже когда его сердце кажется, что оно вот-вот разорвется — выбросить все это в окно в один миг было бы таким мрачно-сладким, удовлетворительным плевком прямо в лицо императору. Когда в последний раз Томми не чувствовал тревоги или беспокойства? Почему он не может хотя бы раз освободиться от тисков контроля и осуждения и позволить себе просто быть? Как под действием заклинания, он обхватывает рукой горлышко бутылки, возится с пробкой, протолкнутой наполовину, и открывает ее. Запах слишком сладок, приторно-сладок, как цветы, рассыпанные над гниющим трупом, но он обещает избавление, недолгое забвение, когда он теряет себя в небытие. И Томми очень этого хочет. Он хочет перестать думать, хочет перестать существовать, перестать вообще что-либо чувствовать. Блаженное небытие шепчет заверения, манит его ближе, проводит пальцами по его волосам, распутывает струны, натянутые между ребрами, как на раме ткацкого станка, пока, наконец, не добирается до сердца — барахтающегося, вздрагивающего и отчаянно пытающегося сохранить жизнь от секунды к секунде. «Ты устал, дитя», — говорит оно. Смерть не должна звучать так ласково. Томми подтаскивает бутылку ближе. Его руки дрожат; темная жидкость плещется и переливается через край, окрашивая его пальцы в пунцовый и липкий цвет. Томми опрокидывает бутылку и позволяет огню влиться в рот, в горло, вниз, туда, где он прожигает живот насквозь, вскипая в обжигающей, рвущей, раздирающей агонии. Слишком быстро, больше, чем он может выдержать, и Томми задыхается, пошатываясь идет вперед, упираясь ладонью в край стола, чтобы сохранить хоть какое-то подобие равновесия; бутылка проскальзывает мимо его пальцев и разбивается о пол. Томми таращит глаза на расширяющуюся кровавую бойню, легкие сжимаются и содрогаются от болезненных спазмов, горло разрывается при каждом мучительном кашле. Тошнотворная сладость ползет вверх из желудка, булькает, бурлит, хочет вырваться и выплюнуть все кусочки кислотного яда и горькой слюны; Томми заставляет их вернуться вниз сквозь прилив мучительных слез. Послевкусие в горле граничит с самым отвратительным чувством, которое он когда-либо знал — он отвратителен, он горит, он тонет, но самое главное — ему нужно еще. Томми хватает вторую бутылку дрожащими руками и с растущим помутнением рассудка. В конце концов, человеку, умирающему от жажды, все равно, чем наполнен живот — водой или ядом. *** Алкоголь начинает действовать быстрее, чем Томми ожидал. Через несколько минут после того, как он сделал первый глоток, давление фиксируется на затылке, в то время как остальная часть головы гудит и гудит от облаков. По крайней мере, ему кажется, что прошло несколько минут — трудно сказать, сколько времени прошло, когда его следующее моргание длится секунду или пять. Бутылка почти пуста. Она была пуста уже некоторое время. Другая бутылка все еще закрыта — но он находит штопор прямо здесь, на столе, и после множества проклятий, пролитой пунцовой крови и нового пореза на мизинце пробка вылетает. Все эти спазмы, извивания и головокружение, должно быть, его желудок пытается протестовать, так как в него начинает вливаться все больше жидкости. Он не пил столько воды за два дня, сколько вина за последние полчаса, может быть, меньше, но Томми не сдается. Он проглатывает все до последней капли и берет бутылку в руки, когда на него накатывает новая волна тошноты. Его отражение — слегка меняющее форму и цвет в зависимости от угла — вдруг кажется очень забавным. Если повернуть бутылку таким образом, то его нос станет неестественно большим, а голова с наклоненным подбородком покажется уменьшенной, а если держать бутылку прямо, чтобы лунный свет омывал его серебристо-серые волосы и придавал живой голубой оттенок глазам, то он будет похож… он точно такой же… Томми вскакивает и швыряет бутылку в стену. Его пальцы соскальзывают, и она ударяется о ковер, издавая звон и лязг, когда она скатывается в то, что осталось от другой, а затем в чей-то ботинок. Томми откидывает голову назад, сдувая прядь волос с лица. Они падают обратно, но он лишь щурится и не обращает на это внимания — не сейчас, когда нечто гораздо более важное трепещет в фокусе с диким огнем в глазах и бледностью, которая не может быть просто блеском, отбрасываемым луной. «Тесей, ты… Ты, блядь, пьян?» О, и этот голос, этот тон — это Уилбур для тебя, определенно. Тот контроль, который Томми держит над собой, тщательно подбирая каждое слово, которое он произносит, все это трескается и тает. На его место приходит злость. Много злости. «Не мог бы ты передать мне эту бутылку, Уил?» — он наклоняет голову под таким углом, что Уилбур выглядит смешным, поэтому он хихикает: «Я хочу разбить ее о твое лицо». Уилбур, который еще мгновение назад выглядел так, будто вот-вот набросится на него и схватит, замирает на месте, и Томми с ясностью человека, наблюдающего за разворачивающейся сценой со стороны, понимает, что ему страшно. «Ты не это имел в виду», — говорит Уилбур, делая неуверенный шаг вперед. Томми неуклюже встает в позу и сжимает руки в кулаки. Его рот растягивается в звериный оскал. «Подойди ближе и увидишь, насколько я сильно блядь это имею ввиду». Момент повисает в воздухе и тянется, кажется, до бесконечности. Томми почти думает, что Уилбур повернет хвост и убежит, как он всегда делает, и готовится преследовать и сыпать оскорблениями ему в спину — но когда мужчина двигается, это происходит в мгновение ока: Всего несколько мгновений назад он стоял прямо перед Томми, а теперь чье-то дыхание ползет по его шее, руки обхватывают его сзади, прижимая его руки к телу. Томми дергается, брыкается, кричит, как десять диких животных одновременно, а когда все остальное оказывается бесполезным, впивается зубами в руку Уилбура. Уилбур кричит, но не отпускает его. Борясь и сражаясь, они врезаются в массивный книжный шкаф. Он опасно откидывается в сторону, едва не похоронив их под тремя сотнями фунтов раскалывающегося дерева и лавинообразно падающих книг. В последний момент Уилбур отбрасывает их с дороги, под их ногами хрустят кусочки стекла, пока они кружатся в бешеном адреналиновом танце. «Черт побери, Тесей, черт возьми, остановись!» Томми продолжает, даже когда отвратительный медный вкус заливает его рот, а зубы скрежещут о кость: «Успокойся, блядь!» Но даже когда мир замедляется и вращается вдвое сильнее, чем должен, в тот момент, когда Уилбур немного ослабляет хватку, Томми вырывается и наносит один точный удар прямо в лицо брата. От силы удара голова Уилбура мотнулась в сторону. Томми отступает, чтобы перевести дыхание, задыхаясь с открытым ртом, и видит, как полное осознание разворачивается от начала до конца: дорожка слез над формирующимся синяком и последний штрих в кровавой слюне, выплюнутой в сторону. Глядя на капли багрового цвета, разбрызганные по костяшкам его все еще поднятого кулака, Томми не улавливает связи между этим и шоком на лице Уилбура. В отличие от крови, все еще хлещущей и стучащей в ушах, его голова внезапно становится жесткой и тихой. Он много раз представлял себе этот момент в своей голове и еще много раз желал его, но никогда не думал, что он будет на самом деле… «Почему?» Уилбур замялся, и сомнения Томми, неохотно складывающиеся в нечто похожее на связность, разлетелись вдребезги. «Почему, блядь, почему, правда?», а затем он бросается вперед, рыча, рыча и вопя: «Ты спрашиваешь меня, почему ты, гребаный ублюдок?!». Уилбур замечает следующие удары и вскидывает руки вверх, скрещивая их, но там, где он блокирует один удар, всегда сыпется еще пять — неуклюжих и незаряженных, но тяжелых от веса отчаянных, злых лет. «Ты разрушил мою жизнь!» кричит Томми. «Ты манипулировал мной, ты унижал меня, ты уничтожал меня снова и снова ради своего больного развлечения…» «Я не…» Уилбур протестует, и Томми хватает его за переднюю часть рубашки. Это выглядело бы комично из-за разницы в росте, если бы Уилбур не звучал так слабо, а Томми не был так чертовски разъярен. «Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю, ты, гребаный кусок дерьма», — шипит он. «Ты хоть представляешь, через что я прошел? Как ты настолько провалился на базовом уровне сострадания, что даже не подумал о том, каково мне было, когда ты ушел?!» Уилбур обхватывает запястье Томми, когда тот застывает. В его глазах сверкают сталь и лед, поразительно знакомые и мрачно подтверждающие — в конце концов, Уилбур тоже сын Филзы. «Тогда скажи мне, — шепчет он, злой и горький, но такой отчаянный, — скажи мне, что вы трое так чертовски упрямо скрываете». Как бы далеко ни убежал Уилбур, он не может изменить тот факт, что он тоже сын Филзы. И как бы Томми ни ненавидел Уилбура, он не может изменить ту же проклятую кровь, которая течет в них, как в братьях. «Это несправедливо — не говори со мной так, будто у тебя есть гребаное право требовать что-либо», — голос Томми срывается, а затем снова разгорается: «Мне пришлось убирать твой гребаный бардак, Уилбур, я занял твое и мамино место в Империи, я склеил семью!». Он вырывает свою руку из хватки Уилбура и отпихивает его, так что они смотрят друг другу в глаза, когда те разрываются. «Но ты ведь ничего об этом не знаешь, верно? Тебя не было здесь, чтобы увидеть, как я умираю, и тебя точно не было здесь, когда я пытался покончить с собой!». В этот момент голос Томми окончательно выдает его, его перемалывает от крика, его горло спазмируется в серию сильных кашлей — громких и гулких в грозовой тишине комнаты, когда он упирается предплечьем в стену для равновесия. И эта тишина — она неправильная, пораженная какой-то необратимой трагедией, хотя между предыдущей секундой и следующей ничего не произошло, кроме того, что Томми хрипит и выплевывает свои легкие. Наконец, сильные толчки его дыхательного горла прекращаются до слабой боли. Томми бросает на Уилбура отрывистый взгляд. С лицом его брата происходит что-то странное. Оно просто… пустое, чего вообще не должно быть. Уилбур — актер с десятью разными масками на лице и еще сотнями готовых на складе, словесник и дирижер своей собственной извращенной театральной пьесы. Уилбур не просто замирает. И тут Томми настигает ужасное осознание того, что он сказал. Он, стоя на багровой сцене, в свете луны, раскрыл один из величайших секретов тому, кто никогда не должен был заглядывать за кулисы. Томми хочет блевануть. «Тесей». Томми видит, как тяжело Уилбуру произнести это имя; как оно разрывает его легкие, как кровоточащий вдох, сделанный на глубине пятидесяти футов под водой. «Тесей, — повторяет он, и во второй раз это не кажется менее болезненным, только более отчаянным, — Скажи мне, что это неправда. Это не может… Это чертовски больной способ шутить, не шути так. Тесей?» Его голос граничит с истерикой, внезапно срываясь на крик, похожий на треск гитарной струны. «Пожалуйста.» Но Томми не пускается во все тяжкие, не пытается выведать секрет и запереть его за железными замками на веки вечные — с чего бы ему оказывать Уилбуру такую милость, если Уилбур его не пощадил? Он даже молчит некоторое время, отрезвленный, хотя бы немного, тяжестью слов, которые он только что обронил. «Я думаю об этом почти каждый день». Его голос звучит так тихо, что Томми почти слышит, как забивают последний гвоздь в гроб Уилбура. Он не думал, что можно увидеть, как человек ломается, словно кусок гниющего дерева, но это самое близкое, что он может описать, что происходит дальше — Уилбур трескается. Маленькие вмятины на корпусе инструмента сплетаются в единое бездонное ущелье, и вдруг все это обрывается в центре в стаккато взрывов, криков и увядающей смерти — и по какой-то неразборчивой причине центром всей этой ужасной композиции становится Томми. Три года назад Уилбур вернулся другим человеком, и он любил другого Тесея — доброго, наивного, легко манипулируемого мальчика — все то, чем новый он решительно не был. Томми знает, что его презирают, знает, что его ненавидят, и его это устраивает, потому что это отвлекает его от мысли, что может быть что-то другое. Ни один человек не выглядел бы таким хрупким, услышав, что его враг находится на грани смерти, и уж тем более не испугался бы, узнав, что он сам этого хочет. Томми знает эгоистичную натуру Уилбура. Уилбур не стал бы выглядеть таким чертовски страдающим за того, кто ему безразличен, за того, кого даже после всего, после всех этих лет, он не воспринимал как брата. «Все это время… я не замечал… Фил и Техно, они не…?» Томми поднимает голову, последние крупицы угасающей горечи скатываются на языке в одну каплю яда. «Я нес это бремя один в течение трех лет, Уилбур». Его дыхание сбивается, с привкусом вина и цветочной кислоты, а по щекам текут горячие слезы, непрошеные и неконтролируемые. Томми яростно вытирает их, но они продолжают прибывать, словно в каком-то, казалось бы, безграничном хранилище наконец-то закончилось место. «Потому что ты…», — задыхается он и срывается на крик, громкость которого тут же падает, — «Ты!.. прогнал единственного человека, который знал, что произошло». Глаза Уилбура расширяются, и в них зарождается что-то помимо чистого ужаса. «Квакити…» «Это причина, по которой я жив», — закончил за него Томми. «И если слово «брат» когда-либо имело для тебя значение, ты унесешь этот разговор с собой в могилу». Он качается на ногах, спотыкается о груду книг и едва не врезается в стену. «Тесей, ты не можешь вот так просто уйти…» Уилбур бросается его ловить — Томми уворачивается и обнажает окровавленные зубы. «Не трогай меня, мать твою!» — кричит он, уже не с таким пылом, как раньше, — в лучшем случае это звучит ожесточенно, в худшем — испуганно, — но ему удается отвести Уилбура. «Ты сделал достаточно, — кричит он, — теперь оставь меня в покое». Но Уилбур не двигается — Томми не уверен, что в этот момент он способен на что-то, кроме как тонуть в последствиях ужасающих осознаний, обрушивающихся на него все разом. Томми опускает голову, вслепую нащупывает ручку и выбрасывается из дверей. *** Томми приходит в себя, уткнувшись головой в какие-то кусты, а из его рта вырывается фонтан: желчь, вино и хрен знает что еще, прожигающие лавой дорожку по его внутренностям и выплескивающиеся наружу, наружу, наружу. Он едва не теряет сознание от нехватки воздуха, когда волна наконец заканчивается, и он падает рядом с лужей собственной рвоты, задыхаясь, как выброшенная на берег рыба, сворачиваясь в клубок в слабой попытке унять послеударную боль в животе. Это так больно. Как будто кто-то ударил его головой о камень, а затем киркой вспорол ему внутренности, боль пронзила и нервы зажглись даже в дальних частях тела. Ворчание Томми перешло в хныканье, он уткнулся лицом в холодную землю и траву, пытаясь вспомнить, как он вообще оказался в саду. Последнее, что он может вспомнить, это то, что он пил в одиночестве. Потом был Уилбур, они кричали, и, и они начали драться, и где-то была вспышка красного и зеленого… Томми успевает додумать эту мысль до половины, прежде чем его охватывает новая волна агонии, и его рвет на части. Само усилие поднять спину заставляет его дрожать и изнемогать, и он падает, его голова откидывается в сторону, и он захлебывается рвотными массами. В нем уже ничего не осталось, он просто плюется кислотой и слюной, и это… это, блядь, кровь? Пахнет кровью. Томми чувствует себя больным. Если ему снова понадобится рвота, он не уверен, что у него хватит сил перевернуться и не задохнуться. Даже лежа в таком положении, мир не перестает вращаться, крутиться, вертеться и совершать тысячу различных движений, которые он слишком измучен, чтобы определить. Измотан — вот правильное слово. Томми был измотан и не хотел больше быть таким, вот только вино это не исправило. Оно привело его туда, где он сейчас находится, вываливая свои кишки наружу. Снова. Раз — случайность, два — закономерность, три — правило. Возможно, в случае Томми третьего не будет — это может убить его. Он может умереть. Он может умереть в одиночестве. «Квакити», — хрипит он, слезы наворачиваются на глаза, — «Ники, Туббо, Техно…». Он растворяется в бурлящей череде имен, произнося каждое из них как молитву. Может быть, если он будет взывать к одному человеку с достаточным отчаянием, он почувствует, что что-то не так, и придет искать его. Но стоит ли оно того? Жить с осознанием того, что кто-то видел его смертельно уязвимым, видел его в таком жалком состоянии — не лучше ли ему просто умереть сейчас и никогда не увидеть, какое разочарование и презрение будет на лицах столь дорогих ему людей? Томми затыкает рот рукой, но не может полностью подавить свои рыдания. Он просто… просто чертовски боится, что все так и будет. Глупо, по-дурацки, непреднамеренно. Томми моргает, и звезды снова моргают, и он находит Северную звезду, прямо над головой, сияющую одновременно и тусклее, и ярче всех. Ему нужен его брат. Ему нужен… «Дрим», — шепчет Томми. «Дрим, помоги». Рядом шуршит трава, словно кто-то быстро идет в его сторону. И, затем, как чудо, «Тес?». Томми едва не всхлипывает. «Дрим». Нет, слишком тихо, так он никогда не найдет Томми. «Дрим, я здесь!». Кто-то падает рядом с ним на колени, и рука проскальзывает под лопатками. Тепло и нежность почти заставляют Томми снова разрыдаться. «Тес! Что ты… что случилось?» Дрим выглядит испуганным, но в то же время испытывает огромное облегчение. Это не идет ни в какое сравнение с тяжестью страха, падающего с живота Томми, когда его поднимают и прижимают к чьей-то груди. Его руки вцепились в рубашку Дрима, цепляясь за нее, как падающий человек в поисках спасения. «Я не могу…» Томми задыхается: «Дрим, я ничего не помню. Я не помню…» И тут его снова тошнит, но на этот раз кто-то держит его, когда он захлебывается, убирая волосы с лица и смахивая потные локоны с глаз, когда он заваливается назад в объятиях мужчины. «Шшшш». В голосе Дрима слышны высокие нотки. «Тес, Тес, Тесей — пожалуйста. Просто продолжай дышать, хорошо? Продолжай дышать — черт, я с тобой». «Дрим, — кричит Томми, моргая сквозь мутный туман в глазах. «Это больно». «Я знаю», — бормочет Дрим, потирая рукой спину Томми. «Я знаю, знаю, и мне очень жаль, но все будет хорошо. С тобой все будет хорошо, я, блядь, клянусь, слышишь?». Кто-то свистит рядом. «Пацан, блядь, в хлам». Голос Сапнапа. «Заткнись и иди сюда», — в голосе Дрима звучит ярость, но она направлена не на него. «Нам нужно доставить его к врачу». Томми извивается в руках Дрима, чувство предательства дает ему энергию для борьбы. «Нет, ты не можешь», — кричит он. Дрим кладет одну руку на щеку Томми, поднимает его лицо, чтобы заглянуть ему в глаза. «Это… это важно. Ты мог напиться до отравления… Ты ел что-нибудь перед тем, как…?» Томми вспомнил быстрый ужин, который он съел вчера после охоты. Это было более двадцати часов назад. Он качает головой. «Ни-никаких лекарей», — повторяет он. «Они узнают — и тогда Император узнает, и тогда я…» Томми собирает все свои силы, чтобы выпрямиться и посмотреть прямо в глаза Дриму. «Черт возьми, послушай. Если ты позовешь кого-нибудь, я тебе этого не прощу. Я… я больше никогда не посмотрю тебе в лицо, понял?» «Тес…» Выражение лица Дрима меняется на нерешительное, но когда Томми рушится вперед, ударяясь лбом о грудь мужчины, он осторожно обхватывает его руками, давая понять, что боится отпустить. «Помогите, — хнычет Томми. «Пожалуйста. Только ты». «Проклятье», — ругается Дрим. «Сапнап, мне понадобится твоя помощь». *** Томми мог потерять сознание один или два раза по пути. Каждый раз, когда он всплывает к сознанию, он полон боли и замешательства; есть голоса, которые шепчут заверения, пока контроль снова не ускользает из его пальцев. Когда к Томми возвращается некое подобие сознания, он лежит на полу среди моря подушек. Он лежит на боку, колени согнуты и подтянуты к животу. Чьи-то пальцы расчесывают его волосы. Ощущения приятные, Томми почти хочет просто лежать и парить еще, но тут до него доходит, нахмурившись и скорчив гримасу, что это не то, что просто происходит с ним. «Где…» Томми пытается поднять голову, но чья-то теплая рука толкает его обратно вниз. «Биг Кью?» — бормочет он. «Дрим», — поправляет человек терпеливым тоном, который заставляет Томми подумать, что он делает это не в первый раз. «Ты в порядке, Тес. Мы в моей комнате. Помнишь?» Томми не помнит, но все равно опускает подбородок в слабой имитации кивка. «Как ты думаешь, ты можешь попробовать выпить немного воды прямо сейчас?» Томми издает неопределенный звук. Рука в его волосах исчезает, и прежде чем он успевает оплакать потерю, его поднимают в сидячее положение, прислонив спиной к чему-то твердому и теплому. Головная боль Томми, до этого таившаяся где-то на заднем плане, бьет прямо в середину его черепа. Он стонет. «Я знаю, это отстой», — Томми думает, что это великое, мать его, преуменьшение, — «Но тебе действительно нужно выпить». В горле действительно пересохло, каждый вдох будоражит разорванные сырые стены. Томми моргает, и в поле его зрения появляется другой человек — Сапнап, услужливо подсказывает разум, — со стаканом, полным воды. Он садится, скрестив ноги, и передает стакан Дриму, который подносит его к губам Томми и помогает ему наклониться вперед. На языке вода кажется небесно прохладной. Глотать больно, но Томми почти не замечает этого, так как вцепляется в стакан, обхватывая его слабыми руками. «Медленно», — говорит Дрим. Томми изо всех сил старается выполнить команду, но все равно в итоге заглатывает слишком много за слишком малое время — он захлебывается, и тут же его охватывает волна тошноты. Две группы рук двигают Томми по отработанной схеме: есть ведро, в которое он выплевывает воду, есть платок, предлагаемый в его дрожащие руки. Они пытаются заставить его снова пить, но ему удается сделать не более нескольких глотков, прежде чем он с хныканьем отстраняется. Он дрожит, он понимает. Все вокруг слишком горячее и слишком холодное одновременно, и пот покрывает заднюю часть его рубашки. Дрим замечает это и хмурится; пытаясь проверить пульс на запястье Томми, он достает откуда-то одеяло и накидывает его на его плечи. Движение нежное, заботливое. Еще одна вещь, которая не случается с Томми, например, никогда. Может быть, он все еще спит, у него галлюцинации — да, так и должно быть, потому что, когда Томми прижимается ближе к Дриму, старший принц обхватывает его рукой и позволяет этому случиться. Все это не по-настоящему, так что Томми может наслаждаться этим. Хотя он все еще чувствует себя дерьмово. «Как долго я был в отключке?» Томми разжимает губы. Сапнап и Дрим переглянулись. «Эх, семь часов, плюс-минус», — отвечает рыцарь. «Довольно удачно, учитывая все обстоятельства. Если ты планируешь снова напиться, позволь мне присоединиться». Сапнап добавляет, наполовину сочувствуя, наполовину подшучивая, когда Томми жмурит глаза и погружается в невидимую борьбу с головной болью. «Я займусь ликвидацией последствий и донесу твою пьяную задницу до сна». «Следующего раза не будет…» Голос Дрима набирает высоту, и он бросает на Сапнапа акулий взгляд: «Да что с тобой такое?». «Слишком заботливый?» Сапнап ворчит и поворачивается к Томми. «Посмотри, что ты с ним сделал, парень. Он больше не может даже шутить». Томми недоумевает, в чем именно он виноват, но все же улыбается. Дрим застывает и немного крепче прижимает его к себе. «Это не шутка», — огрызается он. «Он мог остаться один из-за этого. Он мог, блядь, умереть!» Дрим повышает голос, но он пролетает над Томми, не обращая внимания — вместо этого он сосредотачивается на тенях, прячущихся под его глазами. Не остается незамеченным и то, как Дрим потирает переносицу, похоже, в отчаянии, чтобы подавить зевок. Он устал, смутно осознает Томми. Не в том смысле, что устал за много лет, от которого ты кажешься стариком, а так, словно что-то заставляло его бодрствовать и бегать гораздо дольше, чем обычно. И тут Томми осенило, что он и есть это что-то, если судить по тому, что он находится в комнате Дрима, в его объятиях. «Что, ты беспокоился обо мне, Дрим?» дразняще бормочет Томми, поглядывая на Дрима одним глазом и ожидая в ответ яростного отрицания или саркастического замечания. Дрим, однако, сжимает губы и глубоко вдыхает. «Ты потерял сознание в саду, Тес, один и весь в крови. Почему я не должен был беспокоиться?» Он говорит терпеливо, и это сбивает Томми с толку. «Никто другой не стал бы», — пожимает он плечами и смотрит в сторону. Должно быть, он сказал что-то не то, потому что Дрим выглядит так, будто одно неверное движение или слово может заставить его взорваться, или ударить кого-то ножом, или и то и другое, но в противоположной последовательности. Томми приходит в голову, что он никогда не видел Дрима в гневе — максимум слегка взволнованным — и даже не знает, что сказать, чтобы успокоить его. К счастью, Сапнап вступает в игру первым. «Эй, Дрим, ты помнишь тот раз, когда мы ходили на пляж вместе с твоими братьями и сестрами?» — бесстрастно спрашивает он, наклоняясь вперед и опираясь локтями на бедра. «Конечно, помню». Напряжение как будто исчезает из рук Дрима, его грудь наполняется искрами тихого смеха. «Мы поспорили, кто сможет нырнуть с самого высокого обрыва… Ты струсил, я обманул, победил Фулиш, и мы закопали его в песок и оставили там на час». Томми представляет себе могучего короля Эсемпи, застрявшего по шею в песке и умоляющего Дрима вернуться и выкопать его. «Это подло», — проворчал он себе под нос. «Нет, это было смешно», — настаивает Дрим. «У тебя смешное лицо». И это так, хотя, возможно, потому, что Томми смотрит на него снизу и видит в основном подбородок Дрима, затененный начинающейся легкой щетиной. Он утыкается головой в плечо мужчины и добавляет: «А теперь иди и умри». Дрим заправляет прядь волос Томми за ухо. «Конечно, Тес», — хмыкает он, забавляясь. «И ты тоже уродливый», — продолжает Томми со страстью, его язык теперь бегает на свободе. «Типа действительно очень уродливый. Держу пари, ты носишь эту свою маску, потому что не хочешь отпугивать детей. У тебя хоть одна девица есть, Дрим-и?». Кронпринц брызжет слюной, а Сапнап за его спиной одаривает Томми одобрительной ухмылкой. «Ну, у него есть Гоги…» Дрим прячет лицо в ладонях с возмущенным стоном. «Я вас обоих сейчас задушу». Сапнап подмигивает Томми, прочищает горло и спрашивает: «Эй, Тесей, кто лучше, я или Дрим?». Видя, как с надеждой сверкают глаза Дрима, когда он смотрит вверх, Томми видит только один приемлемый ответ. «Сапнап», — заявляет он без запинки. «Что?» «Слышишь, Дрим?» Сапнап скользит рукой по плечам Томми, подзывая его ближе. «Я — любимчик парнишки». Дрим хмурится и холодно смотрит на своего рыцаря. «Сапнап, почему бы тебе не выйти на минутку?» — говорит он. «Я слышу, как стражник Тесея вышагивает за много миль отсюда. Дай ему знать, что с его кронпринцем все в порядке, прежде чем он ворвется через двери». Сапнап нехотя поднимается на ноги. «Напористый ублюдок», — услышали они его ворчание, прежде чем он вышел. Томми использует эту возможность, чтобы окинуть взглядом окружающую обстановку. Они не соврали, это, конечно же, комната Дрима, и Томми сидит на кровати, окруженный со всех сторон подушками и одеялами, спиной частично опираясь на изголовье. За окном темно, такая глубокая ночь, какая бывает перед закатом, и Томми очень хочет заснуть и проснуться снова в мире, который имеет смысл. В какой-то момент рука Дрима обвивается вокруг его руки, сначала едва заметное давление, но постепенно перерастающее в тесные, почти отчаянные тиски. Томми терпит это до тех пор, пока его пальцы не начинают чувствовать, что они могут сломаться. «Дрим, — бормочет он, — ты сжимаешь мою руку». Дрим мгновенно отпускает его, и он выглядит виноватым. «Прости, прости. Я просто…» «Плохое воспоминание?» Дрим смещается и издает усталый вздох. «Можно сказать и так». Томми наклоняется ближе с вопросительным гулом. «Я не собираюсь обременять тебя своими разговорами», — Дрим пригвоздил его взглядом. «Ты едва в сознании, Тес». «Я в полном соз-на-нии и чувствую себя дерьмово. По крайней мере, твои разговоры дают мне повод сосредоточиться. Например… каким ты был в детстве?». «Трудным», — говорит Дрим после некоторого раздумья. «Я был проблемным ребенком, постоянно убегал и ввязывался в неприятности. Моей семье приходилось постоянно находиться в движении, чтобы избежать людей короля Шлатта, и никогда не задерживаться на одном месте слишком долго. Мне это не нравилось, и я ясно давал это понять всем вокруг». «Что изменилось?» спрашивает Томми. «Однажды родители разбудили меня посреди ночи. Возле нашего дома были люди… Мама отдала нашу новорожденную сестренку Фулишу и сказала, чтобы мы бежали. Мне было восемь, ему едва исполнилось пятнадцать, никто из нас не знал, что происходит, куда мы бежим, только то, что там, где он оставил наших родителей, был огонь, крики и смерть». Дым и огонь, кажется, клубятся в глазах Дрима; Томми слушает, чувствуя вину за свой интерес. О королевской семье Эсемпи известно не так уж много, особенно о тех ранних годах, когда мятежная принцесса Каролина свергла своего брата-тирана и стала королевой. Воспоминания — это истории о слабостях и сильных сторонах человека — именно таким Дрим сейчас себя создавал. Слабым, уязвимым, человеком. Томми это в равной степени насторожило и очаровало. «Остров горел до рассвета, и пока мы прятались в темноте пещеры, я только и думал: вот оно. Теперь здесь только мы. И по какой-то причине, помимо того, что это осознание было ужасным само по себе, я почувствовал, как мой брат был напуган тем, что ему придется растить двоих детей в одиночку в стране, которая хочет видеть наши головы на шипах. Более того… он смирился с этой возможностью. И это… это что-то изменило в нас обоих, и это что-то не изменилось даже тогда, когда наступило утро и наша мать вышла одна из все еще тлеющего леса». «Ты чувствовал себя беспомощным», — говорит Томми. «И с тех пор я не могу выносить это чувство», — признается Дрим, откидывая голову назад, чтобы прислониться к изголовью кровати. «Оно выводит меня из себя, когда я не полностью контролирую ситуацию, толкает на необдуманные решения там, где обычно я тщательно обдумываю каждое. Есть один вопрос, который не дает мне покоя с того разговора у реки… Что ты имел в виду, когда сказал: «Вот для чего я нужен»?». Томми ерзает на месте, внезапно напрягаясь, но вопреки собственным ожиданиям и годам, когда он нащупывал края этой темы — он обдумывает ее. Возможно, это эффект от слов Дрима, инстинктивное желание ответить взаимностью на его доверие — в кои-то веки ему хочется потянуть за ниточку тугого узла, дать ему распутаться и посмотреть, что он собирается вязать. «Можешь не отвечать», — говорит Дрим, чувствуя его нерешительность. Томми качает головой. «Я скажу, если ты готов слушать», — говорит он, и это похоже на правду, но когда Дрим кивает, он все равно делает глубокий вдох, чтобы подстраховаться. «Будучи самым младшим среди отпрысков Императора, на меня не оказывалось такого давления, как на моих старших братьев», — говорит он. Каждое слово кажется ему пыткой, но он справляется, и Дрим выглядит гордым. «Мне не нужно было быть таким амбициозным и умным, как Уилбур, или сильным и дисциплинированным, как Техно. Моя роль заключалась в том, чтобы просто делать людей счастливыми, заставлять их улыбаться, делать глупые вещи, чтобы они могли забыть о своих заботах и просто смеяться… и до поры до времени этого было достаточно. Меня было просто достаточно, пока я не перестал быть таковым». «Когда императрица скончалась, я впервые увидел, как мой отец плачет», — говорит он после минуты мрачного молчания. «И это было такое страшное осознание, знаешь, что твои родители не такие уж несокрушимые и непоколебимые, как ты думаешь. Как будто гора обрушилась, земля и небо поменялись местами… мы все рушились, а я беспомощно наблюдал, потому что впервые смешные или добрые слова не помогли». Томми прижимает колени к груди, подсознательно желая сделать себя меньше. Эту часть всегда труднее всего продумать — его горло сжимается все сильнее, слова грозят захлебнуться в барьере нерешительности и страха. Безмолвно рука Дрима сжимает его плечо, напоминая, что я здесь, ты не одинок в этом. «Думаю, в глубине души я чувствовал, что Уилбур не ушел», — продолжает Томми, теперь уже гораздо тише, но слова вылетают из его рта с вновь обретенным чувством срочности: если он остановится сейчас, он не сможет заставить себя говорить об этом снова. «И я знал, как сильно он ненавидел свое положение… И я подумал, что если я стану кронпринцем, то, конечно, этого будет достаточно, чтобы он вернулся. Уилбур был бы дома, Техно не чувствовал бы себя чертовски виноватым каждый раз, когда смотрел на меня, и… и мой отец увидел бы, что у него все еще осталась семья». Грудь Томми болезненно вздымается, но он больше не может проливать слезы, не за это. «Я… я подумал, что если я возьму всю боль, все тяготы, все страдания на себя — тогда они все наконец-то будут счастливы». И так оно и есть. Здесь нет великих историй об альтруистической решимости, чувства огромной ответственности за миллионы людей, находящихся под опекой императорского трона, только тяжелая корона и мальчик, готовый на все ради тех, кого он любит, даже если это означает отказ от всего, что сделало его Томми. Дрим продолжает смотреть вдаль. Его взгляд кажется тяжелым, а мысли плывут невидимым потоком, словно он решает головоломку, и конечная картина получается совсем не такой, как он ожидал. «Ты все еще заботишься о них, не так ли?» бормочет Дрим. Томми смачно смеется, потому что иначе от давления на сердце оно могло бы разорваться. «Всем, что есть в этом мире, жалею ли я об этом». Потому что когда Томми отдал им все, когда в нем не осталось ничего неизменного и нерушимого ради них — его семья повернулась и выбрала Ранбу. «Теперь ты должен быть разочарован», — говорит Томми Дриму. «Я не история о таланте и амбициях, об уверенности и решительности. Просто наивный глупый ребенок, который загадал желание на падающую звезду и не понял, что смотрит в свое отражение.» Дрим качает головой. «Бескорыстный», — говорит он. «Никогда не был глупым, или наивным, или кем там еще тебя заставили считать». «Кто я, если не дурак, если люблю людей, которые причинили мне больше всего боли?» спрашивает Томми, но его сердце замирает. Никто еще не называл его бескорыстным, особенно с такой грустью и пониманием в глазах. Это неправда, но все равно тепло. «Человек», — говорит Дрим. Он говорит так, словно это трагедия. Окно, закрытое недостаточно плотно, распахивается под напором ветра. Холодный воздух задувает все свечи; лунный свет пробивается внутрь, как серебряный меч, рассекающий тьму пополам. Дрим поворачивается, чтобы заслонить Томми, движение настолько быстрое, что не может быть ничем иным, кроме как инстинктивным. Невольно Томми закрывает глаза, ожидая, что все исчезнет — понимание, тепло, Дрим. Он открывает глаза. Дрим все еще здесь, и он смотрит на Томми с беспокойством. Настоящее беспокойство, потому что все это реально, и вдруг Томми совсем ничего не понимает. «Мне… мне нужно в туалет». Внезапно он пытается встать — неудачно, и чуть не падает с кровати. К счастью, Дрим ловит его и помогает доковылять до двери в ванную. «Подожди», — говорит Дрим, берет с кровати кусок ткани и сует его Томми в руки. «Тебе нужно переодеться. Позови меня, если тебе понадобится помощь, хорошо?». Томми резко кивает и соглашается, хотя бы для того, чтобы быстрее закрыть дверь. Как только между ними возникает стена, его сердце начинает колотиться о ребра в полную силу. Томми механически проделывает все действия: умывает лицо холодной водой, оставленной в тазике, сдирает грязную одежду — все это мучительно медленно и осторожно, чтобы не вызвать новую волну головной боли, бьющей по черепу. Одежда, которую дал ему Дрим, оказалась длинной туникой, свободно сидящей на заметно похудевшем Томми, и парой штанов со шнуровкой на талии и лодыжках — все это мягкие ткани, предназначенные для уюта в собственном доме. Одежда Дрима пахнет морем — не той слабой имитацией, которую Томми удается выдумать с помощью масел и солевых ванн, а настоящим запахом пенящихся берегов и утреннего бриза. У него мелькает мысль снова надеть свою старую одежду и вылезти в окно — но в ванной нет окон, так что этот план не удается осуществить. Хочет ли Томми встретиться с Дримом сейчас? Нет, никогда. И, возможно, он слишком сильно об этом думает, или просто движется слишком резко, потому что по пути к двери он спотыкается. «Тес, ты в порядке?!» расстроенный голос Дрима доносится до Томми, который лежит на полу, закрыв лицо руками, сложив свое карточное тело в сидячее положение. «Нет», — честно отвечает Томми. Его голос звенит от эмоций, которым он не знает ни названий, ни определений — Дрим знает, и вместо того, чтобы ворваться, молчит и ждет, пока он заговорит первым. Томми прижимается спиной к двери и слышит, как Дрим делает то же самое с другой стороны. Некоторое время они сидят и слушают звук собственного дыхания. «Дрим, — говорит Томми, — мне кажется, я схожу с ума». Он смотрит на свои руки, на ладонь, которую, как ему помнится, он порезал о ветку в тот день. Там не осталось даже следа раны, только омертвевшая кожа и свернувшаяся кровь, которая легко отслаивается, когда он проводит по ней ногтем — то же самое с порезами и синяками, которые он получил вчера на охоте. Все просто исчезло. «Что заставляет тебя так говорить?» спрашивает Дрим. Все, думает Томми, но останавливается на том, что сейчас беспокоит его больше всего. «Ты остался», — говорит он. Дрим видел его, его слабости, его уязвимость, и по какой-то извращенной жестокой причине — Томми все еще здесь. В комнате Дрима, одетый в его одежду, уже тоскующий по теплу и уюту разговора, который произошел между ними несколько минут назад. Хочет, так эгоистично и нуждаясь в том, чтобы это продолжалось. Но так не бывает. Всегда есть что-то более важное, чем он, всегда есть кто-то, кого легче любить, и голая правда в том, что люди никогда не готовы изменить свой удобный образ жизни, никогда ради Томми. И не то чтобы у него были какие-то права требовать этого. Принц прежде сын, прежде друг, прежде человек. «Ты можешь оказать мне услугу, Дрим?» спрашивает Томми. «У меня такое чувство, что мне это не понравится», — говорит Дрим. Это не внешнее «нет», и Томми крепко держится за эту надежду. «Давай представим, что ничего этого не было», — говорит он. «Забудем все, что мы говорили, и никогда не будем упоминать об этом вслух. Я вернусь в свои покои, возьму себя в руки, и завтра мы вернемся к тому, что было раньше. И когда я неизбежно снова рассыплюсь — ты будешь смотреть в сторону и делать вид, что не видишь этого». «Ты опять замыкаешься». Дрим волнуется. Беспокоится за него. Одна часть Томми хочет насладиться этим фактом, а другая просто чувствует себя виноватой. «Так будет лучше для нас обоих», — говорит Томми. «Когда ты поймешь, насколько я прогнил и сломался, ты больше не захочешь меня. Меня будет слишком много или недостаточно, или моих проблем будет слишком много — и ты уйдешь». Затылок Томми тихо стукается о дверь. «Это может убить меня, я думаю». «Тес…» «Поклянись в этом», — говорит Томми. Молчание со стороны Дрима настолько долгое, что Томми начинает сомневаться, говорил ли он вообще что-нибудь. «Я клянусь», — наконец говорит Дрим, его голос густой от волнения, — «своим титулом и своей жизнью, что ты никогда не будешь мне безразличен». Настала очередь Томми пересохнуть во рту и затрепетать от страха. Он поворачивается лицом к двери, упираясь в нее головой и обеими руками, и представляет, что Дрим делает то же самое. «Ты не можешь быть в этом уверен». «Но я уверен», — подчеркивает Дрим. «Я не могу лгать, поэтому я не лгу, когда говорю, что никогда не буду думать, что ты слишком много для меня. Ты не объект, который можно использовать и выбросить, когда он больше не нужен — ты мой друг, Тес». Дрим делает паузу, и его следующие слова произносятся хрупко, нежно, словно это самый ценный из подарков: «Мой брат». Проходит некоторое время, прежде чем Томми понимает, что он все правильно расслышал. Еще больше времени требуется для того, чтобы он смог говорить. «Что?» Томми спрашивает, или ему кажется, что спрашивает. Возможно, вместо этого он прохрипел. «Я знаю», — легко смеется Дрим, как будто он не перевернул весь мир Томми одним словом. «Мне потребовалось время, чтобы понять это, но я уже давно воспринимаю тебя как своего младшего брата». Томми вскочил на ноги раньше, чем успел подумать, рванул дверь и сжал руки в кулаки. «Нет, не можешь», — говорит он яростно, — «не можешь». Эмоции, сначала оцепеневшие, разгораются до раскаленного гнева: ведь это наверняка какая-то жестокая шутка, обман, готовящееся предательство. Дрим поднимается на ноги, но даже когда он стоит там, немного неловко улыбаясь, слегка покачиваясь взад-вперед на ногах, в его лице нет ни следа неискренности или сомнения. Только руки, раскинутые в предложении обнять Томми, ждут его. Вода или яд? Разве это имеет значение? Брат, Дрим сказал, и он это имел в виду. И Томми снова плачет, и кажется, что это все, на что он сейчас способен, но впервые слезы свободно текут по его лицу, и он не пытается их сдержать. Он делает шаг вперед, шаткий и нерешительный, давая Дриму последний шанс — возможно, умоляя его — взять свои слова обратно и оттолкнуть Томми, пока его привязанность не стала бременем. Но Дрим ловит Томми, когда тот переваливается через порог, и подхватывает его под подбородок. «Тес, я люблю тебя», — шепчет он. «Я буду говорить это каждый день, если придется, каждую минуту каждого часа, пока ты не поверишь, что это правда». Он крепче обнимает Томми, притягивая его к себе, положив руку ему на затылок. «Доверься мне и позволь себе быть любимым». Протест замирает в горле Томми, внезапно становясь слишком слабым и незначительным по сравнению с яростной честностью, пылающей в глазах Дрима. Он позволяет своему подбородку опуститься, упираясь лбом в ключицу Дрима. «Я не знаю как», — признается Томми тихим, хрупким шепотом. И это то, что по-настоящему разбивает его: осознание того, что даже когда кто-то хочет любить его, он не знает, как справиться с этим чувством — большим, чем море, большим, чем ночное небо, и более ценным, чем сам мир. Перед лицом чего-то столь грандиозного и незнакомого Томми — корабль, дрейфующий без якоря и цели, но, возможно, это нормально, потому что когда Дрим обнимает его крепче и говорит: «Мы разберемся во всем вместе», это звучит как обещание. За тонированными стеклами небо становится светлее. Долгая ночь подошла к концу, и солнце начинает подниматься.