Butterfly Reign

Похмелье — это невесело, обнаруживает Томми, и его первоначальная тошнота и головная боль были лишь началом длинного списка последствий. Он не отходит от Дрима до позднего вечера, и когда старший принц будит его, Томми ворчит, чтобы показать, что он все еще жив, несмотря на то, что его тело не хочет этого. «Первое похмелье малыша», — ворчит Сапнап, оставленный присматривать за ним, пока Дрим хватает что-то из другой комнаты. Томми буравит его убийственным взглядом, Сапнап усмехается, сидя на диване, прекрасно понимая, что в данный момент Томми не в силах сделать ничего, кроме как выплевывать пустые угрозы и обнажать зубы. Вот урод, думает Томми. «Ты — мудак», — говорит он Сапнапу, отталкивая его, и получает в ответ еще одну самодовольную ухмылку. Дрим возвращается в комнату с другим кувшином воды. «Тебе придется потерпеть», — говорит он Томми, наполняя стакан, потирая узоры на его спине, пока он глотает до последней капли. «Первый раз — самый худший, а ты превысил свой лимит». «Есть лимит?» спрашивает Томми, а затем со стоном замирает, когда малейшее движение посылает еще один разряд боли через его череп. «Нет, не отвечай», — говорит он, сжимая веки. «Я больше никогда не буду заниматься этим дерьмом». «Все так говорят», — говорит Сапнап. «Но вчера это казалось хорошим решением, не так ли? Настолько, что ты выхлебал, наверное, две бутылки вина?» Томми издает еще один звук в знак своего крайнего страдания. Он снова опускается на подушки, веки смыкаются. Рука Дрима обхватывает его так, как он раньше видел только с Сапнапом — и это такой непринужденный, уверенный жест, что он пробивает брешь в груди Томми — тоскующего, требующего, пожирающего каждую крошку внимания и жаждущего большего. И дело в том, что Дрим так легко сдается. На каждый каприз его беспокойной души, на каждое недоверие и вопрос, прозвучавший в полубредовом состоянии, он отвечает сжатием руки и постоянным заверением в присутствии другого. Томми прижимается головой к подбородку Дрима, греясь в тепле и ощущая, что его хотят, что он нужен, — чувство, которое вызывает более сильное привыкание, чем любое вино. Если Томми — планета, то Дрим стал его солнцем, новой звездой в центре его разрушенной вселенной. Возможно, это слишком сильное слово, чтобы произносить его так скоро, но именно такой он всегда знал любовь. Громкая, абсолютная, такая интенсивная, что иногда обжигает. Вскоре приходит слуга с посудой, чтобы заполнить стол в гостиной. Один взгляд на еду вызывает тошноту и заставляет Томми бурчать в животе, но когда Дрим предлагает ему кусок хлеба с маслом, он берет его и начинает грызть уголок, запивая лимонным чаем, чтобы смягчить затвердевшую корку. Сапнап и Дрим болтают ни о чем, изредка бросая друг другу виноградину или рассказывая анекдот, от которого обе стороны захлебываются и хрипят. Это отличается от так называемых семейных обедов, которые так нравятся Императору; никто не заставляет Томми говорить, когда ему достаточно просто слушать, и если он вступает в разговор, то не чувствует, что ходит по скорлупе. Томми никогда бы не признался в этом вслух, но ему этого не хватает — не хватает простоты, не хватает ощущения дома. Может, просто может, настанет день, когда он снова сможет привыкнуть к этому. Облако загораживает солнце. Томми скорее чувствует, чем видит, как свет за его веками начинает постепенно меркнуть. Он приоткрывает один глаз и смотрит, как зеленое перо рисует в воздухе узоры, подгоняемое ветром, дующим в зев камина. На горизонте зарождается серый фронт, грозящий похоронить остаток дня в тени, и какая-то ворона, сидящая на ветке снаружи, неуверенно взъерошивает перья. В такую погоду летать небезопасно. Если подумать, Томми уже давно не видел Принца… по крайней мере, не самого попугая. «На днях я разговаривал с герцогом Джорджем», — вдруг говорит Томми, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Разговор между Сапнапом и Дримом прекращается, словно кто-то украл оба голоса. В наступившей тишине Томми слышит, как ветка стучит в ритме стаккато об окно этажом или двумя ниже. «Правда?» Дрим осторожно подталкивает. Томми хмыкает. «Ммм. Определенно самый самодовольный из вас. Я думал, что меня раздавит его эго». «Это Джордж для тебя», — хмыкает Сапнап, но это выходит слабо, как вялое послесловие. Его глаза мелькают туда-сюда между Дримом и Томми, ожидая, что кто-нибудь из них выскажется. Но Дрим молча пьет свой чай, тот самый, который он выплюнул и назвал отвратительным всего минуту назад. Долгое время на его лице ничего не меняется, потом он опускает чашку и вытирает губы салфеткой. «Что сказал Джордж?» «Ничего особенного. Дал мне короткий урок по истории Эсемпи и несколько крайне неопределенных… Угроз? Советов? Я не могу сказать точно», — Томми полушепотом пожимает плечами. «Он упомянул одну вещь, о которой я не могу перестать думать. Что-то о плане, в который вовлечены и я, и Антарктическая империя…» Он поднимает глаза, впервые с начала разговора. «Твой план, Дрим». Время находится в плену у момента, который требуется, чтобы кто-то в комнате испустил дух. «Джордж солгал?» Томми нажимает, и, наконец, трещины начинают пробиваться сквозь маску спокойствия Дрима. «Нет», — говорит Дрим. «Тес я…» «Нет», — говорит Томми, его голос, хотя и тихий, раскатывается как гром. «Нет?» спрашивает Дрим. Это испуг, это надежда, это дыхание осужденного перед окончательным приговором. Томми наклоняется вперед, и Дрим воспринимает это как знак, чтобы сжать его руки в своих. «Тебе не нужно ничего объяснять, Дрим», — слабо улыбается Томми. «Я доверяю тебе. Что бы ни случилось в прошлом, это уже не важно». Для себя, думает он, все что угодно, лишь бы ты остался. Наконец, лицо Дрима рассыпается. «Так и есть», — подчеркивает он — срочный, резкий, словно подвешенный на иголках, его руки вцепились в рукав рубашки Томми — Дрима. «Я… я не был до конца честен с тобой, Тесей». «Дрим», — предупреждает Сапнап — не то, чтобы остановиться прямо сейчас, но ты уверен, что хочешь говорить это таким тоном. Секундами ранее он лежал среди подушек, бесстрастно закинув одну ногу на другую, но теперь он наклонился вперед: напряженный и мрачный, готовясь к молнии, которая может ударить в любой момент. Удивительно, но на этот раз угроза исходит не от Томми. Сапнап и Дрим обмениваются взглядами, которые Томми никогда не может расшифровать, а затем рыцарь медленно кивает, заставляя себя сесть и снова погрузиться в роль пассивного зрителя. Странно видеть, что Сапнап, с его обычно легкомысленным характером, выглядит таким мрачным. «Дрим?» спрашивает Томми, сбитый с толку. «Я должен был сказать тебе, как только ты вернулся с охоты», — вздыхает Дрим, снова поворачиваясь к Томми. «Тес, у меня есть Не…» Их прерывает стук в дверь. Боу заглядывает без приглашения, врывается внутрь, когда обнаруживает Томми сидящим на диване, и только тогда понимает, что за ней действительно наблюдают другие люди с озадаченными лицами. «Мои искренние извинения», — делает реверанс Боу. «Сэр Уисп сказал мне, что я могу найти здесь принца Тесея. Я бы не стала заходить слишком далеко, если бы дело не было срочным». «Что такое?» Томми встает. «Его Императорское Величество хочет видеть вас и принца Уилбура в своих покоях». У Томми кровь застыла в жилах. «Прямо сейчас?» «Хочешь, я буду сопровождать тебя?» с готовностью спрашивает Дрим. Томми на мгновение задумывается, вспоминая, как все прошло в последний раз, когда он разговаривал с императором наедине, в Вороньей башне. Это была скорее дуэль острых языков, чем разговор — но это была его дуэль и его победа, его личный труд Геркулеса. «Все в порядке. Я могу справиться со стариком сам». Томми заставляет себя надеть еще одну улыбку, которая становится немного более искренней, когда он замечает, как Боу изо всех сил старается не рассмеяться над фразой «старик». «Я поговорю с тобой позже, да? Тогда ты сможешь рассказать мне, что ты хотел». «Конечно», — говорит Дрим, снова взъерошивая волосы. Томми отбивает руку Дрима, но его улыбка настолько яркая, что на мгновение кажется, будто тучи разошлись и выглянуло солнце. Боу бросает на Томми тяжелый взгляд в тот же миг, когда они выходят и оказываются одни. Внезапно почувствовав себя виноватым, он наклоняет голову вперед, с интересом рассматривая ковер под своими ботинками. Хм, всегда ли он был такого красивого красного оттенка…? «Сегодня утром я вышла на работу», — говорит Боу. «Представьте мое удивление и беспокойство, когда мне сказали, что никто не видел принца Тесея с прошлого вечера.» «Это сделал Уисп», — Томми слегка повышает голос. «А он известен тем, что стучит». Дальше по коридору раздается звук, как будто кто-то внезапно споткнулся о воздух и уронил шестифунтовый стальной меч. Томми и Боу делают вид, что не слышали этого. «Что бы ни случилось, я рада, что вы целы и невредимы, Ваше Императорское Высочество», — признается Боу. Томми ждет, что сейчас упадет другая туфля — просьба о повышении зарплаты или еще какой-нибудь остроумный комментарий, но Боу не лезет дальше. Озабоченность, как Томми недавно начал понимать, иногда может быть искренней. Томми уже хочет стереть из памяти события прошлой ночи — или сделать так, чтобы весь день перестал существовать. Его сначала запытают до смерти, прежде чем он добровольно заговорит об этом с кем-то, кто не Дрим, и, может быть, неохотно, Сапнап. Боу не была ни тем, ни другим, но она волновалась, так что Томми полагает, что должен ей хоть как-то объяснить. «Я не умею горевать», — пробормотал он. «Но я благодарен вам за заботу, маркиза Боу. Искренне». Боу останавливается в шаге. «Вы больны, Ваше Высочество?» — хмурится она, выглядя так, будто хочет проверить его лоб на наличие лихорадки. «Не болен», — Томми улыбается — маленькой, отсутствующей улыбкой. «Просто счастлив». *** Томми требуется десять минут, чтобы собраться, и еще десять, чтобы пересечь северное крыло. При одном взгляде на двойные еловые двери в покои императора его бросает в дрожь. Это комната, где умирают императоры, комната, где дети впервые узнают, что такое траур, комната, которая дважды полностью перевернула ход жизни Томми… и в конце концов, это всего лишь комната. Комната. Томми делает более глубокий вдох и входит. Император лежит в своей постели. Часы, проведенные вчера в седле, сказались на нем; он бледнее обычного и, кажется, спит, подперев спину дюжиной бархатных подушек. Мир окрасился в темные тона; не настолько, чтобы требовалось зажигать фонари, но настолько, что мутный свет размазывается по комнате и окрашивает все в тошнотворно тусклый оттенок. В отражении на окне Томми кажется призраком, а император — холодным трупом. Однако ни одно из этих сравнений не так уж далеко от истины. Когда Томми входит, глаза императора распахиваются. «Тесей», — говорит он. Несмотря на хрупкий вид, взгляд Филзы ясен и проницателен, как никогда. «Ваше Величество», — кланяется Томми. «А Уилбур…?» Петли скрипят, сигнализируя о входе другого принца. Странно не то, что Уилбур так долго не появлялся, а отвратительный чернильно-черный синяк, заляпавший нижнюю часть его правого глаза. Уилбур выглядит так, будто не спал прошлой ночью, но держит подбородок прямо, не беспокоясь ни о травме, ни о взглядах, которые на него бросают император и Томми. «Уилбур, что случилось с твоим лицом?» «Это?» Уилбур прикасается к синяку, словно совершенно забыл о его существовании. «Я уронил книгу на глаз. Глупая случайность, не так ли?». Император хмурится еще больше. «Это не похоже на случайность, Уил». Уилбур настолько очевидно лжет, что даже не пытается скрыть это, морща рот в кривой имитации веселья. Его глаза, однако, остаются устремленными в пол, и только слабый взгляд устремлен на Томми… Осознание этого факта пронзает его, как удар хлыста. Уилбур видел его вчера. И снова судьба Томми в руках Уилбура. Он может затянуть веревку на его шее, и Томми задохнется до смерти. Он может ослабить ее, и Томми будет жить в трепетном ожидании того дня, когда Уилбур потребует от него что-то в обмен на еще один драгоценный вздох. Томми смотрит, не мигая, Уилбуру в глаза — но это дерзко, вызывающе. Он никогда не боится, больше нет. «Зачем мы тебе понадобились, отец?» Уилбур внезапно меняет тему, оставляя Томми в недоумении и сомневаясь, правильно ли он помнит последнюю ночь. Но даже если все остальные воспоминания плывут в гудящем тумане, ощущение того, как его кулак врезается во что-то твердое, его собственное тошнотворное удовлетворение, шок на лице Уилбура — все это слишком ярко, чтобы не быть правдой. Это был я, думает Томми, разворачивая свои совершенно неповрежденные костяшки пальцев, я ударил Уилбура по лицу. Но почему он ничего не говорит? Император, похоже, понимает, что честного ответа от Уилбура он не добьется. «Планы изменились», — говорит он со вздохом, откинувшись назад. «Вы отправитесь в Сноучестер на три дня раньше, чем было решено изначально». На секунду Томми забывает о своем замешательстве с Уилбуром. «Но Ваше Величество…» «Подготовка была проведена, не так ли?» спрашивает Филза. Томми заставляет себя встать на пятки, скрестив руки за спиной, и мрачно кивает. «В таком случае, вы и ваш эскорт отправитесь завтра на рассвете». «Почему, однако, такая резкая перемена?» спрашивает Томми. «Просто мера предосторожности. С момента последнего покушения на вашу жизнь прошло не так много времени. Чем меньше людей знает о местонахождении принцев, тем лучше». Колюще-синие глаза императора впиваются в их лица. «Есть возражения?» «Никаких, Ваше Величество», — скрипит зубами Томми. «А ты, Уилбур?» Томми смотрит на другого принца. Уилбур никак не отреагировал на объявление Императора, казался скорее призраком, чем реальным человеком. Выкрикивание его имени имеет эффект разжигания углей в затушенном костре; хворост вскакивает над кладбищем пепла, прыгает и исчезает в клубах дыма. На окно падает капля воды, сначала одна, потом несколько, их жизнь медленно стекает в жидкие следы. Уилбур вздрагивает, но даже не смотрит на окна. Вместо этого он устало пожимает плечами и шаркает носком ботинка. «Что ж. Полагаю, тогда я должен пойти предупредить Фанди», — вздыхает он. «Ваше Высочество, Ваше Величество.» Он слегка кланяется и без лишних слов уходит. Без ухмылок и ядовитых обещаний, без обоюдоострых слов и горьких взглядов. Он просто встал и ушел. Даже если бы Уилбуру каким-то образом удалось полностью перевернуть привычный стиль своей игры, он стал бы выслеживать возможность поговорить с Томми наедине, открыв ему хоть проблеск своих истинных намерений. Уилбур, которого знал Томми, не стал бы уходить в тоскливом одиночестве, словно ему было неприятно дышать одним воздухом с ним. «Что с ним происходит?» — ропщет император. В животе Томми растет яма, и над ним нависает ощущение, что что-то пошло ужасно, убийственно неправильно. В конце концов, он сглатывает и просто пожимает плечами. *** Начинается серьезный дождь. Капли бьют по окнам и присоединяются к бушующему водопаду. Это не плач, не дождь чьей-то утраты: нет, небо словно хочет погрузить мир в полную глухоту, грохоча и безжалостно осыпая его серыми стрелами. Когда Томми с отстраненным любопытством кладет руку на стекло, он чувствует, как холод обжигает его кожу, ползет по руке, как крошечные жучки, обдувает лицо и шею с высоким воротником. Кажется, будто сама погода велит ему повернуть назад, переждать опасность, но он делает глубокий вдох, ощущая на языке вкус осени, и упрямо подавляет голос предчувствия. Крепче сжав сверток ткани, Томми отворачивается и удваивает шаг. День рождения Дрима через два дня. Он никогда не говорил об этом, и Томми мог понять почему — это могло показаться бесчувственным праздновать что-то так близко к дате смерти члена королевской семьи, да еще в его собственном доме — а может, он просто не любит дни рождения вообще. Какова бы ни была причина, внешне она никогда не упоминалась, и Томми не осмелился спросить Сапнапа, боясь, что тот испортит сюрприз. Он думал, что тот организует небольшую приятную вечеринку или, может быть, покажет ему одно из интересных мест столицы. Объявление Императора, очевидно, поставило крест на этом плане. Томми считает, что может хотя бы вручить Дриму свой подарок и попрощаться с ним. По правде говоря, навыки вязания у Томми иссякли. Между его восхождением к статусу кронпринца и попытками удержать императорскую семью вместе, свободное время раньше было большой роскошью. Заваливаясь поздно ночью на подушки, обувь и парадная одежда, украшения и все такое, забытая коробка с пряжей, запрятанная под кроватью, собирала еще один толстый слой пыли. Когда Томми вспоминает о том времени, он понимает, что для него вообще не было времени на развлечения. Вечером того дня, когда Ники уехала, он впервые за много лет достал коробку. Он осмотрел вязальные принадлежности одну за другой, испытывая острое чувство знакомости, несмотря на то, что не помнил, как приобрел половину этих вещей. На дне коробки Томми обнаружил моток пряжи — приятного зеленого оттенка, как крыши лесов в конце лета. Сжав его в кулаке, он сразу понял, что хочет сделать. Потребовалось несколько дней, чтобы сделать все правильно. Томми уколол каждый свой палец по меньшей мере один раз, пока заново учил стежки по памяти, сжигая огонь свечи в своем упрямстве закончить еще сотню вязаний перед сном. У него почти закончилась пряжа в процессе обрезания, распутывания и повторения попыток, но все оказалось в самый раз, когда он наконец отвязал последний ряд и разложил перед собой готовую накидку. Дрим столько раз жаловался на северную погоду, что Томми решил, что ему не помешает что-нибудь потеплее. Плащ был простой, без рукавов, предназначенный для того, чтобы просто натянуть его на голову — но на ощупь он был мягким, хорошо держал тепло, а главное, был сделан им самим. Томми сжал в кулаке мягкую шерсть, внезапно прикоснувшись к губам, и удивился тому, что хоть раз создал что-то, а не разрушил. Это было тридцать минут назад. Теперь Томми пробирается по тускло освещенным коридорам, надеясь, что, когда он появится, Дрим не прогонит его. Он пообещал, что никогда — и на словах, и на деле, — но час уже поздний, и Дрим уже пропустил из-за него последний ночной сон. Томми — порождение страхов, больших и малых, и потребуется не одна ночь чистосердечных признаний, чтобы прорвать этот конкретный шаблон. Однако первые шаги уже сделаны, и это больше, чем кто-либо когда-либо делал для него. Томми хочет, чтобы Дриму понравился его подарок — и он очень этого хочет, чтобы между ними было что-то значимое и очень сентиментальное — но это нечто большее, чем просто создание воспоминаний или улыбка на его лице. Однажды Дрим уже назвал его братом, но это слово было испорчено и запятнано для Томми столько раз, что у него язык не поворачивается произнести его в ответ. Возможно, в будущем он снова научится видеть все то яркое и хрупкое, что он вкладывал в это слово — короны одуванчиков, сплетенные неуклюжими пальцами малыша, песни, напеваемые для отпугивания ночных кошмаров, прозвища, капающие, как сахарная вода и мед — сейчас все это кажется ложью и ядовитым послевкусием. Из глубины сердца, вырванного Уилбуром и заново сшитого Дримом, моток зеленой шерсти был ближайшим, что Томми мог предложить. Звуков давки и криков впереди достаточно, чтобы прорвать поверхность мыслей Томми и выловить его. Это маленькое чувство — тревожный звон колокольчика, застрявшего в щели между ребрами и животом, — то разражается бурей, то затихает, как в момент замирания перед тем, как молоток выбивает звезды из куска обжигающего металла. Томми ускоряется, не успев опомниться, поворачивает за угол и резко останавливается перед дверью столовой, за которой толпится полдюжины мрачных охранников. «Что происходит?!» Томми поворачивается, требуя ответа то от одного лица в шлеме, то от другого, но глаза за узкими щелями уклоняются от любого контакта с ним. «У нас приказ не вмешиваться, Ваше Высочество», — набирается смелости один из них. Изнутри раздается еще один шум, характерный звук, похожий на скрип меча, и на этот раз Томми узнает два голоса: Техно и Дрим. «К черту вас всех!» выкрикивает Томми, пробиваясь сквозь охранников и врезаясь в тяжелое дубовое дерево. Не вмешиваться — не значит остановить любого, кто попытается. Внутри столовой стоит темный туман. Свечи мерцают, как быстро мигающие глаза, под грохот дождя за высокими окнами. Когда Томми вдыхает, омерзительный, густой запах меди застревает у него на языке и вызывает рвотные позывы. Он слепо шагает вперед, его нога за что-то зацепилась — и это что-то издает скрипучий, болезненный стон. Томми смотрит вниз, и волосы на его затылке встают дыбом. Лицо Сапнапа разбито в кровавую бойню. Порез пересекает прямую линию от лба до левой брови, два края зазубрены и шелушатся, поврежденная плоть вывернута наизнанку. Красное вытекло на закрытые веки и стекает по изгибу подбородка. Второй, более бешеный, но осматривающий взгляд разблокирует конечности Томми от ужасного шока. Пока Сапнап без сознания и пробудет в нем долгое время, его грудь поднимается и опускается при неглубоком дыхании. «Тес!» И Томми резко поднимает голову. Дрим смотрит на него широко раскрытыми глазами, словно это не он держится за руку, которая безвольно свисает на бок, рукав побит и пропитан багровым цветом. Порез на носу открылся заново, к нему присоединилась паутина свежих ран: на ребрах, задетых мимоходом лезвием, рана через плечо, от одного вида которой Томми тошнит. Дрим, глупец, неловко вскидывает руку, устремляясь вперед, словно желая встретить Томми на полпути. Из тени на пути Дрима вырастает фигура и отбрасывает его в сторону. Он врезается спиной вперед в окно и падает под ливень битого стекла и дождя. Томми бросается к нему — серебро рассыпается между летящими каплями, обвивая конечности нападавшего и украшая его голову лунной короной. Кровь расцвела, как розы, в растрепанных волосах фигуры, рассыпалась брызгами драгоценных камней по груди и по линии капающего, сверкающего меча — пугающего тем, как медленно, без тени спешки, он поднят против Дрима и Томми, вьющегося на его стороне. Призрак, думает Томми вначале. Его брат, чисто по имени, потому что в багровых глазах Техно в этот момент нет ничего, что показалось бы ему знакомым или родным. Этот незнакомец — генерал Техноблейд из Антарктической империи… А может быть, думает Томми, глядя между бессознательным Сапнапом и черепом кабана на раскрашенное светом и тенями лицо Техно, он всегда был именно таким. «Техно, что ты наделал?» спрашивает Томми, его горло слишком сжалось, чтобы пропустить через себя больше, чем тихий шепот. Дождь и ветер хлещут сквозь щель в разбитом окне, задувая свечи и одевая их в черное и призрачное сияние. Голос Томми возвращает взгляду Техно некоторую ясность; он останавливает свое продвижение, поправляет рукоять меча, а другой рукой достает что-то из кармана… На мгновение их ослепляет фиолетовая искра. Томми прикрывает глаза, а когда открывает их, в полном великолепии иронии Техно держит в руках жалкую Звезду Незера. Томми жалеет, что не выбросил ее в реку при первой же возможности… Он сожалеет, что вообще взял ее. «Это все время был он, Тесей», — мрачно говорит Техно, не замечая, как вокруг Томми сгущается тьма, как он вдыхает ее вместе с воздухом и задыхается. «Я уже говорил тебе, я нашел его случайно!» Голос Дрима срывается на крик, он поправляет свою раненую руку, его глаза собирают молнии, когда мелькают там, где Сапнап все еще лежит жестоко избитый до потери сознания. «Ты только что напал на нас — ты ранил моего друга ни за что!» «Ложь!» Техно грохочет, с отвращением, и меч возвращается, направленный прямо в опрокинутое лицо Дрима. «Еще немного, и я всажу меч в твой поганый рот. Не пытайся, Дрим». «Тесей… Тес», — в панике Дрим обращается к Томми. «Скажи ему, что это был не я. Ты же знаешь, что я невиновен, верно?» Но потом он смотрит Томми в глаза и… Попугай взъерошивает перья, игриво клюет перо Томми, пока тот пишет торопливую заметку… Кошка мурлычет, успокаивая его после кошмара, наполненного смертью и криками… Пума, несущаяся по лесу, с вытянутыми когтями и окровавленной пастью после свежего убийства, со шрамом на носу… И тут его осеняет, все сразу, и все перестает существовать, кроме этих знакомых, родных, отвратительных зеленых глаз. «Ты…!» бормочет Томми, сжимая осколок стекла, угловатые края которого режут его кожу. «Ты был там, в лесу, Дрим, не так ли?» Ожидая ответа, Томми чувствует себя так, словно стоит на мосту над бесконечной пропастью. Как сильно он хочет быть каким-то образом неправым, каким-то глупым непониманием, но Дрим обязуется молчать — бессловесный убийца, разрывающий последние остатки отчаянной веры Томми. «Мой сад», и Томми задыхается, умоляет, шепчет одновременно: «Ты… ты не должен был… никто не должен был… Ты обещал Дрим». Кровь льется, обжигая горячие дорожки, собираясь на кончиках его пальцев и капая на пол внизу — но это ничто по сравнению с новой ужасной болью, которая стреляет в груди Томми и парализует все его тело. Все те месяцы, когда он думал, что они укрепляли доверие, на самом деле оно было разрушено еще до того, как они встретились, а мост был сделан из стекла, и Томми чувствует себя таким чертовски глупым, что не заметил, как он треснул, пока уже не провалился. Осколки стекла сверкают вокруг него, отражая его лицо в тысячах зеркал — лицо дурака, который так отчаянно хотел верить, что может кому-то принадлежать. Но теперь он падает, и это больно, больно и больно. Он отчетливо осознает, что его зовут снова и снова. О руках, тянущихся к нему, и отчаянных зеленых глазах. Как Техно рычит на Дрима, чтобы тот убрался подальше от Тесея, как холод захватывает каждую частичку его тела без помощи дождя, льющегося на него. Давление нарастает в груди Томми, но его горло заперто, и нет выхода ни материи, ни свету, только воспоминания и чувства, путающие их узоры. Все замки, которые он построил в своем воображении, рушатся, летние сады уносит вьюга в безлюдную зиму. Все это было сном, прекрасной сказкой, слишком хорошей, чтобы быть правдой… И это все, не так ли, универсальная правда жизни Томми? У него никогда не будет ничего хорошего. И это, это больнее всего. Потому что Дрим был тем единственным человеком, который обещал доказать, что Томми тоже может быть счастлив. А дождь продолжает лить. С губ Томми наконец-то срывается придушенный, пронзительный звук. Дрим смотрит на него, глаза на мгновение теряют концентрацию. Техно почти отрубает ему руку, меч на дюйм глубже зарывается в дерево, Дрим стискивает зубы и скатывается на стол, оставляя за собой кровавый след. Техно выдергивает меч и перепрыгивает через него. Дрим держится до последнего момента и отползает влево. Используя элемент неожиданности, он наносит удар пяткой руки по запястью Техно. Пальцы рефлекторно разжимаются, Техно выпускает меч, но Дрим успевает поймать его и повернуть на полный полукруг. Падая назад, Дрим поворачивает оружие Техно против него. Техно уже надвигается на него, как лавина, сила и ярость, ранее направлявшие его сталь, теперь превратились в удары с белыми костяшками пальцев. Дрим мечется, уворачивается и блокирует, подняв неповрежденную руку и крепко сцепив ноги в приседании — но даже когда кровавое безумие заставляет Техно отказаться от защиты и еще больше обнажить себя, Дрим никогда не атакует. Когда он замахивается и отбрасывает клинок в сторону, звеня сталью, Томми понимает, что это из-за него. При других обстоятельствах это была бы захватывающая битва. В данном же случае Дриму приходится бороться со временем и собственными иссякающими силами. Вскоре по его небрежным движениям и медленным морганиям становится ясно, что он едва стоит на ногах. Техно наносит удары сквозь слабую попытку блокировки; Дрим пошатывается назад, и одним жестоким ударом в живот Техно прижимает его к стене. Дрим судорожно вдыхает, и это ошибка, потому что рука Техно нависает над его горлом и сдавливает дыхательное горло. Томми видит момент, когда Дрим пытается вздохнуть, и в нем поселяется паника; он откидывает голову назад, брыкается, бьет ногами и когтями, его рот открывается для крика и издает лишь уродливое, задыхающееся бульканье. Внезапно Томми снова может двигаться. «Техно — Техно остановись!» — кричит он, бросаясь на Техно, толкая, отпихивая его, оставляя кровавые отпечатки там, где он дергает его за руку. «Ты убьешь его!» «Это послужит ему на пользу», — рычит Техно, стряхивая Томми с себя, как тявкающего щенка. Он отскакивает назад и едва не падает, беспомощно наблюдая, как борьба Дрима постепенно сходит на нет, превращаясь в слабые, судорожные подергивания. Техно давит дальше, и цвет исчезает с лица Дрима, его глаза закатываются к затылку. Тогда Томми с ужасающей ясностью понимает. Если он сейчас ничего не сделает, Дрим умрет. Томми не думает, не чувствует, больше нет. Он хватает стоящий рядом стул, размахивается и обрушивает его на спину Техно. Стул разбивается, осыпая их деревянными щепками и кольями. Дрим сползает по стене, задыхаясь и хрипя, хватаясь за горло, когда через него прорывается воздух. Цвет возвращается к его лицу через несколько секунд, переходя в неровный красный, и кажется, что Томми тоже начинает дышать. Томми поворачивается и смотрит на Техно. Долгое мгновение он думает, что его брат посмотрит на него в ответ, удивленный, смущенный, разъяренный — но Техно смотрит сквозь ничто и на ничто, его глаза остекленели. Еще один порыв ветра врывается в разбитое окно: его брат катится, как мачта, сломанная пополам, пытается поставить ногу и кувыркается вперед… но это не должно быть возможным. Техно никогда не падает, а если и падает, то всегда встает. Томми ждет, секунду, пять, десять — минуту. Техно не двигается. Похоже, он вообще не дышит. А дождь продолжает лить. «Техно», — просит Томми, сжимая руки, чувствуя, как в горле зарождается испуганный хнык. Техно дергается, бьется в спазмах и с усилием переворачивается на бок. Его рука, упирающаяся в пол, выгибается в мрамор, когда все тело содрогается в агонии. Техно поднимает голову, волосы расходятся в стороны. Багровый цвет крови потускнел, переходя в стеклянно-синий. Сквозь серый туман он первым делом ищет Томми. Он страдает, его предали, и больше всего он пытается понять, почему. И разве не этот вопрос Томми всегда задает себе? «Кто я, если не дурак, если люблю людей, которые причинили мне больше всего боли?» «Человек», — ответил Дрим. В итоге он оказался лжецом, а Томми — дураком, и все это уже случалось с ним раньше. Он открыл бутылку и выпил яд до последней капли. «Это я украл Звезду Незера», — прорывается Томми. Он видит, как приходит осознание — возможно, хуже, чем боль, в том, как оно разрушает выражение лица Техно. «Я… я собирался подставить Ранбу. Это все…» он задыхается и рыдает, обхватив себя руками, «на мне.» «Тесей…» кричит Дрим, приоткрывая один мутный, налитый кровью глаз. Томми пошатывается, оглядываясь между Техно и Дримом, как загнанный в угол зверь, пока не делает свой выбор. Томми отворачивается и бежит. *** Ранбу сидит, скрестив ноги на кровати, и крутит ручное зеркальце, чтобы получше рассмотреть свой правый — зеленый — глаз, когда дверь распахивается, резкий порыв ветра задувает все свечи и отдает комнату движущейся, ползучей темноте. В дверях стоит капитан стражи принца Тесея. «Ты должен пойти со мной», — говорит Уисп, не обращая внимания на то, что жесткий тон заставляет Ранбу уронить зеркало и уменьшиться вдвое. Ранбу привык к загадочности охранников: их лица закрыты шлемами, а говорят они так мало, что почти невозможно угадать, о чем они думают. Сегодня все еще хуже: в воздухе витает ощущение срочности, страх сгущается и дрожит, как листья под непрекращающимся холодным дождем. Уисп — охранник Тесея, поэтому он решил, что принц хочет поговорить о том, что произошло на днях, но вместо этого они доходят до какой-то тяжелой двери и лестницы, уходящей далеко вниз. В голове Ранбу срабатывают все тревожные звоночки, но он бессилен что-либо сделать, когда рука Уиспа сурово обхватывает его запястье. Здесь, под землей, воздух пахнет камнем, сыростью и плесенью. Внизу лестница ведет в неожиданно большой коридор с рядами фонарей, расставленных по двум сторонам. Уисп снимает один из них с ржавого крюка и с его помощью ведет по… подвалу? подземелью? тюрьме? Ранбу жалеет, что пошутил. С двух сторон от них появляются камеры, обитые стальными решетками, но, к счастью, пустые, если не считать крысы, которая забилась под жесткую двухъярусную кровать и смотрит оттуда двумя маленькими глазками-бусинками. Дождевая вода просачивается сквозь щели в потолке и капает на каменный пол, собираясь в грязные лужицы. «Здесь.» Они подходят к входу в конце коридора. Уисп открывает его, заталкивает Ранбу внутрь и захлопывает дверь. Первое, что Ранбу понимает внутри, это то, что здесь пахнет медью. Вторая вещь — Техно, устроившийся посреди комнаты на табурете без спинки, лодыжка одной ноги сложена на колене другой. Металл скребет по металлу, когда точильный камень проводит по острой стороне топора. Фонарь стоит у его ног, бледно-желтый свет едва касается лица Техно, но проливается достаточно далеко, чтобы Ранбу увидел пятна чего-то темного, разбросанного по полу в жутких узорах. Где-то в трубах и вентиляционных отверстиях ветер выкрикивает свое предупреждение. Ранбу из Эсемпи, — раздается голос Чарли. Он знает, кто ты такой, — раздается голос Квакити. Ранбу вытирает губы, во рту пересохло. «Техно, почему… почему я здесь?» Техно откладывает точильный камень в сторону, лениво проводит пальцем по лезвию, пробуя его остроту. Капля крови стекает по его большому пальцу. «Подземелья полностью защищены от шума», — говорит Техно. «Никто во дворце не знает, что происходит в этих стенах». Ранбу не знает, что именно становится для него последней каплей; только то, что его страх перешагнул через какой-то невидимый барьер. Он разворачивается и бросается к двери. Ручка скрипит, но не поддается. Ранбу пытается дернуть за него снова, и снова, и снова, и снова, чуть не сломав себе запястье. Уголком глаза Техно подпирает топор головой вниз к стене. На его поясе звякает связка блестящих ключей. Он смотрит вверх, так внезапно, что сердце Ранбу падает к его ногам и погружается в землю под ним. В безумном порыве инстинкта и страха он хватает топор и едва не опрокидывается под его тяжестью, в последний момент подставляя древко, чтобы обрести равновесие. «Не подходи», — предупреждает он. Это могло бы прозвучать угрожающе, если бы только голос Ранбу не дрожал так сильно. Ранбу пятится назад, поднимаясь на ноги, когда натыкается на стену, словно это позволит ему пройти сквозь нее и скрыться от ястребиного взгляда принца. Шаги Техно к нему неумолимы и тщательно замедлены — мягкие, как у хищника, подкрадывающегося к беспомощной добыче. Ранбу вслепую замахивается на него топором — Техно ловит древко, не мигая, и выбрасывает оружие из его хватки. Оказавшись беззащитным, Ранбу может лишь обхватить себя руками и хныкать. Ранбу вздрагивает, когда что-то касается его плеча, отшатывается от него — но под инстинктивной паникой он знает, что это не больно. Это направляет, это успокаивает, это знакомо, но самое главное — это безопасно. «Дыши, Ранбу, помнишь?» говорит Техно. Он никогда раньше не причинял Ранбу вреда, а люди, которые причиняли, не утруждали себя тем, чтобы помочь ему успокоиться. Ранбу открывает глаза. «Вот так», — бормочет Техно. «Прости, что напугал тебя». Ранбу испускает вздох, переходящий в подавленную усмешку. «Может быть, не делай так больше никогда». Техно кивает, слегка наклоняясь вперед, а затем внезапно отшатывается. Он сминается, крошится, разлетается на куски; у Ранбу нет другого способа описать, как меньше чем за секунду Техно превращается из скрюченного перед Ранбу в корчащегося на животе, с выпученными глазами. «Техно- Техно, что случилось?!» Ранбу бросается вперед, но шум останавливает его на месте: ужасный, скрипучий крик, грохочущий по камню, как гром, и неровно переходящий в болезненный крик. Ранбу не сразу понимает, что шум исходит от Техно. Проходит ужасно долгая минута, прежде чем крик прекращается, и еще немного, прежде чем Техно обретает контроль над собственным телом. Он вздрагивает на локтях, откидывается в сидячее положение и проводит рукой по лицу, чтобы очистить зрение от слипшихся от пота прядей. Все это время губы Техно шевелятся без звука. Похоже, он отсчитывает секунды, заставляя себя делать то, что только что сказал Ранбу: дышать. «Ты… ты ранен, Техно?» спрашивает Ранбу. Техно не отвечает, но его губы перестают шевелиться, а плечи напрягаются — Ранбу смотрит на него так пристально, что улавливает еще один взгляд боли, проходящий по его лицу, прежде чем он заставит свои мышцы принять притворное спокойствие. «Я знаю, что это ты исцелил Карла», — говорит Техно, и Ранбу вздрагивает. «Я должен тебе за это услугу, и я… боюсь, мне придется попросить еще одну». Ранбу впивается ногтями в шершавую поверхность кирпичей, выцарапывая когтями крошечные углубления в камне, но Техно не делает никакого движения, чтобы подойти ближе — не похоже, что он может это сделать, не причинив себе еще большей боли. «Могу я взглянуть?» спрашивает Ранбу, спотыкаясь. Техно отступает назад, как тетива на луке, выдыхает и кивает. Он начинает расстегивать рубашку. Она собирается в кучу вокруг него, обнажая созвездие звезд Техно: на шее, вокруг ключицы, десятки белых и красных линий на разных стадиях угасания. Это нехорошо — первое, о чем думает Ранбу, увидев спину Техно. Нити ткани намотаны крест-накрест на его плечи, намотаны столько раз на талию и грудную клетку, что удивительно, как он еще может дышать. Под пристальным взглядом Ранбу Техно уходит в себя. Видно, как ему неприятно, что его спина обнажена, он так сильно вгрызается в нижнюю губу, что кровь начинает стекать по подбородку. В этот момент все становится ясно: Техно не пришел бы к Ранбу, если бы у него был другой выбор. «Ты не обязан», — говорит Техно, его голос рассыпается в пустое гудение. Звучит так, будто он дает последний шанс отступить — но для себя или для Ранбу, никто из них не знает. Тяжело сглотнув, Ранбу крепче сжимает челюсть. Минуту назад Техно говорил так, будто ему было очень больно, и он не мог просто оставить друга страдать, если есть хоть малейший шанс, что его способности могут помочь. Опустившись на колени, Ранбу старается всегда оставаться в поле зрения Техно. Он знает, что не хотел бы, чтобы кто-то подкрался к нему в самый уязвимый момент. Именно таким Техно и является в этот момент, когда он зажмуривает глаза и вздрагивает от ощущения холодной руки, касающейся его плеча. Он уязвим и доверяет Ранбу, что тот видит его таким. «Возьми это». Техно роется в поясе и протягивает короткий нож. «Просто разрежь бинты, так будет гораздо быстрее». Ранбу неохотно берет его. «Но что, если я случайно тебя порежу?» «Неважно.» Ранбу сидит так близко к Техно, что может видеть пряди белых волос, взбудораженные его вздрагивающим дыханием. «Я просто хочу, чтобы это закончилось», — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. Ранбу торопливо кивает, подцепляя сразу столько бинтов, сколько может, и перепиливая их. Их так много, что после дюжины повторений одного и того же процесса остается еще целый комок. По мере того, как Ранбу продвигается дальше, некоторые бинты становятся липкими и окровавленными: он морщится от запаха гнили, когда отдирает их, но Техно даже не дергается. Под всеми этими слоями кожа на его спине раздражена и покрыта волдырями. На это мучительно смотреть, не говоря уже об ощущениях. «Как долго?» спрашивает себя Ранбу. «Четыре года», — пробормотал Техно. Ранбу не уверен, что его больше удивляет — то, что он смог терпеть боль так долго, или ужас от мысли, насколько тяжелой должна быть рана после того, как ее не лечили почти полдесятилетия. «Я думаю, что это должно быть все…» Ранбу прерывается, нахмурившись, когда видит, что к спине Техно прилипла масса чего-то все еще белого. Сначала он думает, что это еще больше бинтов или кусок потрепанной ткани. Но потом он пытается дотронуться до этого, и оно начинает двигаться. Ранбу отступает назад на локтях, опрокидывая фонарь, не обращая внимания на то, как камень безжалостно царапает его руки, пока он оттаскивает себя. Свет рассыпается по потолку мерцающими кольцами, пока фонарь не врезается в ногу Ранбу и не останавливается. Несмотря на все это, его взгляд не отрывается от Техно. Техно наклоняется вперед, мучительно медленно обретая равновесие на дрожащих коленях. Штука на его спине увеличивается — нет, удлиняется — медленно разворачиваясь, дрожа, спазмируя, как будто движение переставляет каждую косточку в его теле, разрывая мышцы и связки. С того места, где застыл Ранбу, кажется, что по его спине катится лавина, сгустки белого и багрового порошка осыпаются на пол внизу, как разбитые снежинки. Не снежинки, понимает Ранбу. Это перья, самые изогнутые и скрученные, всех оттенков жирного белого цвета. Голые перья — все, что осталось от того, что когда-то, возможно, было роскошным, мягким оперением — но по мере того, как один искалеченный лимб разделяется на два и иглы расходятся веером в тени на дальней стене, в Ранбу поднимается подозрение, настолько ужасающее самой возможностью этого, что он умоляет все, что в нем есть, чтобы он ошибся. «Техно-» Ранбу заикается: «Техно, это крылья». Техно поворачивает шею настолько, что они могут посмотреть друг другу в лицо. В отражении на плоской стороне топора его глаза светятся усталым, слабым голубым светом. «Я знаю», — говорит Техно, — «и мне нужно, чтобы ты их отрезал».