Butterfly Reign

Воздух звенит, как оконное стекло. Ветер доносит запах гари откуда-то из северного леса, где молния разнесла в щепки столетнюю сосну. Даже дворец, такой яркий и живой в лучах дневного света, угрюмо растворяется в грозовом небе. Где-то в окнах мерцает бледный отблеск света, мерцает и испаряется в тени, не достигая темной фигуры, которая раз за разом набрасывается на тренировочный манекен. Томми не может сказать, сколько времени он провел, размахивая мечом над куском грубого дерева. Рукоятка стерла его ладони в кровь, а одежда промокла до нитки, прилипая к телу неприятными холодными комками. Дождь не прекращается ни на секунду, нещадно бьет его по спине и разгоряченному лицу, но даже это почти не заглушает ощущения в груди, словно кто-то зажал его сердце раскаленными щипцами. Он на мгновение замирает, чтобы дать отдых своим измученным мышцам, и это чувство разгорается вновь, предательским теплом в его глазах. Томми яростно трясет головой, крепче сжимает меч и с остервенением наносит удар по манекену. Лучше так, чем снова дать себе сломаться; лучше поддаться гневу, чем беспомощности. Мелькнувшее в уголке зрения зеленое пятно заставило Томми прикусить губу так сильно, что он почувствовал вкус меди. Принц небрежно сидит на ветке, с трудом складывая крылья. Мокрые перья, прилипшие к его телу, делают его вдвое меньше обычного. Это отголоски того дня, когда Томми впервые встретил его все эти месяцы назад во время послеобеденной прогулки — в те времена, когда самым захватывающим событием дня был обмен письмами с безликим адресатом. Теперь все это кажется полузабытыми фрагментами другой жизни. «Интересно, что вы планировали делать, если бы у вас получилось», — говорит Томми, его голос почти теряется под дождем. «Я бы оплакивал своего брата, а ты бы изображал сострадание и поддержку, манипулируя моим горем в своих интересах… это всегда было частью твоего плана, Дрим?» Он поднимает взгляд. «Или мне следует называть тебя Принцем?» Дрим — все еще в форме попугая — сжимается в себе, опустив голову. Тишина, отсутствие защиты, смелых речей, которыми обычно так полон Дрим, разрывает пузырь тихой печали Томми. Он крепче сжимает меч. «По крайней мере, имей чертову порядочность посмотреть на меня своим настоящим лицом». После секундного колебания Дрим спрыгивает с ветки. В середине падения его фигура искажается, словно кто-то провел кистью по мокрой картине. На землю, на двух ногах, приземляется мужчина. Где-то за пасмурным горизонтом молния раскалывает небо. Дрим наблюдает за этим, откинув голову назад. Томми все еще не сдвинулся ни на дюйм со своего места перед манекеном. Кажется, что если он останется неподвижным, если он вообще не будет двигаться, то сможет заставить время остановиться вместе с ним. Но тут гремит гром, и Дрим снова смотрит на него, говоря: «Нам нужно поговорить». Томми ненадолго поднимает на него взгляд. Дрим выглядит так же, как и во время поединка с Техно этой ночью. Только на шее, выглядывающей из-под разорванного воротника, отчетливо видны очертания пальцев. Была полусерьезная попытка перевязать глубокий порез на руке, но он уже весь промок и окрасился в багровый цвет. В сочетании с водой, стекающей по его лицу серебряными струйками, это вряд ли похоже на выражение триумфа. Что еще ты хочешь от меня? Томми зажмуривает глаза, чтобы не смотреть на Дрима; на отчаяние, которое кажется таким честным, таким реальным, что он боится не выдержать его. Разве недостаточно того, что ты уже сделал? Трудно дышать. Его легкие не расширяются до конца, встречая какой-то невидимый барьер. Меч дрожит в его руках. Каждая новая секунда — это воспоминание, развернутое в болезненной ясности («Доверишься ли ты мне?», «По правде говоря, я восхищаюсь тобой…», «Ты думаешь, что после всего — я единственный, кому нужно…?», «Бескорыстный. Никогда не был глупым, наивным или кем-то еще, в кого тебя заставили поверить.», «Клянусь своим титулом и своей жизнью, что ты никогда не будешь мне безразличен…»). Не могло же все это быть ложью… или могло? Томми не знает. Это поражает его больше всего. Он никогда не знал Дрима, не совсем. Дрим, который встал на защиту Томми, который принял его сторону, когда все остальные отвернулись от него, Дрим, который разрушил все стены, которые Томми когда-либо воздвигал, чтобы защитить себя, и направил его к свету, который он так боялся искать — этого человека вообще никогда не существовало. Так много раз Дрим был иллюзией, созданной вокруг боли Томми. Дрим был добр, когда мир был ужасно жесток, он подбадривал его, когда тот уже почти отказался от попыток. Когда Томми нужен был брат, Дрим легко вжился в эту роль. Потому что именно такой он и есть. Фейри. Оборотень. Ничего из того, что он говорил, ничего из того, в чем он убеждал Томми, не было реальностью. Дриму даже не пришлось особо стараться — Томми был так одинок, так полон жалости к себе, что вцепился в первого, кто проявил к нему хоть каплю заботы. И теперь он лежит в костре разрушения, презираемый, уязвимый, и удивляется, как он мог быть таким наивным глупцом. Томми закрывает глаза. Кончик его меча стремится вниз. Он находит утешение в тяжести клинка, в прочности стали, в том, что сжимает пальцами кожаную рукоятку, тщательно испачканную в его собственной крови. Впервые он понимает, почему Техно никогда не убирает руки от меча. Когда твой мир рушится, когда все выходит из-под контроля, оружие — это последнее, что остается в твоей власти. «Достань свой меч», — говорит Томми. «Что…?» Он поворачивается вокруг себя, занося клинок. Годы упорных тренировок направляют его ноги в правильную стойку, хотя колени упрямо подгибаются от усталости. «Достань свой меч», — повторяет он громче, зная, что Дрим услышал его с первого раза. Осознание расширяет глаза Дрима. Затем он хмурится. «Я не собираюсь с тобой драться». Томми не теряет ни секунды, пытаясь убедить Дрима словами. Он бросается вперед, выхватывая оружие. Взмах клинка дает инстинктам Дрима достаточно времени, чтобы сработать, и он отбивает своим мечом удар, который в противном случае пришелся бы ему в живот. Зеленый встречается с синим в перекрестном огне стали. Томми наседает, и Дриму приходится отставлять одну ногу назад, чтобы удержаться на ногах. Они так близко, что Томми видит собственное отражение в металле и в глазах Дрима. Щелкающий вдалеке фонарь освещает его лицо ярким голубым светом. «Если ты хочешь говорить, тебе придется заставить меня слушать». Брови Дрима сходятся в кучу. Он пытается что-то сказать, но Томми уже выхватил свое оружие из тупика. У Дрима есть мгновение, чтобы перевести дух, прежде чем Томми снова набросится на него, размахивая мечом. Дрим уклоняется и парирует атаки одну за другой, но он вымотан предыдущей схваткой с Техно, хрипит от боли и усилий при каждом ударе, от которого ему удается увернуться в последний момент. «Стой», — кричит Дрим, его меч поднят перед ним, чтобы остановить еще один смертельный удар. «Стой, Тесей, что ты…» За эти месяцы Томми видел много лиц Дрима. Любопытство, забава, приязнь — все это сейчас смахивает на притворство, но это — страх, который пронзает его лицо, как молния, — подлинный. Томми наслаждается им. Он не чувствовал себя таким живым, таким искушенным пригласить смерть на вальс, с тех пор как прошла целая вечность. И хотя внутри него все перекручивается и перестраивается в неправильном порядке, его рот расплывается в безумной, зубастой ухмылке. «Не притворяйся, что стесняешься». Он раскачивается все сильнее, словно марионетка, болтающаяся на одной ниточке. «Я уверен, что ты хочешь позлорадствовать, так давай! Расскажи мне, как забавно было наблюдать за тем, как глупый маленький принц снова и снова ломается и изливает душу тому, кто, как он думал, будет хранить его секреты. Когда-то я думал, что в этом мире нет человека более двуличного, чем Уилбур… Что ж, поздравляю, Дрим!». Он направляет меч вперед, в дюймах от лица другого. «Я чертовски ошибался!» «Все было не так», — выкрикивает Дрим, шатаясь, почти как мольба. «Все было не так, Тес, клянусь!» «ЗАТКНИСЬ!» кричит Томми, веселье иссякает, улыбка быстро исчезает; он шатается вперед в пороховой смеси гнева, горя и боли, все забыто, но цель расплывается в багровом тумане и осознании, неизбежном, как гром после молнии: эта боль не прекратится, пока один из нас не умрет. Крик эхом разносится по мрачной темноте. Острый металл пролетает мимо со вспышкой и свистом. Между одним мигом и другим, Дрим отшатнулся назад, а Томми потерял и поймал свою опору, меч так и не поднялся, мертвым грузом повиснув на его руке. Никто из них не дышит, и на мгновение кажется, что ничего не произошло; затем боль стихает, и Томми поднимает руку к ключице, касаясь ее в трепете и благоговении. Его пальцы снова становятся красными. «Ты промахнулся», — прохрипел Томми. Ветер гнет верхушки деревьев над головой; быстрее, сильнее. «Ты промахнулся». Его сердце все еще бьется, ужасно смертельное, поддерживая этот мучительный ритм, живое и осажденное ребрами. «Почему ты промахнулся, Дрим?» Выражение лица Дрима меняется на выражение чистого ужаса. Его палец разжимается, выпуская меч, который предвещает брызги крови Томми. Над их головами раздается громкий треск. Томми смотрит вверх, когда массивная ветка дуба переламывается пополам и летит к земле — и к нему. Груз наваливается на Томми и выводит его из равновесия. С испуганным криком он падает в грязь. Дождь застилает ему глаза; его правая рука, державшаяся за меч, зажата под ним и бесполезна. Что-то тяжелое давит ему на грудь и не дает сделать полный вдох. Быстро моргая, Томми заставляет колышущиеся пятна в своем зрении собраться в единый образ. Зверь, удерживающий его, отдаленно напоминает гигантскую пуму, но с короной белой гривы, щетинящейся на массивной голове. Он открывает пасть, демонстрируя четыре острых клыка, которые могут легко разорвать горло взрослого человека. В животе Томми открывается яма, на мгновение лишая его возможности здраво мыслить. Он впивается пальцами в землю, грязь забивается под ногти, легкие с силой хватают воздух, который остается недоступным. Томми тяжело сглатывает и смотрит на меч, зажатый в руке, и на ветку, которая рухнула на землю там, где он стоял минуту назад, похоронив под собой манекен. Медленно он оглядывается на зверя. Через морду тянется до боли знакомый шрам. Моргнув еще немного, Томми переводит взгляд на кровоточащую рану на плече животного, а затем снова на пару зеленых глаз. «Дрим…?» — шепчет он. Теплый нос тычется ему в ключицу, где меч едва задел ее. Дрим издает грохочущий звук, не иначе как расстроенный, а его глаза, которые теперь кажутся почти серыми, смотрят прямо в душу Томми. Это испуганный взгляд. Дрим продолжает удерживать принца, словно тот попытается сделать что-то непоправимо ужасное, если ему дать волю. Томми мог бы, мог бы, он знает — но его слишком занимает истерическое чувство, бурлящее в груди, нижняя губа дрожит, уголки рта угрожающе тянутся вверх. Томми откидывает голову назад, в траву и мокрую грязь, и начинает смеяться. Судьба любит хорошие шутки, вот и комедия Томми: человек, который должен был стать злодеем в его истории, беспокоится о его жизни больше, чем он сам. Смятение отражается на лице Дрима. Обнаружив, что тяжесть на груди внезапно исчезла, Томми переворачивается, его плечи продолжают неудержимо трястись. Томми не может понять, смеется он или плачет, захлебываясь дождевой водой, и ищет глазами звезды, которых больше нет. «Знаешь, что самое страшное?» тихо сказал Томми. «Я поверил тебе, Дрим. Я действительно верил, что наконец-то кто-то видит меня таким, какой я есть, и не отталкивается от меня. Я думал, что кому-то не все равно. Ты заставил меня поверить… — он запнулся, не в силах закончить, — ты заставил меня поверить, что я могу быть любимым. Томми трет глаза запястьем, испытывая проклятое чувство дежавю. В этом нет ничего такого, чего бы Дрим не видел раньше, но в первый раз ему хочется раствориться в темноте и спрятаться от этого ужасного ощущения, когда кто-то вонзает руку ему в грудь и вырывает жизненно важную часть его самого, словно выкорчевывает растение. Прекрасные цветы, которые Томми выращивал и лелеял в своей душе, выросли из гнилых корней. Дрим дал ему надежду, и именно он отнимает ее. На этот раз, когда Дрим смещается, Томми чувствует это: мелкая дрожь пробегает по позвоночнику, тяжесть взгляда, буравящего спину. «Правда, Тес!» — говорит он с горечью. «Я имел в виду каждое слово. Когда я назвал тебя своим другом, когда я сказал, что мне не все равно… Я никогда не лгал тебе, потому что физически не могу!» Томми вцепился пальцами в траву и покачал головой, прячась от слов Дрима, словно от ударов кнута. Он мог бы пережить предательство — стереть все, что когда-либо связывало его с этим человеком, как письма, брошенные в пылающее пламя ненависти — но жить вот так, зная, что кто-то любит его и все равно заставляет страдать, тосковать с душевной болью по каждой секунде, проведенной вместе, день за днем задавать одни и те же вопросы: почему он так поступил, чем я заслужил все это — это затягивает его в прошлое, не давая отпустить, заковывает в цепи воспоминаний и чувств, приговаривая любить, любить и ненавидеть себя за любовь. Все это уже случалось раньше, говорит голос в затылке, жестокое напоминание, но оно сказано с такой осторожностью, что Томми не смеет сомневаться. История повторяется. Когда же ты наконец усвоишь это? «Ты шпионил за мной», — говорит Томми, шатко поднимаясь. «Ты видел меня в самом беззащитном состоянии. Но ты никогда не был моим другом. Ты был здесь только для того, чтобы наблюдать за мной, чтобы использовать мои слабости против меня…» «Тес…!» «Хватит!» Меч выскальзывает из его пальцев, а силы, чтобы удержать оружие — или вообще что-то сделать — уходят на крик. «Хватит», — задыхается Томми. «Я не хочу с тобой разговаривать. Я больше никогда не хочу видеть твое лицо. В любом виде и форме… если хотя бы сотая часть того, что ты мне сказал, правда, ты сейчас же уберешься отсюда и оставишь меня в покое». Выражение лица Дрима рассыпается, словно Томми ударил его. Прежде чем кто-то из них успевает сделать еще один необдуманный шаг, сквозь ливень загорается фонарь. Сначала это было одно мерцающее пламя, но потом оно разделилось на дюжину, порхая по саду, как светлячки по болоту. Должно быть, стражники кого-то ищут. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, кого. «Ваше Высочество!» зовет вдалеке Уисп. «Принц Тесей!» «Я здесь!» кричит в ответ Томми. Дриму он говорит: «Иди». Когда Дрим не двигается, он толкает его в грудь. Наконец, с последним мучительным взглядом, Дрим поворачивается и убегает. Рыжий лисий хвост мелькает над упавшей веткой, а затем он исчезает. *** Томми проводит остаток ночи без сна. Он погружается в какое-то немое, оцепенелое состояние, не отвечая ни на один из вопросов Уиспа, пока он очищает и перевязывает порезы на ключице и руках принца, все время ожидая, что в любой момент в двери ворвутся охранники и утащат его в темницу за преступления против короны. Фил редко спал в это время, и даже если бы он спал, Техно мог бы разбудить его, чтобы рассказать о признании принца. Больше, чем последствий кражи, Томми боится только того, что скажет император. Бурная ночь за окном сменяется пасмурным утром, но за ним никто не приходит. Если бы весь остальной мир соответствовал состоянию Томми, земля раскололась бы пополам и поглотила их всех в одно мгновение. Жизнь, однако, продолжается, не зная о его боли или безразличная к ней, и заставляет существовать Томми рядом с собой. Словно во сне, он погружает лицо в таз с холодной водой и держит его там до тех пор, пока хватает дыхания. Вынырнув, он опирается обеими руками на табурет, судорожно задыхаясь. Рифленая поверхность постепенно восстанавливается. Томми смотрит на свое отражение и с отвращением отшатывается от сероглазого мальчика, который смотрит на него с выражением побитой бродячей собаки. Мокрые волосы больно хлещут его по лицу. Томми выжимает их изо всех сил и тянется к лазурно-голубой ленте, сложенной на столе рядом, но не может заставить себя взять ее в руки. Что-то в нем содрогается при одной только мысли о прикосновении к ней. Его взгляд падает на ножницы, сиротливо лежащие на комоде. Томми берет их, раскрывает и проводит пальцем по металлическому лезвию. Оно острое. Так Боу и находит его, вслепую срезающего волосы в кулак. Она не спрашивает его, зачем и почему, только кланяется и говорит: «Позвольте мне исправить последствия, Ваше Высочество». Томми никогда бы не подумал, что будет сидеть спиной к Боу, пока в ее руках находится острый предмет, но жизнь любит сюрпризы. Ножницы уверенно щелкают по его затылку и вокруг ушей, а затем Боу просит его закрыть глаза, чтобы она могла поправить волосы и спереди. Прядь за прядью золото падает, и его голова становится немного легче. «Взгляните». Наконец закончив, Боу кладет ножницы на комод. Томми открывает глаза и не сразу узнает себя в отражении. Его волосы не были такими короткими с двенадцати лет — их уже нельзя было собрать в хвост, не говоря уже о косе. Томми проводит рукой по влажным локонам, ощупывая незнакомый голый затылок. Он впервые отчетливо видит свое ухо, раненое пару недель назад. Швы оставили шрам вокруг отверстия, пробитого стрелой. На секунду Томми охватывает острое чувство горя — как будто вместе с волосами он отрезал годы, потраченные на их отращивание, — оно ударяет и исчезает в небытие. Томми смотрит на Боу, может быть, не с улыбкой, но с подобием столь необходимого самообладания. «Проследи, чтобы мой багаж погрузили в карету». *** Когда Томми появляется у главного входа, все еще моросит дождь. По его шее ползет холодок. Слуги держат зонтики над императором и Ранбу, примостившимся рядом с ним. Они разговаривают негромкими голосами; у императора расслабленное выражение лица и слабая улыбка на губах. Она исчезает, как только его взгляд падает на Томми. Хотя его взгляд пронзительно холоден, в нем нет неприкрытого отвращения или ярости, и Томми находит в нем почти облегчение. «Ваше Императорское Величество», — кланяется он. «Кареты готовы. Мы ждем вашего приказа». Император взмахом руки с изумрудным перстнем приказывает ему подняться. «Дождитесь Уилбура и Фанди и отправляйтесь в путь. У вас есть время до зимы, чтобы найти причину пропажи эвианов и решить другие вопросы, касающиеся императорских владений на севере… Я рассчитываю на тебя, принц Тесей». Этими словами император провожает своего сына, которого он не увидит в течение следующих трех месяцев. Томми сказал бы, что он разочарован, но это случалось с ним уже столько раз, что он отвык от этого. Его ответ так же бесстрастен и пуст, как речь самого императора: «Я не подведу вас, ваше величество». Ранбу все это время пристально смотрит на него, почему-то сосредоточив свое внимание на его руке. Томми не может отругать его за грубость в присутствии императора, но он выразительно смотрит в ответ, как бы спрашивая, не пытается ли Ранбу специально спровоцировать его. Ранбу выпрямляется и кланяется с почти безупречным изяществом. У него это получается все лучше. «Счастливого пути, Ваше Высочество. Надеюсь, что по возвращении мы сможем поговорить еще». О чем говорить, Томми не может уточнить, потому что в этот момент он видит Техно. Он разговаривает с Уиспом возле позолоченной серебром кареты, ожидающей принцев, и, вероятно, отдает ему последние распоряжения. Томми мысленно пересчитывает их эскорт, оттягивая момент, когда ему придется столкнуться с Техно. Две дюжины имперских солдат в качестве охраны, кучер, лакеи, пара доверенных слуг и сами принцы. В общей сложности тридцать пять человек должны совершить путешествие к Вороньему замку. Некоторые поедут верхом, другие — во второй, менее богато украшенной карете, вместе со своим грузом. Иногда императоры и их семьи путешествовали с двором из ста человек, так что это совсем немного. Избежать разговора с Техно Томми не может. Особенно когда Уисп отходит назад, а Техно обращает внимание на своего младшего брата. Кристально чистая синева его глаз выхватывает его теперь уже короткие волосы, его оцепенение и пальцы, судорожно сжимающие серую ткань его дорожной одежды. На нетвердых ногах Томми подходит к брату и становится перед ним, сфокусировав взгляд на уровне подбородка Техно. Это нетрудно сделать при их разнице в росте. Техно первым нарушает молчание. «Твой эскорт готов. Мы стараемся не привлекать слишком много внимания к этой поездке, поэтому двадцать моих лучших людей будут сопровождать вас в оба конца. Я назначу Уиспа главным. Они будут подчиняться в первую очередь ему, а тебе — во вторую». «Почему это?» Взгляд Техно — как ведро льда, опущенное ему за шиворот. «Потому что я больше не могу тебе доверять». Томми трусит и опускает голову, полностью погружаясь в тень, отбрасываемую Техно. Периферийным зрением он замечает клумбу желтых роз — тех самых, с которых его брат сорвал цветок всего пару недель назад. Дворцовый садовник обрезает верхушки — увядшие и подгнившие лепестки рассыпаются у его ног, словно тусклая золотая пыль. Томми не уверен, что в следующем году они снова зацветут. «Ты не сказал императору». «Мы с Дримом договорились держать все в тайне. Он не будет объявлять войну Империи за нападение на него, а я, в свою очередь, солгу, что Звезда была найдена и виновный наказан.» Немного поколебавшись, Техно добавил. «По правде говоря, я в долгу перед ним за это». «А как же Сапнап?» «Он будет жить». Томми кивает сам себе. Невидимый груз падает с его плеч. Сапнап знал о лжи Дрима, должен был знать, как ближайший друг и советник принца, но вспомнить все те моменты, когда его остроумные замечания вызывали смех, как он однажды похлопал Томми по плечу — совершенно неофициально, но в той теплой, дружеской манере… «Это хорошо», — пробормотал Томми. «Да, очень хорошо». Решив, видимо, что разговор окончен, Техно начинает разворачиваться, и Томми пронзает мысль, что это будет их прощание, более беспристрастное, чем то, которое можно сказать незнакомому человеку, на ближайшие три месяца расставания — а если Техно уедет в его отсутствие даже на целый год… Паника вспыхивает в Томми, разгораясь из ниоткуда в яркое пламя. Он хватает Техно за рукав, как ребенок, боящийся потеряться в толпе. «Мне жаль», — говорит он. Техно останавливается. Он смотрит на Томми через плечо. В его глазах не отражается ни гнева, ни обиды, но он не делает никаких усилий, чтобы освободить свою руку. Томми заставляет себя проглотить застрявшую в горле гордость и продолжает: «Я не могу уйти, зная, что так и не извинился перед тобой. За ложь, за то, что использовал тебя… Прости меня, Техно. Мне очень, очень жаль». Томми робко шагнул вперед, переставляя ногу, ожидая, что этого будет достаточно и старший брат заключит его в короткие, но такие знакомые объятия, как он всегда делал, когда они расставались. Он никогда прежде не вступал с Техно в столь серьезные конфликты, а если и вступал, Техно всегда прощал его без единого слова — это была закономерность, такая же постоянная, как восход солнца после ночи. Вот только Томми забыл, что в пасмурное утро солнца вообще не видно. Техно отступает на расстояние вытянутой руки, но между ними словно разверзлась пропасть. «Сожалеешь о том, что сделал?» — тянет он. «Или сожалеешь о том, что попался?» Томми опускает руку, застыв с приоткрытым ртом и пытаясь вытянуть из себя ответ, честный или любой другой, но слова отказываются выходить из его измученного горла. Тень молчаливой горечи мелькает на лице Техно. Это, пожалуй, самое болезненное из всего: Томми чувствовал бы себя гораздо менее ужасно, если бы Техно накричал на него или просто прямо ударил его по лицу. Он принял бы и то, и другое, если бы это означало скорейшее примирение с братом. «Я думаю, что для прощения еще слишком рано», — говорит Техно. «Я понимаю», — покорно кивает Томми, хотя внутри ему хочется кричать. Он ожидает, что Техно оставит его сейчас одного в муках стыда, но тут что-то теплое опускается ему на плечи. Это похоже на шерстяной плащ. «Хоть бы раз оделся по погоде», — бормочет Техно, легонько касаясь холодного уха Томми, пока тот поправляет меховой воротник, чтобы лучше прикрыть шею младшего брата. Сам Техно теперь стоит лишь в тонкой тунике и синем плаще. Томми смотрит на брата непонимающими глазами. Техно встречает его взгляд и мягко сжимает руки на плечах младшего принца. «Береги себя». С этими словами Техно отстраняется. В этот момент на ступенях материализуется Уилбур, слуга держит зонт над головой принца, едва поспевая за скоростью его ходьбы. Фанди — одетый для путешествия, но явно не желающий расставаться со своими утренними снами — храпит в объятиях отца. Уилбур видит Техно и Томми, и что-то, что он прочел на их лицах, заставляет его остановиться. «Ну, чего же мы ждем?» — говорит он нарочито громко, оглядываясь по сторонам, словно желая отругать их сопровождающих за то, что они не находятся на отведенных им местах. «Не знаю, как вы, а я не имею ни малейшего желания стоять здесь и мокнуть, как уличная крыса». Лакей открывает дверцу кареты, пропуская Уилбура и Фанди внутрь. Подъезжает Уисп с лошадью и передает поводья Томми; принц запрыгивает в седло как раз в тот момент, когда кучер, щелкнув кнутом, приводит всю процессию в движение. Томми бросает последний взгляд назад — на императора, уже удаляющегося в укрытие дворца, на Ранбу, стоящего в дверях и наблюдающего за принцем, и на Техно, который все это время не двигался с места, — и подталкивает лошадь каблуком. *** К полудню столица полностью скрылась за холмом, хотя Томми остался там в сердце и мыслях. Им предстоит путешествие длиной в две с половиной недели. Сначала по дороге часто встречались деревни и города, но по мере углубления в горные долины их становилось все меньше. Хотя последний раз Томми путешествовал этим путем три года назад в компании барона Квакити, он помнит это тяжелое и безрадостное испытание. Дождь прекратился, но небо не спешило проясняться, словно оно долго держало свою печаль в себе и теперь не видело конца своим стенаниям. Томми вполуха слушает, как стражники предсказывают на завтра очередной ливень, и дрожит. Ехать в карете должно быть удобнее, но Уилбур тоже в ней, а Томми не может быть с ним в одной ловушке, когда раны прошлой ночи еще так сыры и очевидны для внимательного наблюдателя. Он войдет внутрь, когда будет готов снова вести себя так, будто все в порядке. Багровый плащ тянет его плечи тяжестью своей вины. Они останавливаются только через несколько часов после полудня, чтобы дать лошадям отдохнуть. Принцы и их свита разделяют простой обед, состоящий в основном из хлеба и овощей. Еда быстро портится в дороге без каких-либо средств хранения. Томми глотает без всякого аппетита — для него все на вкус как пепел и пыль, — но Фанди с жадностью вгрызается в морковку. Для маленького принца все ново и интересно. Он высовывался из вагона, чтобы поглазеть на величественные горы, постепенно возвышающиеся над их головами. Несколько раз Уилбуру приходилось подгонять мальчика, чтобы он случайно не выпал. По дороге они встречают других путешественников. В основном купеческие кареты и повозки, направляющиеся в столицу. Техно приказал снять с кареты императорский флаг, чтобы они не привлекали ненужного внимания. Некоторые провожают их любопытными взглядами, но никто не набирается смелости подойти — вооруженные люди обычно отпугивают излишнее любопытство. В таком темпе проходит день, а затем и вечер. Они зажигают фонари и продолжают путь уже в темноте под пение сверчков, сопровождающее стук лошадиных копыт по хорошо наезженной дороге. К тому времени Томми уже несколько раз успел задремать в седле и не упал только благодаря тому, что лошадь под ним шла ровным и плавным шагом, как ручей, мягко текущий по гравию. В последний раз, когда Томми задремал, его разбудил волчий вой, пронесшийся сквозь ночь, как дрожащая нота на ненастроенной гитаре. Он прислушивается в поисках ответа, но ответа так и нет. Его сердце болит от одиночества волка. Когда они в конце концов делают привал на окраине соснового леса, там слишком сыро для полноценного лагеря. Назначаются ночные дозорные, остальные отправляются спать. Кто-то храпит в седле, кто-то находит более сухие постели из хвои, укладывая сверху теплую одежду и дорожные одеяла. Томми наблюдает за ними, слегка нахмурив брови. Он не может себе представить, чтобы это было слишком удобно. «Вам следует немного отдохнуть, Ваше Высочество». Уисп материализуется из тени. «А ты?» Томми поворачивается к нему. «Не беспокойтесь о нас, мой принц. Мы справимся». Томми мог бы поспорить еще, но усталость начала стучать в его висках. Его голова напоминает орех, методично раскалываемый молотком, и сколько бы он ни кутался в плащ Техно, он не может избавиться от озноба. Он отдает лошадь на попечение Уиспа и направляется к карете. Дверь открывается без заминки. Томми пристально вглядывается в темноту. Фанди раскинул свои конечности на одной из мягких скамеек, словно гигантская морская звезда из книжек с картинками о морской фауне, которые обожал младший Томми. Уилбур, несмотря на то, что другая скамейка пустовала, свернулся в форме полумесяца с Фанди посередине и, похоже, тоже глубоко спит. Это все, что нужно Томми для того, чтобы снять ботинки и перебраться на другую скамейку. Сон настигает его не сразу, не мягко, а в изнеможении, уводя в бессмысленную бездну. Несколько дней он бежал от редких проблесков отдыха между потоком своих обязанностей и забот; теперь он слишком устал душой и телом, чтобы больше цепляться за сознание. Да и зачем? Каждая секунда бодрствования — это еще одна секунда пытки, бесконечный цикл боли и предательства, в который он будет вынужден вернуться, как только откроет глаза. Может быть, — мелькает у него в голове мысль, больше чем просто мысль, настолько близкая к тому, чтобы отвоевать кусочек реальности, что она близка к молитве, — мне вообще не стоит просыпаться. Томми погружается в беспробудное забытье и не чувствует, как теплые руки Уилбура осторожно кладут его голову на подушку и укрывают одеялом. *** Утро начинается медленно и сонно: лошадей поливают и запрягают обратно в кареты. Томми зевает, рот полон яблочной мякоти. Только Фанди, кажется, проснулся, кипя энергией. Он со скуки бегает между охранниками, несколько раз чуть не врезаясь в их колени и явно нарушая их распорядок. Уилбур предлагает им поиграть в догонялки в полевых цветах, пока они ждут. Фанди визжит и убегает от отца в высокую траву. Уилбуру даже не приходится притворяться, что он бежит медленно; быстрый, как дикий зверь, Фанди легко уклоняется от всех попыток отца схватить его. Только его рыжая голова время от времени высовывается из сорняков Джо-Пай, чтобы высунуть язык в сторону Уилбура. В конце концов Уилбур прыгает на него, и они вместе кувыркаются в грязи, задыхаясь от смеха. С укором в сердце Томми думает, что ему, возможно, не повезло с братом, но Фанди точно повезло с отцом. Томми сидит, скрестив ноги, на дубовом пне, чтобы не замочить штаны утренней росой. При желании он мог бы лечь на него, и у него осталось бы свободное место. Томми проходил мимо дуба во время своего последнего путешествия; огромные ветви отбрасывали такую тень, что она загораживала восходящее солнце — короля среди деревьев. Он помнит, как откинул голову назад и увидел птиц, сгрудившихся для утренней переклички, бельчат, с любопытством наблюдавших за ними, прежде чем мать с сердитым стрекотом затолкала их обратно в нору. Даже сейчас, когда его господство сведено почти к фундаменту, дуб продолжает обеспечивать: для скопления грибов, приютившихся между его корнями, для насекомых, которые сделали его своим домом, а один антарктический принц использует диск с солнечной стороны, чтобы укрыться от мокрой травы. Томми поглаживает кольца в дереве, словно облегчая фантомную боль старой раны, и шепчет тихое спасибо. «Что ты делаешь?» Фанди набрасывается на него ни с того ни с сего и оставляет на его одежде два грязных отпечатка рук. Томми сгоняет с лица хмурость, заставляет брови разойтись в стороны, чтобы они не были впалыми от усталости, чтобы Фанди никогда не подумал связать страдальческое выражение лица Томми с его внешностью, и вручает племяннику корону, туго сплетенную из цветков клевера и сиреневых колокольчиков. «Как может быть принц без короны?». Зачем нужно солнце, если улыбка Фанди может так осветить мир? Мальчик восторженно хлопает в ладоши и опускает голову, чтобы Томми мог возложить корону на его закатные кудри с торжественностью, подобающей настоящей коронации. У Фанди уже был такой случай, когда ему было всего два года. Томми наблюдал из тени императора, как торжественная речь и церемония приветствовали его племянника в сияющих рядах монархов Антарктической империи. Фанди, к тому времени уже ловкий плут, отстегнул изумрудную брошь, которая символизировала великое правление династии на протяжении тысячелетий, и тут же принялся ее грызть. Томми поджал губы, глядя на смеющихся Уилбура и Салли, но, думая об этом сейчас, он понял, что причина его досады была не в их неуважении, а в его собственной зависти. Счастье в их сплетенных руках и наполненных любовью взглядах слишком напоминало ту, которую императорская семья потеряла в самые теплые дни лета с именем жены и матери, выгравированным на мраморном надгробии. Томми сложил одну руку на животе и поклонился мальчику на закате, увенчанному горем и просьбами о поминовении. «Ваше грязевое высочество, принц Фанди». Фанди хихикает. Он был слишком мал, чтобы помнить свою коронацию, но если Томми все сделает правильно, то Фанди запомнит этот момент так же, как Томми помнит руки Уилбура, подбрасывающие его в кучу осенних листьев, или визг восторга, когда с плеч Техно мир предстал перед ним таким открытым и ярким. Фанди оглядывается вокруг, внезапно становясь серьезным — настолько, насколько может быть серьезным пятилетний ребенок, пытающийся выглядеть серьезным, — и закрывает рот руками, чтобы прошептать: «Ты знаешь, что дядя Техно тоже плетет? Он плетет корзины из ивы. Но он попросил меня держать это в секрете, потому что ему неловко, что они пока не получаются идеальными, так что тссс». Язвительная улыбка, едва начав дергаться на губах Томми, падает. «Его тайна будет храниться у меня до скончания времен». Это сказано с достаточной строгостью, чтобы Фанди не обратил внимания на колебания Томми. Приход Уилбура возвещает шелест травы и громкий стон. При ходьбе он потягивается, явно не привыкший к такому долгому бегу. Томми заставляет себя не двигаться, пока старший принц рассматривает его чуть более пристально, чем Фанди. «Я выиграл», — объявляет Фанди, явно ожидая какого-то приза и в то же время снимая напряжение, которое начало формироваться незаметно для него самого. Лицо Уилбура смягчается в улыбке, которая говорит Томми, что в этот момент он больше заботится о том, чтобы быть отцом, чем о разжигании конфликта — он берет Фанди за подмышки и прижимает поцелуй к его лбу, единственной части тела, которая, кажется, не была заляпана грязью. «Мой маленький чемпион». Уилбур щиплет Фанди за щеку. Фанди смотрит на него со свирепостью тысячи солнц. «Не воркуй со мной», — хмурится он. «Я пугающий, грозный и опасный». «Ладно, грозный, пора смыть с себя эту грязь и переодеться во что-нибудь чистое», — говорит Уилбур. «Не очень-то весело заболеть в дороге». Глаза Фанди расширяются, он понимает, что попал в ловушку. «Я не хочу!» — кричит он, размахивая ногами. «Ты не можешь меня заставить!» Уилбур только вздыхает. Похоже, в их семье всю ругань приходится выносить Салли. Томми никогда не видел, чтобы Уилбур повышал голос или даже как-то отчитывал сына, словно одна мысль об этом навевала воспоминания о тех случаях, когда суровый тон императора заставлял его делать то, что ему очень не нравилось. В детстве у Томми не было причин бояться отца, но его авторитет оказывал устрашающее воздействие на всех присутствующих, независимо от их общей крови. Его снисходительное отношение к Фанди имело свои последствия. Томми по собственному опыту знает, что дети — лучшие манипуляторы. Поняв, что Уилбур не собирается давить на него, Фанди тут же начинает реветь еще громче, добавляя к своему выступлению слезы. Томми наблюдает за мучениями Уилбура около полуминуты, прежде чем тот поднимается со своего пня. «Если ты сейчас пойдешь умываться, я обещаю, что завтра повезу тебя с собой на лошади». Фанди умолкает. Слезы исчезают. «Правда? На настоящей лошади?» «Даю слово», — обещает Томми. «Итак, мы договорились?» Фанди кивает и позволяет Уилбуру увести себя. Томми продолжает фарсовую улыбку до тех пор, пока Фанди может его видеть. Как только его племянник исчезает из виду, Томми идет поднимать корону, которую он уронил во время своей истерики. Некоторые цветы были помяты и сломаны падением. Такие короткие жизни, размышляет Томми, закончились ради минуты детской радости. Он разминает лепесток в знак извинения и кладет корону на пень, желая, чтобы в этот день великое дерево вновь воцарилось. *** Уисп не хотел делать остановку на всю ночь до конца недели, но только жалобы Томми о том, что он хочет спать на настоящей кровати, убедили его в обратном. К закату они добираются до деревни, в которой всего сотня-другая домов, прижавшихся к лесу, и одно грубое строение из сосны и камня, называемое постоялым двором. Спросив дорогу у одного из жителей, они направляются прямо туда, сопровождаемые шепотом взрослых и вздохами детей, прервавших игру в перетягивание каната, чтобы показать пальцем на солдат с настоящими мечами у бедер — и Томми, кронпринца Антарктической империи, замаскированного между ними. Уголком глаза он замечает, как Уилбур подбадривает Фанди приветливо помахать им рукой. «Сколько у вас комнат?» спрашивает Томми у хозяина постоялого двора, как только входит в дом. Хозяин быстро осматривает их — оружие, доспехи — и приветствует их улыбкой тщательно выверенной вежливости. «Десять, сэр, но только шесть из них свободны прямо сейчас». Томми отстегивает от пояса мешочек и бросает его на прилавок. Золотые монеты сыплются на него, быстро схваченные, прежде чем они успевают перекатиться через край. Солидный, сияющий аргумент. «Ты можешь получить это, если накормишь всех моих людей и устроишь их на ночь». Менее чем через полчаса трактир пуст и готов принять всех своих стражников и слуг. Томми не интересуется, что хозяин делает с постояльцами — заплатил ли он им, чтобы они ушли, или просто выгнал их — но он слышит крики и может сделать предположение. Он опирается на перила коридора второго этажа, подвешенного над остальной частью трактира, как балкон, пока работники трактира суетятся, чтобы подать горячую еду почти трем десяткам человек, теснящихся вокруг горящего очага. Через некоторое время к нему присоединяется Уилбур. Томми чувствует его неодобрение с расстояния десятифутового шеста. «Дорогой отец не поскупился на бюджет для этой поездки?» — едко спрашивает он. «У меня есть свои собственные финансы», — отвечает Томми и поворачивается, чтобы уйти. «Не за что, Уилбур». Он не дожидается, пока Уилбур скажет что-нибудь еще, и направляется в отведенную ему комнату. Она должна быть самой большой во всем трактире, но Томми видел шкафы вдвое большей площади. Древний платяной шкаф прибит к стене напротив двухместной кровати по другую сторону, между ними маленькое окошко с занавесками, которые видно обглоданы молью — вот и все для простого интерьера. По крайней мере, полы кажутся достаточно чистыми. Томми ставит ботинки возле двери и в шерстяных носках проходит расстояние до потрескивающего камина. Колотые дрова сложены в кучу рядом с камином. Томми бросает одну из них в жадно хватающие пламя угли и садится, поджав колени к груди, наблюдая, как его руки из почти белых превращаются в розовые. Больно держать их так близко к огню. Но это также единственное, что удерживает его привязанным к телу. Томми глубоко выдыхает через нос. Его веки закрываются, голова опускается все ниже и ниже, пока его лицо не упирается в колени. Он часто бывал у Дрима в это время дня, растянувшись перед камином, потому что Дрим постоянно жаловался, что ему холодно. Они болтали до самой ночи, не замечая, как проходит время, пока Дрим не замечал первые признаки того, что он засыпает, и не отправлял его спать, пообещав поговорить завтра. Иногда они обсуждали планы прекращения вражды и подозрительности между их народами, чтобы наступила эра мира, которой еще не достиг ни один из их предков. Иногда они болтали с менее грандиозными целями, а больше для простого удовольствия. Сапнап иногда присоединялся, чтобы рассказать очередную историю из их общей молодости. Дрим делал то же самое в ответ, словно они соревновались в том, кто расскажет более постыдный факт о другом и заставит Томми смеяться. И каждый раз, когда Томми чувствовал себя обделенным, они приглашали его покататься верхом, пообедать вместе, показать им что-нибудь во дворце — с тобой веселее, Тесей, ты должен присоединиться к нам — и этого было достаточно, чтобы сделать его день в сто раз лучше. Он с нетерпением ждал каждой их встречи, настолько, что даже не мог сосредоточиться на работе, которой занимался в данный момент. Томми помнит ночь перед судьбоносной охотой, как он забылся и назвал Дрима тупицей за то, что тот пытался поставить ему подножку во время их прогулки — а Дрим рассмеялся, взъерошив волосы Томми так, как до этого делали только его братья. Он отстранился слишком рано, слишком быстро, не понимая, как много этот простой жест может значить для мальчика, который получал одно объятие в полгода и рос в слишком большом тепле, чтобы не быть голодным от этой нехватки. Томми проводит рукой по своим стриженым волосам и понимает, что больше не может вспомнить, как рука Дрима взъерошила их. Впервые с начала путешествия Томми задумывается о том, что ему делать дальше. Дрим ворвался в его жизнь так неожиданно и быстро, перевернув ее с ног на голову, и в ней не осталось ни одной части, которая не была бы затронута. Даже сам Томми. Он помнит, каким он был до появления Дрима — страдание и горечь, сконцентрированные в одном издевательском образе человека, живущего структурой, рутиной и воспоминаниями о том, что было раньше, пытающегося просто дожить до следующего дня. Дрим принес свет в его жизнь. Слова, превратившиеся в проклятия, вновь обрели свой искренний смысл. Сначала друг, потом — неохотно — брат. Рядом с Дримом Томми стал улыбаться искреннее, смеяться громче — он научился жить, а не просто существовать. С зияющей пустотой в груди, которую раньше занимал Дрим, Томми смертен как никогда. *** Томми просыпается от зловещего ощущения, что за ним наблюдают. В комнате царит тишина, и только ветер, дующий в пустой камин, осмеливается ее нарушить. Томми приоткрывает один глаз — тот, что почти прижат к подушке, — и осторожно обводит комнату взглядом. Поначалу кажется, что ничего страшного нет. Томми сжимает руку на рукояти кинжала под подушкой, считает до трех и пружинисто поднимается на ноги. И снова ничего не происходит. Он застыл с кинжалом наготове, вглядываясь в каждую тень в поисках источника беспокойства. Когда это ничего не дало, Томми заглядывает сначала под кровать, потом в большой шкаф в другом конце комнаты. Ни в том, ни в другом месте убийцы не поджидают его. Томми делает мучительно медленный вдох и проводит всеми пятью пальцами по своим спутанным волосам. Запихивание кинжала в ножны занимает более нескольких попыток, руки Томми дрожат и липнут. В горле пересохло, как будто он долго и громко кричал в пустоту, а в висках пульсирует слабая пульсация, обещающая перерасти в полноценную головную боль. Ясно одно: Томми не собирается засыпать в ближайшее время. Он натягивает сапоги на босые ноги, накидывает плащ, чтобы его не увидели разгуливающим в одной лишь ночной одежде, и тихо выходит из комнаты. Сегодня не очередь Уиспа охранять кронпринца. Даже верному капитану время от времени нужно отдыхать. Томми кивает Шелби и жестом просит ее остаться. Больше людей было расставлено для охраны Уилбура и Фанди и для патрулирования внешней территории гостиницы. Они в безопасности, насколько это возможно в таких обстоятельствах. В просторной столовой темно и пусто. Оплавленные свечи, запертые в корпусах фонарей, напоминают фигуры мучительно умирающих людей. Томми опирается на перила, помогающие ему спуститься по лестнице. На последней ступеньке его нога наступает на полусгнившую доску, которая скрипит так, будто ей ломают позвоночник, и эхо от нее разносится по всему трактиру с мучительной громкостью. «Сейчас три часа ночи. Соблюдай приличия, не буди людей». Голос Уилбура застает Томми врасплох. Он вздрагивает и медленно поворачивается. За самым дальним столом, почти полностью скрытый лестницей, сидит старший принц. Темные круги под глазами, руки сжаты в крепкий замок, верхняя часть тела почти полностью опирается на стол, поскольку позвоночник сжался, как натянутая струна, — все говорит о том, что что-то не давало ему спать всю ночь. Свет от единственной свечи перед ним накладывает тени на лицо Уилбура так, что старит его на десяток лет. Он даже не смотрит на Томми, уставившись на свои руки с назойливо пустым лицом. Если бы Уилбур только что не заговорил, Томми принял бы его за статую. «Бессонница?» — промолвил он. Уилбур поднимает один палец к потолку, бросая взгляд — все еще жутко пустой — вверх. «Слышишь?» — спрашивает он. «Дождь идет». Томми напрягает слух, но не может различить отчетливый стук капель дождя по крыше сквозь тихое потрескивание огня; если такой звук вообще есть, и Уилбур не пытается его разыграть. «Ну, я это слышу», — продолжает Уилбур. «Это сводит меня с ума». Моргнув и как будто только сейчас осознав себя человеком, а не данью несчастью, Уилбур машет рукой на стол, где стоят маленький чайник с паром и три глиняные кружки. «Присоединяйтесь ко мне. Ромашка хороша для сна». «Чай сопровождается беседой?» Уилбур пожимает плечами. «Только если ты этого захочешь». Предложение, а не приказ. Он мог бы уйти с наморщенными губами и молчаливым взглядом, и Уилбур не стал бы возражать; Томми сомневается, что в этот самый момент имеет значение, кто будет бдеть вместе с ним в самые темные часы ночи, если только ему не придется делать это в одиночку. Мысли о том, что они не враги, а два пленника одной тюрьмы, доведенные до безумия своим одиночеством, и зияющая внутри него пропасть, умоляющая о чем-то, о чем угодно, лишь бы остановить боль, — вот что заставило Томми подтащить стул к столу Уилбура. Запах ромашки не успокаивает, особенно когда кружка чая оказывается прямо у него под носом. Томми даже не собирается притворяться, что пьет его. Но сама чашка… Томми не осознает, насколько ему было холодно, пока не вдавил подушечки пальцев в округлую глину, наклонился вперед, закрыв глаза, и где-то в груди родится тихий гул. Приятно, хотя бы ненадолго, поддаться иллюзии нормальности. «Я до сих пор не понимаю, как ты мог прожить три года в рыбацком городке, до смерти боясь воды», — находит в себе силы сказать Томми. Уилбур издает звук подтверждения, как бы говоря, что он услышал вопрос Томми, но на самом деле ответ приходит не сразу. Он подается вперед, опираясь подбородком на ладонь, и медленно задумчиво моргает. «Не всегда все было так плохо», — начинает Уилбур. «Да, я избегал моря, как только мог, но страх развивался постепенно. Кроме того, Л’Манбург — это гораздо больше, чем просто запах рыбы и соленый воздух. Там растут цветы, которых не увидишь на севере. Л’манбург находится недалеко от границы Эсемпи и Империи, поэтому там почти никогда не бывает снега, но весна длится долго… всегда цветущая, несмотря на опустошение». Мягко, словно сама ночь говорит его голосом, он говорит: «Я думаю, тебе там понравится». Томми не спорит. Кажется, что это пустая трата энергии — раздувать конфликт из-за пустяка, когда это их первый цивилизованный разговор за, кажется, целую вечность. Он лишь чуть сильнее сжимает кружку, чувствуя, как она обжигает кончики пальцев. «Тогда почему ты не вернулся в этом году?» «Я понял, что нужен в другом месте». Уилбур бросает взгляд на Томми впервые с тех пор, как они начали разговаривать. В его глазах мерцает огонь, тот самый огонь, который был в глазах Уилбура столько, сколько Томми себя помнит, завораживающий так, как может быть только перед лицом неизбежной гибели. «О той ночи, когда мы поссорились…» «Я этого не помню», — вклинивается Томми, отводя взгляд. Сначала Уилбур ничего не говорит, как будто еще не осмыслил слова Томми. Когда он все-таки говорит, напряжение, едва появившееся на его лице, смягчается, превращаясь в нечто невероятно усталое. «Ты ничего не помнишь», — повторяет он. «Совсем ничего?» «Я помню, как ударил тебя по лицу». Синяк под глазом Уилбура выцвел из эбеново-фиолетового в более умеренный оттенок синего, но все равно остается очевидным даже при таком скудном освещении. «Да… Это ты сделал». Уилбур улыбается, резко выдохнув, и потирает его указательным и средним пальцами. Томми подавляет инстинктивное желание сказать ему, чтобы он остановился. «Слушай, это была долгая ночь», — говорит он, скрещивая руки и со вздохом откидываясь в сторону. Стул под ним жалобно скрипит. «Я был не в своем уме, вел себя глупо, и точка. Ты ведь ничего не сказал императору?». Уилбур беззвучно качает головой. «Тогда давай просто забудем об этом». Лицо Уилбура медленно погружается в его руки и остается там на протяжении, кажется, целой вечности. Если бы Томми не знал лучше, он бы подумал, что Уилбур вот-вот заплачет. «Просто, — Уилбур поднимает глаза и колеблется, — Тесей, ты… ты в порядке?» Если бы Томми сейчас пил чай, он бы его выплюнул. Он устремляет на Уилбура острый взгляд, чтобы убедиться, что это не шутка, но Уилбур просто продолжает смотреть, ни намека на юмор. «Было лучше, пока ты не начал задавать абсурдные вопросы». Уилбур шумно вздохнул. «Верно, верно. Я не спрашивал об этом уже давно, и еще дольше мы не заботились друг о друге так, как должны были бы, но даже в этом случае…» Томми вскакивает, стул скрипит, чай в чашке переливается через край. «Я не знаю, на что тебя подбил Император, или что придумал твой собственный больной разум, но нет никакого «мы», Уил», — рычит он, нависая над старшим принцем. «Мы не братья. Я не хочу участвовать в том, что ты задумал на этот раз. Если бы у меня было хоть какое-то право голоса, я бы не взял тебя с собой в эту поездку даже под угрозой казни». «А что насчет Фанди?» сказал Уилбур, на удивление мягко. «Он не виноват ни в чем, что я сделал. Ты и сам это знаешь, ведь вы близки… Ради него мы должны хотя бы попытаться». Настала очередь Томми сделать паузу. Он жалеет, что спустился сюда вместо того, чтобы просто лечь спать, но эта часть разговора рано или поздно произошла бы. Уилбур и Томми могут презирать друг друга до самой луны и обратно, но их объединяет одно: они готовы пойти на все, чтобы младший принц Антарктической империи был счастлив. «Фанди не дурак», — наконец говорит Томми. «Он знает, что между нами не все так гладко. Притворяться иначе — значит только выставлять себя на посмешище… Но если ты будешь держать себя в руках и заниматься своими делами, я тоже избегу конфликта. Это самое большее, что я могу пообещать». «Это все, о чем я могу просить». К его удивлению, Уилбур опускает голову в знак согласия, настолько, что это можно считать поклоном. Лунный свет, рассеивающийся сквозь мутные стекла маленьких окон, кажется, осыпает его кудри серебряной короной. Если бы Томми мог видеть себя со стороны, он бы знал, что почти такой же золотой ореол витает над его собственной головой. *** Когда Томми просыпается утром, первый звук, который он издает, — это звук боли. Его тело ноет и болит, как будто он прошел весь вчерашний путь пешком. Головная боль не только не уменьшилась, но и стала немного сильнее. Несмотря на то, что камин горел всю ночь, рука Томми, поднятая, чтобы протереть глаза от сна, ощущается как твердый кусок льда. Он посылает слугу за более теплой одеждой и проводит время в ожидании, сидя в кровати, борясь с волной головокружения. В таком состоянии он одевается и спускается по лестнице, пока люди проходят мимо него, как размытые призраки. Если кто-то пытается заговорить с Томми, он не замечает этого; голоса доходят до него искаженными, как сквозь водопад. Решив, что свежий воздух может помочь справиться с головной болью, Томми проходит мимо попытки хозяина гостиницы предложить ему завтрак и выходит во двор. «Все в порядке, Ваше Высочество?» спрашивает Уисп, как только видит его. «Все просто замечательно», — бормочет Томми, потирая лоб. «Мы собираемся уезжать или как?» «Мы все упакованы и готовы, Ваше Высочество. Но есть небольшая проблема…» Что-то быстрое и рыжее врезается в живот Томми. Его тело кричит в знак протеста. «Дядя Тесей!» Два сияющих кольца угля смотрят на Томми. «Я хочу поехать с тобой». «Ты быстро устанешь от верховой езды, Фанди», — бормочет Томми, поглаживая его по голове. «В карете тебе будет гораздо удобнее». «Но ты же обещал!» И Фанди делает такое уничтожающе обиженное выражение лица, что Томми понимает: если он откажется от своего обещания, прощение будет очень трудно заслужить. «Хорошо, маленький бандит», — вздыхает он. «Только не хнычь, что устал, пока не наступит обеденный перерыв». Фанди улыбается. «Не буду!» И он убегает, предположительно за Уилбуром. Томми просит у Уиспа самое хорошее крепление, которое у них есть. Синяки, которые он заработал во время охоты, все еще имеют яркий цвет. А тут еще Фанди, который никогда не ездил на чем-то более устрашающем, чем пони. Томми первым забирается в седло. Даже от такого низкого роста у него кружится голова, но он подавляет гримасу, когда Фанди мчится назад, держа в заложниках руку отца. Уилбур, похоже, не в восторге от этой идеи. «Не лучше ли тебе остаться со мной?» — спрашивает он. «Но ты же скучный», — надувает щеки Фанди. «Да, Уилбур, ты скучный». повторяет Томми, не пытаясь скрыть улыбку. Уилбур драматично прижимает тыльную сторону ладони ко лбу. «Неужели я слышу это от своей собственной плоти и крови? Я никогда не оправлюсь от этого предательства». Он продолжает ворчать, к большому удовольствию Фанди, но все же помогает взобраться на лошадь хихикающему мальчику. Томми обхватывает племянника руками и берет поводья. Уилбур смотрит на него, как будто заметил что-то неладное. «Ты уверен, что это хорошая идея…?» «Уверен», — резко отвечает Томми. Уилбур отступает, умиротворенно подняв руки. Они едут в медленном темпе, осторожно поворачиваясь в седле вместе с движением лошади. Вначале Томми искренне верит, что у него все получится. Большую часть своей жизни он занимался верховой ездой, а Фанди излучает столько радости, что Томми просто не может смириться с мыслью о том, чтобы подвести его, и легко сдается, когда после обеденного перерыва Фанди отказывается возвращаться в вагон. Томми не болен, он не может быть болен. Он просто устал, отвык от тренировок, и он весь горит, потому что плащ на его плечах душит его, а руки не слушаются его, когда он хочет его снять. Ближе к вечеру Томми начинает чувствовать себя очень хреново. Мир перед его глазами кружится и расплывается, он дрожит, словно под его кожей копошится колония красных муравьев, кусая и впрыскивая свой яд. Томми упрямо концентрируется на дергающихся ушах лошади, чтобы удержаться на месте, но головокружение становится все сильнее и сильнее, пока жар в шее не становится невыносимым. «Фанди», — бормочет он слабо, торопливо. «Возьми поводья». «Что?» Фанди оглядывается на него, хмурясь. Но к тому времени уже слишком поздно. Томми теряет контроль над языком вместе со всем остальным. Он опрокидывается набок и не может выпрямиться, хромые ноги выскальзывают из стремян, он падает вниз, вниз, вниз… Уилбур выкрикивает его имя — это последнее, что слышит Томми, прежде чем его голова соприкасается с землей.