Butterfly Reign

Солнечным летним днем матушка пишет свой портрет в саду. Она сидит под навесом со столиком и дымящимся чайником, наливая ароматную жидкость в маленькую фарфоровую чашечку, пока королевский художник готовит холст и краски. Мать не начинала свой день, не выпив сначала чаю. Томми, с тем же пристрастием к сладкому, что и все дети в период взросления, не мог понять, почему кто-то хочет регулярно глотать что-то настолько горькое. Три кубика сахара делали его терпимым, когда Томми хотелось присоединиться к ней за столом. Он бы добавил еще, если бы мама не сказала ему, что от этого могут выпасть зубы. Томми проводит языком по зубам, чтобы проверить, целы ли они. Но сегодня не день чаепития. Томми выполняет задание. Несколько месяцев назад он принес мешочек с семенами из их поездки в лес с Техно и посадил их. Он так мало помнит о том дне, что не может вспомнить, с каких цветов он их собрал, но это не страшно, потому что с тех пор они сильно выросли и превратились в прекрасную партию роз. Томми ухаживал за ними в одиночку, тайком, почти без помощи садовников. У принца золотые руки, — одобрительно бормотали они. Каждое растение, за которым ухаживал Томми, почему-то всегда оказывалось самым пышным и ярким во всем дворцовом саду. Несмотря на волнение, он не спешит собирать цветы, не повредив корни. Набрав охапку, он аккуратно перевязывает их ленточкой и бежит обратно к императрице. Засыпая лицо лепестками на каждом шагу, Томми не видит, куда идет, и чуть не опрокидывает мольберт с холстом, когда тот коварно вырастает в его поле зрения. «Осторожно, Ваше Высочество». Никита — или Нини, как дворцовый персонал стал называть королевского художника — ловко подхватывает деревянную раму, которая стала бы еще одной испорченной картиной, если бы он не выработал рефлексы против привычки Томми к резким и самым катастрофическим появлениям. Томми опускается на пятки ног, улыбаясь той же ярко-зубой озорной улыбкой, которая всегда выручала его из неприятностей. Пышный букет в изгибе его рук и россыпь лепестков в волосах только усиливают ауру невинности. И правда, художник с нежностью закатывает глаза и кладет холст обратно на мольберт. Грубыми мазками краски нарисованы трава и дворец на заднем плане, а также центральная часть работы — сама императрица. Нини отходит назад, держа деревянную палитру, и заправляет кисть за ухо, критически осматривая картину вдоль и поперек. «Я думаю, здесь достаточно места для принца, как ты думаешь?» Томми не нужно повторять дважды. Вскакивая на ноги, он бежит к матери, где она позирует под плакучей ивой. «Мама!» — кричит он. «Смотри!» Императрица смотрит на него, но что-то в ее лице заставляет Томми замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться. Сладкий аромат роз становится тошнотворным, а он крепче сжимает букет и пытается определить, что именно кажется ему неправильным. Мама уже должна была спросить его о цветах, что вызвало бы гордую тираду со стороны мальчика и не меньшую оценку с ее стороны. Но она улыбается. Просто улыбается. «Мама?» неуверенно зовет Томми. Она раскрывает руки, как для объятий. Тысячи бабочек вырываются в воздух и загораживают солнце. Он падает на колени, на грудь и ползет под роем, многократно взывая к матери сквозь придушенные рыдания. Он добирается до нее. Падает на подол ее платья и смотрит вверх, в отчаянии, но жалеет, что не побежал в другую сторону, когда она смотрит на него глазами, полными жидкого золота. «Это все твоя вина», — говорит она. Золото начинает литься. Капли, падающие на лицо Томми, обжигают, мгновенно спаивая металл и кожу в нездоровую маску. Он плачет и шатается назад, но золото продолжает литься, оно везде и сразу, опрокидывая его, как гигантская волна в море. Томми закрывает глаза, кричит и… Он стоит перед дверью. Его рука лежит на ручке, дрожит. Он знает, что должен открыть ее, но его парализует страх. Холодный пот струйками стекает по его шее и спине. Он не может открыть дверь. Пока она остается закрытой, все будет хорошо. Он может остаться здесь и не знать, что произойдет, если он откроет ее. 'Но ты ведь сделал это, не так ли? ' — шепчет она. 'Ты знаешь, что за ней стоит'. Томми качает головой. Нет, нет, нет, он ничего не видел, еще нет. Он не хочет видеть это снова, пожалуйста, не заставляйте его. Открой дверь, — говорит она. ОТКРОЙ ДВЕРЬ. Томми вскакивает на ноги и тут же падает, хныча. Он ничего не видит. Тени движутся, размыто и медленно. Он мотает головой по сторонам: где папа? Куда делась дверь? «Тссс, я держу тебя, ты в порядке, Тесей», — говорит кто-то, появляясь рядом с ним и обнимая его за плечи. Томми качает головой. Они не понимают, он должен найти своего отца. Он борется с руками, но они намного сильнее его. Он не может выбраться вовремя. Он не может помочь отцу, он даже себе не может помочь. Всегда такой чертовски бесполезный. Прости. В глубине его глаз скапливается тепло. Томми моргает, а слезы остаются, как морская пена, подгоняемая к берегу океанскими волнами. Прости, прости, прости, прости, — повторяет он, едва шевеля губами, когда силы начинают покидать его. Он падает обратно на мягкую подушку и в конце концов затихает. Сон настигает его не сразу. Томми борется с ним, как только понимает, что он больше не в кошмаре. Хотя все еще слабо пахнет розовыми букетами, он чувствует прохладу прикосновения к своему плечу. «Тесей, ты со мной?» Томми не может сопоставить лицо с голосом — он, как ни странно, находится на грани знакомого. Как старая песня, слова которой ты не можешь вспомнить. Открыв рот, чтобы ответить, он заглатывает полный рот сухого воздуха и заходится в кашле. Рука скользит по его груди, и все его тело прижимается к чему-то твердому и устойчивому. Он преодолевает худшее из этого, потирая рукой пространство между лопатками — или между тем местом, где должны были бы быть крылья, родись он не таким разочарованием. Бесполезный, снова думает он, погружаясь в держащие его руки. «Воды», — умоляет он. Это больше похоже на крик, но он, кажется, понял. После некоторого маневрирования он чувствует, как чашка осторожно прижимается к его губам. Зубы стучат о фарфор, вода проливается и стекает на грудь, пока Томми пытается заставить горло работать правильно. Чашка наклоняется, чтобы он не захлебнулся. «Вот так», — бормочет голос. «Полегче». Томми отстраняется от чашки, гораздо более измотанный, чем должен был бы, от простого усилия глотания. Его горло не перестает гореть, но он не думает, что его желудок выдержит еще один глоток. Рука не перестает разминать маленькие успокаивающие круги на его плече. Томми сосредоточился на знакомых ощущениях, на комфорте. Его голова медленно опускается на ключицу брата. «Мне больно, Уил», — хрипит он. Уилбур тянется к нему, и Томми вздрагивает. Это глупо, правда; при всем разрушительном потенциале слов Уилбура он никогда не бил его, и скрытая, атрофированная часть его возмущена самой мыслью — но разум Томми все еще сырой и опустошенный после его кошмарных галлюцинаций, и все, что он видит, это то, что рука движется, чтобы схватить его, ему некуда бежать, некуда спрятаться от ногтей, впивающихся в корни его волос и тянущих… «Дыши, Тесей», — говорит Уилбур. Томми повинуется, не задумываясь. От усилий его грудь сдавливается, но после первого вдоха следует второй, а затем третий, и лицо Уилбура начинает проясняться с каждой секундой, обеспокоенное и ох такое, такое виноватое. «Ты опять горишь», — бормочет он. «Держись, я схожу за доктором». И Уилбур встает, его рука неожиданно выскальзывает из руки Томми, и лишь на секунду стирается грань между воспоминаниями и реальностью — но этой секунды достаточно, чтобы Томми схватил Уилбура за запястье и заикаясь произнес, «Останься». Над его плечом парит призрак ребенка, с голубыми глазами, давно ушедшего, но все еще гораздо более яркого, гораздо более важного, чем он, когда он умоляет: «Не оставляй меня». Грудь под его головой, постоянно поднимающаяся и опускающаяся, как мягкое покачивание палубы корабля в море, замирает и заикается. Томми, который только начал успокаиваться, зарывается в нее с тихим, протестующим хныканьем. Только тогда Уилбур вспоминает, что нужно снова дышать. Его вторая рука поднимается, словно повинуясь полузабытому инстинкту. Томми чувствует, как она, неуверенная, нависает над его головой. Он преодолевает последний дюйм расстояния и замирает от приятной прохлады прикосновения Уилбура. Медленно, нежно пальцы начинают расчесывать волосы Томми, делая нужные движения, чтобы облегчить боль, пульсирующую в висках. «Как ты думаешь, ты сможешь теперь немного поспать, певчая птичка?» шепчет Уилбур. «Я буду здесь, когда ты проснешься». Почему-то это звучит как обещание. Томми перестает бороться с нарастающим гулом в глубине сознания и поддается убаюкивающему зову темноты. *** Одинокая звезда несется по небу и сталкивается с землей, рождая огромный, огненный шар рассвета. Холод пришел на смену теплу, которое не отпускало его всю ночь, даже несмотря на одеяло и пледы, которые кто-то заботливо натянул на него, пока он спал. Томми приоткрывает глаз и осматривает окружающую обстановку. Кажется, он находится в какой-то темной комнате, что-то вроде спальни, меньше тех, что он привык видеть во дворце, но слишком роскошной, чтобы принадлежать какому-то захудалому придорожному трактиру. Сквозь две плотно задернутые бархатные шторы пробивается солнечный свет и заползает на кровать, где под слоями тяжелых одеял покоится тело Томми. Он перебирает в памяти свои скудные воспоминания после падения, скорее вспышки, чем осмысленные воспоминания, лихорадочные боли и обрывки ночных кошмаров. Ничего, что могло бы отследить течение времени, кроме болезненной пустоты в желудке и знакомого пульсирования в висках, похожего на те редкие случаи, когда он проводил лишний час, валяясь в постели. Он болен, это ясно. Горький запах трав слишком сильно напоминает ему о том времени, когда он навещал свою мать у ее постели, о тех злых последних месяцах, когда он все еще наивно верил, что ее улыбка означает, что ей становится лучше. В этом состоянии сонливости и нахлынувших воспоминаний Томми предается страшной мысли, что последние шесть лет его жизни были лишь лихорадочной фантазией, и в любую минуту войдет отец и скажет, что Уилбура больше нет. Скрип дерева доносится до него, как сквозь лопнувший пузырь. Томми щурится на фигуру, сложенную на стуле на расстоянии вытянутой руки, и не узнает Уилбура, пока тот не шевелится, пальто соскальзывает с места, где он набросил его вместо одеяла, а глаза слегка приоткрываются, когда он сонно массирует шею. Заметив, что Томми наблюдает за ним, Уилбур замирает, прижав пальцы к основанию черепа. Эмоции мелькают на его лице, как быстро сменяющиеся картинки. По тому, как Уилбур смотрит на него, можно подумать, что он увидел привидение. Тишина продолжает тянуться, пока они настороженно смотрят друг на друга — никто не решается нарушить спокойствие и вступить в непредсказуемый поток разговора. Томми решает взять инициативу на себя, когда становится очевидно, что Уилбур будет просто смотреть на него до конца времен. «Я умер?» — спрашивает он. Это заставляет Уилбура отреагировать. Хотя голос Томми едва поднимается выше шепота, он вздрагивает, словно его ударили, плечи ударяются о стул, когда он отшатывается. «Почему ты так говоришь?» Вопреки всему в Томми, пораженное выражение лица Уилбура ударяет его в грудь, как кинжал. Он пожимает плечами и отводит глаза. «Я падаю с лошади, надолго теряю сознание, и следующее, что я вижу, — твое уродливое лицо…», — бормочет он, — «должно быть, это хреновый способ мира наказать меня за мои проступки». Напряжение вытекает из линии плеч Уилбура. «Ты — воплощение очарования, когда ты болен, ты знаешь это?» Он наклоняется вперед с прерванным полусмехом. Томми отдувается и выплевывает единственное, со вкусом сказанное «Пошел ты!», и это заставляет Уилбура рассмеяться по-настоящему — веселым, искренним звуком, от которого у него сводит живот. Узел в груди Томми развязывается. На секунду он чувствует себя обязанным присоединиться, но этот порыв быстро угасает, когда он вспоминает, кто именно сидит перед ним. Странно, что он вообще смог забыть. «Фанди…» «В порядке», — закончил за него Уилбур. «Правда, перепугался до полусмерти, когда ты упал». Облегчение захлестнуло Томми, за ним последовало еще одно чувство вины. «Нам пришлось отвезти тебя к врачу, потому что твоя лихорадка продолжала усиливаться. Приехать сюда, в одно из загородных поместий императорской семьи, было быстрее, чем ехать обратно». Уилбур говорит это так, будто извиняется; будто Томми должен злиться на него за то, что он не развернул всю процессию только потому, что поддался какой-то ничтожной болезни. Хотя Томми предпочел бы, чтобы они вообще никогда не отклонялись от своего маршрута, это все же лучше, чем подвергнуться остракизму со стороны всей знати — представьте себе, кронпринц не может справиться с небольшой простудой и бежит обратно во дворец, как испуганный ребенок. Только ленивый не стал бы над ним после этого издеваться. Но это еще не все. Томми слышит это в избитом тоне Уилбура, в том, как он шарит руками, словно в том чудесном случае, когда он не хотел лгать и не мог сказать правду. Это беспокоит Томми по косвенным признакам, но он все равно должен задать вопрос. «Как долго я был без сознания?». «Ну, это зависит от того, что ты под этим подразумеваешь. Ты часто уходил в себя, потом был короткий период, когда ты разговаривал со мной, так что…» «Уилбур,» — прерывает Томми, настолько твердо, насколько ему позволяет его почти отсутствующий голос, — «ты знаешь, что я имею в виду.» Уилбур опускает руки, как ребенок, которого поймали за руку в банке с печеньем. «Уже почти неделя», — говорит он с тихой покорностью. Томми садится прямо, как будто его ударили ножом в живот, перекидывает ноги через край, и его тело следует за ним. Его ноги путаются в простынях, а колени подгибаются. Уилбур, который только успел вскочить со стула, рывком хватает его за подмышки. Он повисает, дрожа и содрогаясь от запоздалого шока. «Мне нужно…», — заикаясь, произносит он, — «неделя, это, я не могу просто…». Резкое движение вызвало волну сильной головной боли. Как будто его череп — это медный колокол, и по нему изнутри постоянно бьют молотком. Томми зажмуривает глаза, когда его опускают обратно на кровать, задушенный вздох вырывается сквозь плотно сжатые губы. «Да, да, ты можешь», — говорит Уилбур. «Посмотри на себя, ты слишком слаб, чтобы стоять на ногах, не говоря уже о путешествиях. В таком состоянии я тебя никуда не отпущу». Томми качает головой, сжимая руку Уилбура, так как его тело не может догнать тот факт, что он больше не падает. «Но отец, — заикается он, — император…» Уилбур отталкивает его. «Я уже уведомил Фила, что у нас задержка. Ответа я пока не получил, но если он попытается сказать хоть что-то против — клянусь, я лично провожу старика к его предкам». То, как он это произносит — слова вылетают бессистемно, но произносятся с такой убежденностью — заставляет Томми зажмуриться и распахнуть глаза, чтобы с удивлением посмотреть на нависшее над ним лицо, на котором одновременно сменяются десятки выражений, словно он хватается за маски и роли и не может удержать ни одной, поскольку все это смывается потоком сильнейшего беспокойства. Беспокойства за него, не меньше. Это открывает ворота для воспоминаний, которым Томми долгое время пытался сопротивляться. Зимнее утро во дворце, распустившиеся цветы и птицы, летающие везде, где стекла касались невидимые нити инея. Он был погребен под лавиной одеял, а Уилбур сгорбился над своей гитарой, как скорбящий над гробом. Тишина оказывала на него такое действие: он погружался в себя, с каждым разом все дальше и дальше, утопая в волнах вызванного им самим беспокойства и печали. Томми боялся, что настанет день, когда он больше не сможет до него достучаться. Но для его младшего призрака катастрофа не наступит в течение еще трех лет. Когда Томми попросил: «Сыграй для меня», Уилбур поднял голову, и его взгляд прояснился. Он опустил гитару на колени и наклонился, чтобы убрать золотистый локон за ухо. «Почему ты не спишь, Тесей?» «Играй», — повторил Томми, на этот раз более требовательно. Уилбур выпрямился с мягкой усмешкой. «Твое желание — мой приказ, мой принц», — насмешливо поклонился он. Что-то волшебное происходило с Уилбуром всякий раз, когда его пальцы касались гитары. Беспокойство исчезало с его лица, как краски с холста, оставленного под дождем, а когда тучи расступались, на них появлялась радуга и приветливо мерцало солнце. Улыбка балансировала на краю его губ, солнечный свет трепетал на веках больших ланьих глаз, голова была наклонена так, что мягкие локоны рассыпались по округлым чертам лица. Несмотря на то, что прошли годы и оба они изменились до неузнаваемости, эта его версия навсегда останется в бессмертии. Теперь он оживает на его глазах — его Уилбур, его брат. И Томми не знает, что делать с этим открытием. Именно здесь он достигает своего предела. Он перестает пытаться объяснить происходящее и принимает все как есть, еще глубже погружаясь в подушки, прячась от боли и смятения и желая просто спать, пока не почувствует себя лучше — не только телесно. «Он выслушает тебя. В отличие от меня, он признает в тебе сына», — рассеянно бормочет он. Как только он начинает тянуть за эту ниточку, он уже не может остановиться. «Он горевал о тебе, когда ты пропал. Иногда, кажется, даже больше, чем по ней». Ответа нет так долго, что Томми сомневается, слышал ли его Уилбур вообще, пока: «Он похоронил меня, когда я еще не был мертв. Этому нет прощения». Я тоже, — правда душит его, и, не имея сил признаться, Томми вынужден вкусить всю мерзость, всю горечь этого, пока она не погрузится на целую вечность в его личный водоворот тайн. Вслепую он ищет Уилбура — чтобы попросить утешения или чтобы дать его, он не уверен. Уилбур опережает его. Он сжимает руку Томми обеими своими, свирепый в своей мягкости. Шесть лет не оставили на его коже следов — новые шрамы перечеркнули гитарные мозоли, каждый из них — как еще одно предложение в летописи жизни, которую Уилбур прожил без Томми. Как странно, что даже с Салли, Фанди и другим именем, держа Уилбура за руку, Томми наконец понимает, как сильно они изменились за время разлуки. Никогда не было «до» и «после» — есть Уилбур, есть Томми, и есть обидное, непонятное, мстительное нечто, зажатое между ними. Он набирается смелости и смотрит вверх. Уилбур оказывается гораздо ближе, чем он думал. Они встречаются взглядами, видят друг друга — действительно видят, за пределами всей горечи и ненависти, — пока Уилбур поднимает бледные пальцы Томми, чтобы положить их на свое собственное тихо бьющееся сердце. «Позволь мне пока позаботиться о тебе, хорошо?». С биением сердца Уилбура на кончиках пальцев Томми сдается, коротко и устало моргнув. *** Уилбур сдержал свое обещание. В течение следующих трех дней он кружит вокруг Томми, как сторожевой пес. Днем или ночью он находится рядом с ним с момента, когда тот открывает глаза, и до момента, когда он снова засыпает. Любой слуга или горничная, пытающиеся войти в комнату, быстро выпроваживаются, поскольку Уилбур берет все заботы по уходу за Томми на себя. И это именно так — забота. Сон Томми наполнен кошмарами и лихорадочными галлюцинациями. Проснувшись, он никогда не бывает в хорошем настроении. Иногда подушки недостаточно мягкие. Иногда в комнате слишком холодно, или слишком жарко, или и то, и другое, и Уилбур пытается открыть окна, прихватив еще три одеяла, чтобы Томми мог завернуться в них. Однажды он заставил Уилбура принести один за другим пять разных видов супа, но тот отказался от любого из них. Еще одной проблемой оказывается начало приема пищи после недели голодания. Уилбур предупредил Томми, чтобы он ел медленнее, но после первой ложки в нем словно открылся зверь — он проглотил все одним махом и пожалел об этом, перегнувшись через кровать и выблевав все, что только что проглотил. Уилбур держит его, пока он отплевывается. Убитый горем и дрожащий Томми не может не сравнивать этот момент с годовщиной смерти своей матери, с Дримом, который успокаивающим шепотом помогал ему пережить ту ужасную ночь. Он притворяется, что причиной того, что у него слезятся глаза, является запах кислоты. Томми в последнее время почти во всем приходится полагаться на Уилбура. Сидеть, стоять, ходить в туалет. Тебе не нужно двигаться, Тесей, я принесу тебе воды. Кажется, что Томми не может и глазом моргнуть без суеты брата. Когда утром третьего дня Уилбур ненадолго отлучается, чтобы позвать доктора, Томми тянется к кувшину на прикроватной тумбочке, скорее из желания доказать, что он может, чем из-за настоящей жажды. Его дрожащая рука не выдерживает всей тяжести кувшина. Он роняет кувшин, и вода и осколки стекла рассыпаются по полу. Уилбур входит как раз в тот момент, когда он пытается навести порядок. Он в мгновение ока оказывается рядом с Томми, толкает его обратно на кровать, дергает за руки, судорожно спрашивает, не ушибся ли он. Для Томми это конец веревки. Он вырывает свои руки из рук Уилбура, оскалив зубы, как дикий зверь. «Замолчи.», — рычит он, — «Ты можешь заткнуться на одну чертову секунду и оставить меня в покое?». Томми осмеливается заставить Уилбура заговорить, жаждет услышать его крик, процветает в тот краткий момент, когда он чувствует, как близок Уилбур к тому, чтобы сорваться в ответ… «Что не так?» — бормочет он вместо этого, отступая назад, и стекло трескается под его ботинками. Все, хочет сказать Томми, но ничего. Разочарование клубится в нем, как дым, застрявший в горящем здании. Затем в дверь заглядывает доктор, который, конечно же, слышал разговор издалека. Томми стискивает зубы и стыдливо отводит взгляд, словно это может заставить его исчезнуть вместе с доказательствами его вспышки. «Мои извинения, Ваши Высочества. Не навестить ли мне вас в более подходящее время?» — тактично спрашивает доктор. Томми не может видеть себя со стороны, но если раньше его уши не были красными, то теперь они точно покраснели. «Пожалуйста, заходите», — находит он в себе силы сказать. Годы сдерживания своих эмоций в ходе заседаний принесли свои плоды: его голос падает до отстраненности и апатии так быстро, что почти невозможно поверить, что он вообще когда-либо срывался. Доктор проходит внутрь как раз в тот момент, когда Уилбур направляется в противоположную сторону; он бормочет что-то о том, что соберет осколки позже, прежде чем повернуться в нерешительности и поискать Томми взглядом. «Я буду снаружи, если понадоблюсь». Несмотря на то, что ничего не изменилось, кроме присутствия Уилбура, комната вдруг кажется совершенно пустой. Не прошло и минуты, как Томми уже хотел, чтобы он перестал дышать ему в затылок. Почему же тогда Уилбур, просто войдя в эту дверь, заставляет его внутренности чувствовать себя так, словно их сжимает железная полоса? Доктор направляется к кровати, заставляя его выйти из ступора. Это пожилая женщина — примерно того же возраста, что и его мать, если бы она была жива, — с посеребренными волосами, собранными в пучок на затылке. Пока она копается в своем ранце, Томми перемещается к краю и сбрасывает ноги. Прохлада, исходящая от пола, щекочет кончики его пальцев. Осень вступила в свои полные права. Даже когда камин горит круглые сутки, воздух никогда не прогревается настолько, чтобы Томми мог спокойно сидеть, не закутавшись в толстое шерстяное одеяло. Доктор достает похожий на рожок прибор для прослушивания дыхания и просит его поднять рубашку. Он вздрагивает, когда она прижимает холодный металл прибора к его обнаженной груди. «Постарайтесь дышать нормально, Ваше Высочество», — говорит она, прислонив ухо к узкой стороне. Его брови сходятся в кучу. Оскорбление перекатывается на кончике языка и быстро проглатывается. Трудно заставить воздух циркулировать по телу, когда так легко представить себе нож вместо инструмента врача, горло, грозящее пережать само себя, и плечи, сгибающиеся от инстинктивного желания съежиться. О, как это унизительно. Грозный кронпринц не выдерживает небольшой болезни и превращается в подобие дрожащей мокрой мыши. Томми ненавидит, как он чувствует себя незащищенным, ненавидит, как паника пронзает его позвоночник, когда она двигается слишком быстро, но больше всего он ненавидит, как часть его тоскует по брату — по комфорту, который его измученное лихорадкой существо стало ассоциировать с присутствием Уилбура. Старые привычки могут умирать тяжело, но они легко возрождаются. «Похоже, вы неплохо поправляетесь», — подает голос доктор, наконец отложив инструмент. «Кашель, я полагаю, больше не беспокоит вас так сильно. Как ваша голова?» «Терпимо», — бормочет Томми, стягивая с себя рубашку и натягивая одеяла — пытаясь создать хоть какое-то подобие барьера между собой и внешним миром. «Я могу предложить вам настойку лихорадки, чтобы снять боль, если хотите». Томми откидывает голову назад, к изголовью кровати, и опускает глаза. «Не беспокойтесь». «Я уже в третий раз встречаюсь с вами, ваше высочество, и ваше недоверие не уменьшилось. Неужели мое лечение не соответствует вашим ожиданиям?» Томми размышляет над ответом, который не звучал бы слишком раздраженно, но находит себя слишком истощенным для должной вежливости. «Вы сами это сказали», — вздыхает он. «Вы видите меня уже третий день подряд, и неделю до этого наблюдали за моим состоянием. Тем не менее, я почти не чувствую себя лучше». «Здоровье — дело тонкое, Ваше Высочество. Регулярный отдых и полноценное питание — это ваш медленный путь к полному выздоровлению. Однако…» «Однако?» Томми приоткрывает один глаз, когда она не успевает продолжить. «Среди медиков внутри и за пределами Империи бытует мнение, что некоторые недуги не всегда возникают по осязаемым причинам», — говорит доктор. «Говорят, что душевные проблемы способны ослаблять тело человека, делая его со временем более восприимчивым к болезням. В таком случае никакое физическое лечение не сможет устранить первопричину». К лицу Томми приливает жар — челюсть твердеет, кулаки сжимаются в кулаки под одеялом. «Это какой-то неправильный способ назвать меня хрупким?» «Я просто рассматриваю это как возможность», — признает доктор после такта немигающего молчания. «Возможно, в вашей жизни недавно произошло что-то такое, что вызвало у вас сильные и продолжительные переживания?» Томми вздохнул. Предательство Дрима, размолвка с Техно, чуть не напился до смерти, драка с Туббо, Фил выгнал его с бала, Уилбур публично унизил его, и задолго до того, как Ранбу направил его жизнь по спирали, было то, что произошло три года назад в… «Нет», — выдыхает он. «Вы уверены?» «Моя память еще не подводила меня», — говорит Томми, отмахиваясь от нее. «Если это все, то вы можете идти. Думаю, я больше не нуждаюсь в ваших услугах». Доктор собирает свой саквояж. «Как пожелаете, Ваше Высочество. Я бы рекомендовала вам воздержаться от напряжения, чтобы избежать подобных инцидентов в будущем». «Конечно», — говорит Томми, прекрасно понимая, что ничего подобного он делать не будет. С последним поклоном доктор уходит. Даже когда на смену ей приходит служанка и принимается подметать разбитый кувшин, Томми все еще чувствует тяжесть этих темных глаз, намеренное внимание и мысли, которые, кажется, скрываются за этим ровным взглядом. Когда они встретились в первый раз, когда Томми был в сознании, жалость, исходящая от нее, была почти тошнотворной. Можно было подумать, что она смотрит на измученного голодом щенка, так она смотрела на него каждый раз, когда ей казалось, что он слишком лихорадочен, чтобы заметить это. Он знает таких людей. Те, кто видит в его возрасте повод для снисхождения и принижения, самодовольные в своей убежденности, что Томми — это тот, на кого они могут выместить свою жалость. Но они не понимают, что этим они приносят больше вреда, чем пользы. Сначала они называют его молодым, слишком слабым, впечатлительным — потом кто-то подхватывает этот аккорд, и вдруг между строк раздается истерическое бормотание, а под каждое его решение — бред. История знает, что происходит с монархами, которых объявляют сумасшедшими. Их помещают под регентство, запирают, свергают — они не правят и не живут. В мире, который затаил дыхание в ожидании провала Томми, проявление слабости — смертельно опасный недостаток. Стул у кровати пуст. Томми пристально и неподвижно смотрит на него, пока его сердце не начинает пульсировать. Вместо этого он переводит взгляд дальше, на окно, щедро проливающее золотой осенний свет. Мальчик в его отражении подтянул ноги, прислонился щекой к колену. Такой маленький и бессильный, что его могло бы и не быть вовсе. А что, если это ты? спрашивает мальчик. Что? спрашивает Томми в ответ. Безумный? Слабый. Необходимость отвечать отпадает сама собой, когда снаружи раздается шум суматохи. Томми напрягает слух, услышав, как ему кажется, голос Уилбура, смешанный с криками охранников и… топотом какого-то животного? В комнату врывается снежная буря. Только так Томми может описать лохматое серо-белое чудо, которое влетает в дверь и бросается на кровать за то время, которое ему хватило, чтобы выдохнуть «о, черт» и замахать руками в знак протеста, прежде чем ветер выбил из него всю способность думать. Где-то на заднем плане Уилбур не перестает кричать. Томми ошарашенно смотрит в потолок, когда в поле его зрения появляется огромная волчья морда. От радости Фрэн начинает покрывать лицо Томми мокрыми поцелуями, старательно покрывая его толстым слоем слюны от подбородка до взъерошенных волос. Знакомая рыжая голова всплывает над ее затылком — как ему удалось удержаться во время прыжка, спрашивает себя Томми, совершенно не обращая внимания на то, что его племянник только что оседлал целого гребаного волка — и ныряет в кувырок. Фанди в мгновение ока оказывается на нем, две ловкие руки обхватывают его шею, вызывая у Томми придушенный уф. «Дядя, ты не умер!» восклицает Фанди со всей непритязательной сердечностью ребенка. Томми рефлекторно отвечает на объятия Фанди, в то время как мокрый нос Фрэн упрямо пытается протиснуться между ними. На прежде широкой кровати вдруг становится тесно: волчица и мальчик борются за внимание Томми, а Уилбур тщетно пытается оттолкнуть их обоих. Задыхаясь и совершенно сбитый с толку, Томми поднимает глаза вверх, туда, где раздаются тяжелые шаги, а высокая фигура полностью заслоняет дверной проем. «Рад снова видеть тебя, Тесей», — улыбается Сэм. *** Следующий час странным образом напоминает какое-то бурное семейное воссоединение. Есть смех (в основном Фанди), есть слезы (от отчаяния Уилбура) и много-много собачьих объятий, потому что Фрэн внезапно оказывается в центре внимания не двух, а сразу четырех человек. Фанди, выразив всю свою радость по поводу оживления Томми в виде смятой и изжеванной цветочной короны, брошенной ему на колени, начинает играть с волчицей в догонялки по комнате. Пока эти двое занимают друг друга, Томми, наконец, получает полную историю о том, как они оказались в этой ситуации. Сэм прибыл в поместье рано утром. Ему сообщили, что принцы, скорее всего, еще спят, и он позволил Фрэн пока побродить по поместью. Последние несколько дней Уилбур отгонял Фанди от комнаты Томми, чтобы не перегружать его, пока он выздоравливает. Фанди, понятное дело, был недоволен, и, наткнувшись на Фрэн в садах во внутреннем дворе, ему пришла в голову блестящая идея взять комнату лобовой атакой. И это сработало! Уисп никогда не забудет, что он и его люди были побеждены пятилетним ребенком, сидящим на прославленной собаке и вооруженным бронзовым канделябром. Когда Томми видел его в последний раз, капитан выглядел так, словно собирался уйти со своего поста и пойти работать свекловичным фермером. По крайней мере, там он может надеяться на некоторую предсказуемость. Полчаса спустя Фрэн делает невозможное — она утомляет Фанди. Усталость настигла его посреди борцовского поединка, его рука все еще обвита вокруг шеи волкодава, куда он пытался забраться, прежде чем его предательски схватила усталость. Маленькая обутая нога торчит из кучи и лениво подергивается под аккомпанемент негромкого храпа. Мех Фрэн настолько пушистый, что Томми даже не может разглядеть большую часть своего племянника — его нет, он погиб и очень крепко спит. За последний час в комнате что-то изменилось. Что-то резко изменилось, отчего полуденный свет стал чуть мягче, воздух — чуть теплее, а вечная пустота в груди не так сильно болела. Это был не только Сэм, сидящий, скрестив ноги, на ковре, не только его мягкое понукание Фрэн, когда он считал, что она слишком грубо играет с Фанди, не ее хвост, взметающий ураган, и не возмущенные крики Фанди, когда он прижимался к морде волчицы. Томми только моргнул, когда после их смеха понял, что сидит у самого подножия кровати, словно извиваясь дюйм за дюймом, пока наконец не оказался на расстоянии вытянутой руки от Уилбура. Он мог бы ударить его в плечо, если бы захотел. Уилбур, кажется, даже не заметил этого, пока не потянулся вверх, не глядя, чтобы поправить одеяло, сползшее с плеча Томми. Томми вздрагивает, заставляя Уилбура вскочить, как будто он только что проснулся ото сна. Его улыбка исчезает, сменяясь окаменевшим выражением лица, как у животного, попавшего в медвежий капкан. Он словно сгибается под тяжестью невидимой ноши, когда поднимается с кровати и опускается на колени перед Фрэн. Фанди не просыпается, когда Уилбур разгребает его спящую форму. Он только слегка шевелится, как маленький ежик, обвивая руками рубашку отца и прижимаясь щекой к ее краю. Уилбур обнимает Фанди с той же нежностью, с какой музыкант берет в руки свой любимый инструмент, и опускает его подбородок себе на грудь, чтобы их лбы нежно соприкоснулись. Хотя прошло уже много лет с тех пор, как Томми в последний раз видел, как он играет на гитаре, его величайшая симфония оказывается вовсе не музыкой. Он уносит Фанди, предположительно для того, чтобы уложить его в своей комнате. Томми с закрытыми глазами слушает шаги Уилбура, пока они совсем не стихают. Только тогда он оборачивается к Сэму, который молча наблюдает за ним с пола. «Вы не поможете мне выйти на балкон?». Осень пахнет бодро и хрустяще. Корица опавшей листвы, дым из труб и запах гниющих яблок витают в воздухе. Птицы, словно ссорящиеся соседи, суетятся и переругиваются, чувствуя, как зима медленно начинает подкрадываться из-за суровых очертаний гор, откусывающих кусок от горизонта вдали. Вдохнуть свежий воздух — по-настоящему вдохнуть, всем телом и душой — это как заново родиться. Фрэн вертится у их ног, пока Сэм тщательно отмеряет шаги, чтобы учесть его шаткий темп. Томми отпускает руку герцога, когда они добираются до пары стульев. Плащ Техно облегает его, его тело дрожит и трясется от напряжения, но когда он смотрит на клубок облаков над головой, он понимает, что это того стоит. «Присаживайтесь, Ваша Светлость». Его голос звучит отстраненно, словно выверенный до мокроты. Кресло скрипит, когда Сэм принимает предложение. Фрэн, кажется, довольна тем, что свернулась клубочком на подставке для ног. Ее голова покоится на сапогах Томми, надетых наспех. Он наклоняется, чтобы почесать ей под подбородком, и Фрэн отвечает широким зевком, обнажающим два ряда заостренных зубов, некоторые из которых длиной с половину указательного пальца. Томми зевает в ответ. «Стоит ли вам выходить на холод, ваше высочество?» «Думаю, нет», — отвечает Томми, подумав мгновение. «Но я могу сойти с ума, если проведу еще один день взаперти. Я воспользуюсь возможностью насладиться солнечным светом, пока внимание моего брата обращено куда-то еще». Он коротко встречает взгляд Сэма. «Кроме того, нам есть о чем поговорить наедине». «Есть», — вторит ему Сэм. «Я должен сообщить вам тревожные новости, ваше высочество». «О?» спросил Томми, прослеживая путь кленового листа, вальсирующего в воздухе. «Во дворце ходят слухи, что император скоро усыновит Ранбу и назначит его четвертым антарктическим принцем». Ветер дует чуть сильнее и уносит лист прочь. Томми бросает взгляд назад, на Сэма, который сидит в кресле прямо, в отличие от него, погрузившись в его форму. «По определению слухов, они сомнительной достоверности, Ваша Светлость. Я слышал эту историю с первых недель лета». «По стечению обстоятельств я вошел в тронный зал как раз в тот момент, когда Ранбу и барон Квакити покидали его, и случайно подслушал обрывок разговора». Взгляд Сэма смягчается, как бы смягчая удар. «Боюсь, что на этот раз слухи могут оказаться слишком точными, Тесей». С его склонностью к жалости — а именно такова его первая мысль, что кто-то его пожалеет, — Томми отводит взгляд. Так вот почему ты хотел, чтобы я поскорее ушел, отец? думает он. С глаз долой — из сердца вон, не так ли? Фрэн ворочается у его ног. Она ворчит во все горло и опускает голову на колени Томми. Застыв на долю секунды, он начинает гладить волчицу везде, куда дотягиваются его руки, получая ровное «тум-тум-тум» от ударов ее хвоста о пол. «Хотел бы я сказать, что удивлен, Сэм, но это было бы неправдой», — вздыхает он. «И что ты собираешься с этим делать?» Томми закрывает лицо Фрэн обеими руками. На мгновение они кажутся не желтыми, а одна зеленой, а другая красной. «Ничего», — говорит он. «Ничего?» Сэм кажется застигнутым врасплох ответом Томми. Томми полагает, что вполне справедливо было бы ожидать от него более острой реакции, когда даже малейшее упоминание имени Ранбу приводило его в бешенство. Сейчас у него нет сил на подобное поведение, особенно когда он знает, что это всегда должно было случиться, так или иначе. Что толку бороться, если заранее предрешено, что ты проиграешь? «Одним принцем больше, одним принцем меньше», — говорит он. «Я — третий и самый младший сын, и все же именно я следующий в очереди, а не мои братья. Даже если император решит усыновить половину столичных сирот, это ничего не изменит.» «А что если изменит?» спросил Сэм, мягко, как ветер, проносящийся сквозь лабиринт деревьев. «Что ты тогда будешь делать?» Томми приостанавливает ласки. Его рука остается на ее шее, пальцы скручиваются, почти сворачиваются в кулак. Страх, который был в глубине его сознания все это время, преследующий и преследуемый за кулисами, так легко пролился на свет с помощью дюжины слов. Больше нечего скрывать. Томми поднимает глаза и позволяет тишине говорить за него. «Почему ты здесь, Сэм?» — спрашивает он, его горло слишком сжалось, чтобы говорить громче, чем шепот. Он натягивает плащ повыше на плечи. «Зачем проделал весь этот путь, чтобы поговорить со мной, если можно было просто послать письмо?» Он винит в этом усталость, но не может сдержаться, чтобы не сказать: «Зачем вообще беспокоиться, если даже мой собственный отец не заботится об этом?». Сэм наклоняется вперед, упираясь локтями в бедра. «Я слышал, что ты нездоров, и хотел тебя увидеть. Разве беспокойство — недостаточная причина?» «Уже нет», — шепчет Томми. Он почти полностью погрузился за отороченную мехом изгородь плаща, но этого недостаточно, он все еще чувствует, как Сэм смотрит на него, тяжесть этого взгляда давит на него все сильнее с каждой последующей секундой, словно это тонкий лед, который он твердо намерен расколоть. Из всего, что Сэм мог бы показать ему — безразличие, гнев, жалость — кажется, что доброта станет тем самым сокрушительным ударом. «Что-то случилось», — говорит Сэм. «Что-то большое. Оно пожирает тебя изнутри. Поговори со мной, Тесей». «Я не могу», — качает он головой. «Тогда с кем-нибудь другим», — Сэм звучит так, будто умоляет. «С кем угодно». Но Томми только крепче зажмуривается. Ветер поднимается, подгоняемый скоростью его сердцебиения, резко дергает и срывает листья с пестрых портьер старых дубов. Слишком многие несправедливо считают весну воплощением природы. Из всех времен года осень больше всего похожа на потерю, на перемены — на жизнь. «Я в долгу перед твоей матерью». Томми смотрит вверх, ошеломленный. «…Что?» «Ты спросил, почему твоя судьба важна для меня», — говорит Сэм. «Я знал твою мать, знал тебя, когда ты был моложе, хотя ты этого не помнишь. Императрица Кристин… Она совершила нечто, что изменило всю мою жизнь. Я расскажу тебе всю историю, когда ты вернешься». Когда ты вернешься. Обещание и ответная просьба. Томми проверяет ее вес, когда она, кажется, привязывает его обратно к своему телу — хотя это могла быть и Фрэн, кладет обе передние лапы ему на живот и надавливает достаточно сильно, чтобы он вынужден был обратить свое внимание на нее. Как только это достигнуто, она сопровождает это действие серией слюнявых поцелуев. Томми корчит рожицы, когда Фрэн кружится по полукругу и задирает мордочку вверх и назад, холодным носом тыкаясь в его подбородок. Его руки сами собой двигаются, чтобы почесать и погладить ее шею. «Хорошо», — говорит он, голос тоненький. Несмотря на то, что они уже были на улице, воздух кажется немного легче. «Завтра утром я должен вернуться во дворец, но у меня есть к тебе просьба», — говорит Сэм. «После того, что случилось на охоте, я боюсь, что ей больше небезопасно бродить по лесам в окрестностях столицы, да и сидеть все время в доме ей не пойдет на пользу. Не возьмешь ли ты Фрэн с собой в эту поездку?» У Томми открылся рот. «Взять ее?» — повторил он. «Она очень хорошо себя ведет, с ней не будет никаких проблем», — поспешно добавляет Сэм, совершенно не понимая ошарашенного Томми. «Кроме того, она хороший компаньон и защитник». Томми продолжает смотреть. «Я… я знаю это, но она… она твоя. Она не будет против меня?» Сэм улыбается, как будто он предвидел это. «Почему бы тебе не спросить ее?» Томми оглядывается на Фрэн, его сердце грозит разорваться в груди от надежды. «Что скажешь, девочка?» — говорит он. «Пойдешь со мной в небольшое приключение?». Фрэн не гавкает и не лает, но ее хвост начинает вилять быстрее. Томми не может сдержать своей мгновенной радости и тут же прижимает всю свою морду к морде волчицы. Он многократно целует Фрэн между двумя желтыми глазами, чувствуя себя маленьким мальчиком, который только что получил самый ценный из подарков. В конце концов, лед не треснул; он растаял. «Спасибо, Сэм», — говорит он. «Спасибо тебе». *** Дриму было четыре года, когда он открыл в себе способности к перевоплощению. Как? возникает вопрос, и вот ответ: бросившись с обрыва в пятидесяти футах над острыми скалами в устье бушующего океана. Фулиш любит напоминать Дриму о том дне как пример опасности его безрассудства. Ты мог бы погибнуть, поучает он время от времени, и только потому, что это происходит из заботы, Дрим не спорит. Его милый, заботливый брат любит его, как океан любит луну, даже если в некоторых вещах они такие же разные, как эти двое. Фулиш не понимает, что уверенность Дрима во многом объясняется тем, что он оборотень; это ветер, который направил его к утесу, солнце, которое приветствовало его, и грациозный альбатрос, который показал ему путь полета. Судьба не собиралась делать из него труса, позволив ему взлететь раньше, чем он сможет нормально бегать. Иногда кажется, что Дрим так и не приземлился, его голова постоянно находится на линии горизонта, он всегда в движении, всегда гонится за невидимым хвостом чего-то большего. Для таких людей, как Дрим, застой — это смерть. И по этой причине сейчас ему кажется, что он умирает. С наступлением осени на Антарктическую империю дни становятся короче, ясное небо проигрывает битву с проливными дождями. Родившийся и выросший в вечном лете Эсемпи, Дрим вскоре начинает тосковать по милости солнечного света. Он отправляется в послеполуденный полет, чтобы попытаться поймать хоть немного его над барьером унылой серости, но когда он скользит под взглядом золотого ореола, разгоняющего туман с каждым мощным ударом, он понимает, что горести его души не будут побеждены так легко. Его крыло в последний раз касается солнца, как прощальный поцелуй, прежде чем он начнет свое падение. Дворец стоит павшим солдатом на фоне мрачного поля битвы, разворачивающегося перед его взором. Дрим складывает крылья, сердце падает, и все остальное тело следует его примеру. Если бы счастливый случайный прохожий посмотрел в этот момент вверх, то зеленая вспышка его движения была бы похожа на падающую звезду. За два с половиной десятилетия жизни Дрима он столько раз ускользал от смерти, что стал спокойно относиться к ее близости — даже в какой-то мере служить ей, продолжая жить, — и столкнулся с тем, что не все люди вполне счастливы с ней. Его нырок — это не что иное, как насмешка над смертью, дерзкий вызов, чтобы попытаться поживиться ею, пока его тело разжижается вокруг падения и продолжает набирать скорость. Только когда мимо мелькают крыши дворца, Дрим решает, что хватит. Крылья раскрываются с быстрым вращением, и между ударами сердца он взмывает ввысь. Сады дворца расстилаются перед ним, как пестрое одеяло: лесной пожар из желтых, оранжевых и красных цветов. Одни цветы уже увяли, другие только начали распускаться. Если бы Тесей был здесь, он провел бы Дрима по саду и рассказал бы ему о каждом из них. Мальчик так радовался наступающей осени, то и дело повторяя, как они вместе пойдут собирать каштаны и сухие листья. Во многих отношениях Тесей похож на солнце. Когда лед треснул и он начал больше раскрываться, Дрима поразило одно — его лучезарный энтузиазм, его безграничное увлечение простыми вещами, которые большинство людей перестают замечать после семи лет. Как свет разбивается и рассеивается в воде фонтана. Как некоторые цветы тянут свои стебли к теплу или, наоборот, увядают ближе к прохладной тени. Маленькие чудеса, которые становились жертвой обыденности, пока однажды принц солнцестояния не возродил их легким ударом по часам одуванчика. Больше, чем солнце, Тесей похож на саму жизнь. Когда его полет приближается к линии деревьев, в поле зрения попадает окно, оставленное слегка приоткрытым. Дрим приземляется, выставив вперед когти, крылья бьют трижды, прежде чем он обретает равновесие и аккуратно прикрепляет их к телу. Он подходит к подоконнику и смотрит на мирно спящего в кровати Сапнапа. Не желая его беспокоить, Дрим перекатывается вперед и принимает форму кошки. Мягкие лапы поглощают звук его шагов, когда он крадется среди мебели и проскальзывает под дверью, разделяющей спальню и приемную его покоев. Как только он появляется с другой стороны, что-то набрасывается на него. Дрим успевает удивленно вскрикнуть и вскинуть когти, прежде чем его, как непослушного котенка, хватает за шиворот и поднимает в воздух знакомое и явно недовольное лицо. «Дрим,» Джордж наполовину приветствует, наполовину угрожает. Фейри, о котором идет речь, едва не выдергивает руку Джорджа из сустава, когда он превращается в собаку с золотистой шерстью. Слишком тяжелый, чтобы держать его в одной руке, Дрим проскальзывает прямо сквозь пальцы герцога и направляется к главному выходу, только чтобы потянуть его зубами и обнаружить, что дверь заперта. Медленно он оглядывается через плечо. Джордж закрывает окно — свой последний выход — и садится в кресло, размахивая ключом, чтобы Дрим увидел его наверняка, прежде чем он затеряется в глубине его кармана. «Давай поговорим, ладно?»