Butterfly Reign

Томми просыпается в объятиях Уилбура, их груди прижаты друг к другу так близко, что невозможно различить биение их сердец. Он вспоминает, как вчера вечером самостоятельно выбрался из холодной ванны. Уилбур не проснулся, ни когда Томми сбил табуретку, пытаясь дрожащими руками поднять кипу чистой одежды, ни когда его осторожно поставили на ноги и вывели из ванной. Каким-то чудом они добрались до кровати, ни разу не упав. Томми уложил Уилбура на один край, накрыл его одеялом и тут же отключился, как только его голова коснулась подушки. Солнце тогда только садилось. Темнота все еще властвует над миром, даже когда в черном плаще неба неохотно пробиваются кобальтовые оттенки. Одна из рук Уилбура перебирает кудри Томми в ответ на его движение, но его глаза остаются твердо закрытыми. Странно: еще четыре недели назад Томми не мог представить, что будет дышать одним воздухом с Уилбуром без того, чтобы они не спорили или не конфликтовали тем или иным образом, а теперь он пробирается в углубление полумесяца, образованное косым позвоночником брата, и оба они немного сломаны, немного слишком потрепаны по краям, чтобы быть идеальной парой. Скорее Уилбур — это умирающая звезда, сгущающаяся в облако светящейся туманности, а Томми — холодный, маленький кусочек скалы, который, кажется, не может освободиться от ее притяжения. Он позволяет Уилбуру обнимать его, пока солнце не взойдет полностью, а затем встает. Ему не нужно много времени, чтобы найти Уиспа и убедить его в том, что они должны отправиться в путь сегодня. Уисп спрашивает Томми, достаточно ли он здоров для путешествия, осматривает его с ног до головы, чтобы взвесить истинность его утверждения, и, удовлетворившись таким выводом, немедленно собирает стражу. Через несколько минут перед домом раздается шум приготовлений: грузится багаж, лошадей загоняют с пастбища, какой-то конюх отгоняет свору бродячих кошек, ведущих войну за кусок курицы. Кошки вопят так, будто их режут заживо, и шум от всего этого почти невыносим. Наблюдение за тем, как оживает и суетится резиденция, словно оживленный послеобеденный рынок, приносит Томми чувство комфорта. Он смотрит в небо, затянутое серой пеленой. Дождь, который шел и шел последние две недели, наконец-то закончился. Унылые лица, полыхающие пеплом поля битвы, рассеялись по горизонту, как умирающие духи, и сквозь трещину над головой проливается ручей сияющей лазури. С сердцем, парящим под лучами восходящего солнца, и лицом, обращенным к ветру, он верит, пусть и ненадолго, что все будет хорошо. Внимание Томми возвращается к земным заботам, когда возле конюшни происходит переполох. Любопытство заставляет его искать источник шума. Он находится на середине пути, когда что-то большое и проворное толкает его с силой, достаточной для того, чтобы он упал, свернул в сторону и побежал дальше. Фрэн проносится над его головой, на долю секунды закрывая солнце, приземляется и бросается в погоню. Ее цель, которая, как теперь понял Томми, является высоким стройным мальчиком, взбирается по обветренному деревянному столбу, как ящерица, взбирается на крышу, прибитую из грубых дубовых досок, и перекатывается, чтобы избежать зубов, щелкающих по пяткам. Когда Фрэн понимает тщетность своего стремления броситься на стены конюшни, она подворачивает передние лапы и обнажает массивные клыки, чтобы показать, что именно ожидает человека в тот момент, когда он осмелится свесить ногу с крыши. «Вы в порядке, Ваше Императорское Высочество?» — стражник помогает Томми подняться на ноги. Вероятно, завтра на его копчике появится неприятный синяк, но что действительно заставляет его вздрогнуть, так это пятна грязи на штанах и на том, что раньше было безупречно белой курткой. «Да», — отвечает он. «Хотел бы я сказать то же самое о своей одежде». «Эй, ты», — кричит стражник. Солнце висит над конюшней под таким углом, что человека невозможно рассмотреть, не прищурившись, и даже тогда он едва различим за размытым силуэтом, скрючившимся на карнизе крыши. «Немедленно спускайся и извинись перед своим принцем». «Чтобы твоему дикому зверю было легче отгрызть мне лицо, пока я буду вымаливать прощение?» — насмехается мальчик. «Спасибо, но не надо». Томми подходит к Фрэн и проводит рукой по ее гриве густого серого меха, как будто она всего лишь мягкая игрушка. «Фрэн — дикий зверь?» — уточняет он. «Самая милая собака, которая когда-либо жила на свете?» Фрэн тыкается носом в пальцы Томми, затем оглядывается на фигуру и рычит так громко, что каждая лошадь в радиусе ста футов беспокойно шарахается. Мальчик отклоняется на дюйм назад и чуть не падает с карниза. «Это волк», — тычет он пальцем. «Ты говоришь о диком, голодном, кровожадном животном». «Простите но, Фрэн — благородная дама», — говорит Томми, основательно обидевшись, но, оглянувшись на то, как она облизывает зубы, словно ей не терпится вырвать из кого-то кусок, он тихо поправляет, что Фрэн может быть благородной дамой и жаждать человеческой крови. Он задается вопросом, что мог сделать этот незнакомец, чтобы вызвать в ней эту сторону. «Ты», — говорит он стражнику, который помогал ему раньше. «Приведи Фрэн на кухню и проследи, чтобы ее накормили». Рычание Фрэн стихает при упоминании о еде. Похоже, она решает, что жителя крыши удалось хорошенько запугать, и прыгает за стражником, виляя хвостом. Лошади натягивают поводья, чтобы как можно дальше уйти от волчицы, которая вдвое меньше их. Томми доверяет охранникам и конюхам успокоить животных, а сам еще раз приглядывается к силуэту. «Зверь усмирен. Теперь ты можешь спуститься». «Это ты даешь мне разрешение?» — следует немедленный ответ. Но фигура шевелится, скользит по крыше, на мгновение свесившись с карниза на одной руке, и приземляется почти без шума. «Это я говорю тебе, что ты должен как следует поприветствовать меня теперь, когда тебе больше ничто не мешает». В их разговоре он звучал достаточно молодо, и, увидев его лицо, Томми понимает, что они, должно быть, ровесники или, по крайней мере, достаточно близки по возрасту, чтобы он отказался называть его мальчиком. В отличие от кронпринца, чей род разбавлен поколениями антарктических правителей, женившихся на дворянках Сухих Вод или своих собственных восточных собратьях, молодой человек выглядит северянином: от прямых волос цвета слоновой кости до резких черт лица, словно высеченных зубилом и молотком на глыбе льда. Миндалевидная кожа выделяется на фоне остальных; от рождения или от того, что он слишком много времени проводит на солнце, Томми сказать не может. Поразительные фиалковые глаза изучают его с безудержным любопытством, которое даже равные ему по статусу сочли бы слишком вульгарным. «Нет», — решает не совсем незнакомец после некоторого раздумья. «Мы уже начали разговор, так что приветствие было бы неуместным. Может быть, в следующий раз?» И он машет Томми рукой на прощание и быстрым шагом уходит. От такой дерзости Томми чуть не задохнулся. Он стоит там, ошеломленный на мгновение, и в замешательстве смотрит вслед. «Я не говорил, что ты можешь уйти». Северянин останавливается так внезапно, что Томми едва не врезается в его спину, и поворачивается лицом к нему. «Прошу прощения, Ваше Императорское Высочество. Я не знал, что вам так нравится мое общество». «Вы испортили мою куртку», — Томми уставился в пустоту. «Ты даже не собираешься извиниться?» Пожатие плечами — единственная реакция, которую он получает. «Поплачь своему отцу рекой. Он, наверняка, купит тебе другую». Кровь Томми доходит до точки кипения. Он уверен, что взорвался бы прямо там и тогда, если бы к нему не подбежал слуга, чтобы сообщить, что завтрак готов, а гости, согласно его предыдущим пожеланиям, должны встретиться за столом. Томми, который не хотел, чтобы его видели раздувающим ноздри, как недовольная лошадь, сжимал и разжимал кулаки и подавлял свой гнев подобно кузнецу, закаляющему раскаленный металл в прохудившейся ванне. «Я буду там через несколько минут», — говорит он слуге, а затем снова поворачивается лицом к северянину и только тут понимает, что на травяном поле, простирающемся между конюшней и главной резиденцией, стоят только они двое. «Где он…?» Слуга бросает на него растерянный взгляд. Томми оглядывается по сторонам и опускается на колени перед грядкой клевера с несколькими свеже-вытоптанными следами. Он проводит по ним рукой, и растения выпрямляются, а травинки запутываются вокруг его пальцев, как шелковые нити. «Ваше Императорское Высочество?» Томми резко встает. «Есть ли у вас в поместье работники с фиолетовыми глазами?» «Фиолетовые глаза, Ваше Императорское Высочество?». «Неважно», — вздыхает Томми. «Принеси мне чистую одежду». *** «Вы готовы?» спрашивает Уисп. Томми смотрит на себя в зеркало, висящее над консольным столиком. На нем двубортная куртка, застегнутая спереди и отороченная полоской мягкого белого меха. Золотая вышивка хорошо подчеркивает насыщенный алый цвет ткани и компенсирует отсутствие цвета — и жизни, если уж на то пошло, — в его глазах. Регламентный, уравновешенный, уверенный в себе; это не первый раз, когда отражение Томми создается как полная противоположность тому, что он есть на самом деле, но это первый раз, когда это заставляет его чувствовать себя обманщиком. Томми смотрит на дверь, запоздало раздумывая над ответом, пока его глаза прослеживают замысловатые формы, вырезанные в двух массивных блоках из темного дуба. Сквозь замочную скважину просачивается тихое бормотание разговора. Слов не разобрать, но желудок все равно скручивается. Еще вчера он разваливался на части, как неисправный механизм. Готов ли он? В коридоре слева от него раздаются шаги. Краем глаза Томми видит Уилбура, пробирающегося сквозь тусклую темноту, как рыба по мелководью. Он огибает угол и замирает на месте, словно наткнувшись на невидимый барьер. «Свободны», — говорит Томми слуге, когда тот пытается приколоть брошь к его пиджаку. Они кланяются, проходят мимо Уилбура и оставляют их в тишине. Уисп не уходит, но у него достаточно хорошо получается имитировать мебель, и Томми разрешает ему остаться. Он возится с брошью, а Уилбур стоит на перекрестке двух коридоров, не уходя и не продвигаясь дальше. Несколько футов между ними кажутся огромной открытой пропастью, лишь тонкий веревочный мостик соединяет два обрыва, образовавшиеся после откровений прошлой ночи; никогда прежде Уилбур не знал его лучше, и все же он его совсем не знает. «Ну что?» наконец говорит Томми. «Ты собираешься стоять здесь до скончания времен?» Словно заклинание, его слова оттаивают Уилбура от его замороженного состояния. Мягкий шерстяной ковер поглощает звук его шагов, когда он осторожно крадется вперед, как бездомная кошка, приглашенная в дом. Утренний солнечный свет, скупо проникающий в окно дальше по коридору, осыпает его волосы мелкой золотистой пылью. Сон пошел Уилбуру на пользу. Он уже не кажется таким бледным, а глубокая складка на лбу разгладилась, превратившись в нечто более соответствующее его истинному возрасту. Одного ночного отдыха недостаточно, чтобы стереть следы дней (лет?) изнурения и беспокойства, но это начало. Начало чему, Томми не уверен. Уилбур оглядывает его с ног до головы. «Разве ты не должен был отдыхать?» — говорит он. Это не укол обвинения, как Томми ожидал, а скорее легкий укол беспокойства, который попадает прямо в сердце Томми. Встретиться взглядом с Уилбуром вдруг стало практически невозможно. Томми опускает взгляд на брошь, хромированный диопсид в золотой оправе, проводит большим пальцем по блестящей полированной поверхности и изо всех сил нажимает на острый край. Он знает, как преодолевать противостояния Уилбура; его беспокойство, однако, все еще остается неизведанной территорией. Он проспал всю ночь без единого кошмара и проснулся сегодня утром с приятной тяжестью в голове и зудящим желанием двигаться, что-то делать, разорвать остатки цепей, сковывающих его в тошнотворной тюрьме. Постоянная усталость ушла в тоскливые воспоминания, как суровая зима с прорывом южных течений. Несомненно, что-то произошло между вчерашним ропотом секретов и сегодняшним натиском сил Томми, но признать это было бы то же самое, что признать, что Уилбур был и всегда будет его летом. «Я чувствую себя лучше», — говорит Томми, когда молчание начинает переходить грань подозрительности. «Уисп согласился уехать в полдень, после того как я поговорю с нашими гостями за завтраком… Было бы весьма невоспитанно уехать, не сказав ни одного слова приветствия». Уилбур смотрит на дверь, сложив руки за спиной. «Они не очень хорошо относятся к подобным оскорблениям», — хмыкает он и задумчиво смотрит на Томми, наклонив голову так, что она напоминает ему птицу, ворона. «Будет ли для меня дополнительное место за столом?» Томми пристально смотрит на него, пытаясь понять, не скрывается ли в его вопросе игра слов, подвох. Но Уилбур искренен и ждет ответа. «Прости меня, Уилбур, но разве каждый другой раз, когда ты присутствовал на собрании, ты не саботировал его или не подставлял меня каким-то образом?». Это прозвучало резко, без намерения Томми. Воздух напускной беззаботности вокруг них рушится, и Уилбур словно отшатывается от него, как будто слова Томми — это острое лезвие, направленное прямо ему в грудь. Именно в этот момент он должен отступить или огрызнуться в ответ, но то, что происходит дальше, решительно не является ни тем, ни другим. «Я очень хорошо подумал о том, что ты мне вчера сказал», — начинает Уилбур. «Ты был прав во всем. Я отказывался признавать то, через что тебе пришлось пройти после моего ухода, потому что это означало признать, что это была, по большей части, моя вина. Я даже вел себя так, будто это ты меня обидел, что было…». Уилбур замолчал, казалось, с трудом подбирая подходящие слова. Томми, однако, не испытывает таких трудностей. «Жестоко», — говорит он. «Несправедливо, нечестно и, прежде всего, совершенно идиотски». «Все это», — соглашается Уилбур с небольшой улыбкой, но быстро снова становится серьезным. Улыбка Уилбура исчезает, когда он кивает в знак согласия, его лицо становится твердым от сожаления и решимости. «В прошлом я сделал много эгоистичных решений и сказал вещи, которые будут преследовать меня вечно. Но теперь я не хочу быть там из-за тебя, Тесей, я хочу быть там ради тебя». Слова Уилбура начинаются так же робко, как весенний ручей, пробивающийся сквозь лед, и хотя его голос остается тихим, он несет в себе силу прорыва плотины и мощного течения, несущегося по пересохшим руслам рек. Он сбивает Томми с ног во всех отношениях, кроме физического. Пока он стоит, затаив дыхание, Уилбур достает из внутреннего кармана пиджака молодой цветок в полном цвету, зажатый в кончиках пальцев стебель, маленькие белые колокольчики, склоненные в покаянной печали. «Если ты мне позволишь», — добавляет Уилбур, неуверенно протягивая ландыш. Томми смотрит на него, его сердце колотится, звук удара о ребра проникает в его мысли, в его видение, белое пятно, мягко покачивающееся в глазу бушующей бури. Он берет цветок кончиками пальцев, наполовину ожидая, что он рассыплется в прах от прикосновения, или погибнет, как все его мечты об этом моменте. Когда этого не происходит, он прикрепляет его брошью к своему пиджаку. Уисп напоминает о своем присутствии тихим постукиванием пальца и бросает взгляд на закрытые двери, как только привлекает внимание Томми. Томми слегка кивает ему и дергает Уилбура за руку. «Пойдем», — говорит он. «Не будем заставлять людей ждать». Все разговоры в столовой прекращаются в тот момент, когда Томми и Уилбур входят в зал. Честь объявить об их прибытии принадлежит Уиспу; после нескольких дней, когда он был просто Тесеем, странно слышать, как кто-то снова говорит «принц Тесей, наследник престола Антарктической империи», словно это одежда, которую он давно не носил и которая больше не сидит на нем идеально. Каждый человек встает как один и почтительно склоняет голову, пока корона прокладывает себе путь к главе стола. Все идет гладко, пока Томми не поднимает голову. Здесь намного светлее, чем в коридоре, где солнце проникает сквозь высокие окна и рассеивается на позолоченной мебели. Белые пятна мелькают перед глазами, когда его взгляд пробегает по хороводу непокрытых лиц; тишина тянется и звенит в ушах, как от сотен фейерверков, взорвавшихся одновременно. Его охватывает такой холодный ужас, какого он не испытывал с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать лет, и он впервые занял свое место в Совете Императора. За спинами обоих рука Уилбура находит руку Томми. Он смотрит вперед, его губы растянуты в вежливой улыбке, но в его хватке чувствуется твердость, успокаивающая, как сила целой армии, и оживляющая, как приток воздуха в легкие утопающего. Томми сжимает пальцы Уилбура и кивает гостям, чтобы они заняли свои места. По его команде появляются еще слуги, чтобы снять металлические крышки с расставленных на столе блюд. Аромат хлеба с золотистой корочкой, ароматных печеных яблок и яиц, приготовленных дюжиной способов, маняще витает в воздухе. Соленые, дымящиеся супы и сладкие булочки, украшенные корицей и малиновым вареньем, дополняют манящую картину. После того как он почти целую неделю жил только на бульоне и овсянке, вид и запах всего этого обрушивается на него как удар тарана. Другие воздерживаются от прикосновения к еде, пока Томми не тянется за стаканом воды и не дает негласного разрешения начать пиршество. «Маркиз Джаред», — приветствует он, встречаясь взглядом с человеком слева от себя. «Виконтесса Мабей. Лорд и леди Катлер…» Он делает паузу между каждым именем, чтобы дать себе больше времени на разбор лиц гостей, украшений, напоминающих ту или иную птицу, или вышивки на их одежде с определенными сигилами. Распознавать знатные семьи с первого взгляда было одним из первых занятий Квакити, когда он взял Томми под свое крыло. Он заставил его запомнить название каждого благородного дома, их гербы и историю вплоть до отдельных имен и деяний на службе короне, и превратил это в игру, проверяя их знания в случайное время в течение дня. Они сидели за чаем после обеда, и Квакити мог урывками спрашивать его, какой герб у того или иного дома, а Томми отвечал без запинки: лисий воробей или северный лунь. «Я прошу прощения за то, что не смог встретиться со всеми вами вчера», — говорит Томми, как только ни один маленький лордлинг за столом из двадцати человек не остался безымянным и необращенным. «Ваш визит застал меня врасплох». «Вина полностью лежит на нас», — вскакивает человек справа от него. Он выглядит старше Томми и Боу, но ненамного: скорее он находится в том возрасте, когда лицо кажется по-настоящему юношеским, а не детским: с яркими глазами, чистой кожей и уверенно поставленной челюстью. Массивные черно-белые крылья слегка расправляются, когда он говорит: «Мы были очень рады услышать, что вы будете проезжать через эти земли, и не менее огорчены известием о вашем недуге. Здоровье семьи Императора очень волнует народ после преждевременной кончины покойной Императрицы. Мы просим вас быть столь милостивыми и простить нас за то, что мы явились без приглашения». При упоминании о матери у Томми защемило в груди. «Сейчас мне гораздо лучше», — отвечает он, с притворной скукой изучая стоящую перед ним посуду. «Как раз когда я надеялся немного отдохнуть и насладиться сельской местностью, твои многочисленные заботы снова подняли меня на ноги». С дальнего конца столовой раздается несколько тихих смешков. Томми изобразил небольшую улыбку и подождал, пока они стихнут, прежде чем снова заговорить. «Если погода нам позволит, мы хотели бы отбыть первым делом после полудня». «Неужели кронпринц спешит покинуть нашу компанию?» — спрашивает дама с вороньими лапками вокруг глаз и серебром в волосах. Вопрос звучит легкомысленно, и улыбка ее достаточно искренняя, но Томми слишком долго участвовал в этой игре, чтобы не понять, когда его противник проверяет границы, чтобы выяснить, есть ли шанс. Для Уилбура это знак, что нужно обнажить клыки. «При всей нашей благодарности к вашему гостеприимству, мы вынуждены отказаться», — улыбка его брата так же добра, как улыбка гадюки. «Северные зимы суровы к путешественникам. Мы хотим добраться до дома, пока горный перевал не занесло снегом». «Зима обещает быть долгой и обременительной», — вздыхает графиня в пурпурных шелках и золотых украшениях. «Количество деревенского люда из наших земель, пришедшего с просьбой отложить сбор помощи, становится довольно назойливым. Возможно, я просто отправлюсь в Сухие воды, чтобы избежать их ворчания по поводу отсутствия зерна для скота». «Путешествовать сейчас может быть не самым безопасным испытанием», — комментирует эвиан. «Мы не слышали о разбойниках некоторое время после того, как принц Техноблейд очистил эту область, но в последнее время увеличилось число купцов, ограбленных или убитых на торговых путях». «Может, оно и к лучшему», — говорит остроглазая женщина справа от него, с болтающимся в декольте ожерельем того же цвета и формы, что и крылья птицы. Леди Катлер. «Мы могли бы отказаться от участия в коронации, сославшись на опасность путешествия». Томми старается не выдать своих эмоций, когда почти две дюжины взглядов устремляются на него. Он тянется за своим бокалом и медленно глотает, когда по столу поднимается шепот, а крылья птицы взмахивают так сильно, что его сосед едва избегает пощечины. «Простите мою жену», — говорит лорд Катлер, когда ему удается вернуть контроль над своими конечностями. «Она редко появляется в обществе, и в лучшие времена может быть слишком грубой и невнимательной». Жена отбивает руку мужа, когда он пытается умолять ее не вмешиваться. «Я просто говорю о том, о чем все остальные уже подумали. Конечно, слухи об усыновлении Ранбу в императорскую семью ходили еще несколько месяцев до этого, но…» «Это правда», — вздохнул Томми, опуская свой бокал. «По крайней мере, насколько мне известно». Шепот смолкает. Маркиз Джаред Нортвуд слева от него, самый высокопоставленный дворянин в комнате после братьев принцев, сжимает пальцы на уровне воротника, по форме напоминающего лебединые перья. «Вы говорите неуверенно, Ваше Императорское Высочество. Возможно ли, что император не поделился с вами своими планами?» Новости распространяются быстро, когда дело касается правящей семьи, и слухи о предстоящей коронации Ранбу — прямое тому подтверждение. К настоящему моменту большинство хотя бы вскользь слышали, что не все так гладко в отношениях между правящим монархом и его прямым преемником. Томми мог бы сыграть роль преданного лакея императора, но какой смысл? Он уже давно перестал притворяться, что в их отношениях есть хоть капля уважения и понимания. А тем временем вельможи ждут ответа, как стая голодных псов, готовых вгрызться в любую информацию, которую Томми готов предоставить. Он оглядывается вокруг и видит — не друзей, нет, Квакити научил его не доверять этому понятию в этой игре власти и влияния — но людей, заинтересованных в его успехе, людей, которые вынуждены преклонить колено перед императором, но охотно сделали бы то же самое с ним. Выступить против отца прямо сейчас — его шанс заслужить их полную и нечаянную поддержку. «Император едва ли прислушивается к моим советам, когда дело касается этого мальчика. Да и вообще, если уж на то пошло». Он держит паузу, имитируя осторожность, как будто его следующие слова требуют длительного обдумывания. «Я полагаю, это правда, что возраст затуманивает даже самые светлые умы. Время может прийти гораздо раньше, когда кому-то придется вмешаться и взять ответственность на свои плечи». Фитиль был зажжен, и пушка выстрелила. Томми остается смотреть, как разлетаются осколки. Раздается одобрительное бормотание. Если бы у кронпринца была возможность вмешаться, он бы вмешался, негодуя, о чём думает император, и по мере того, как слова становятся всё смелее и смелее, начинают говорить, что он угрозами заставил барона Квакити выдать себя за сводного брата Ранбу, чтобы возвести его в ранг благородных. «Император Филза никогда не был благосклонен к дворянам, несмотря на всю ту работу, которую мы и наши семьи делаем для поддержания страны, — говорит маркиз Джаред, — но просить нас признать принцем ребенка простой распутницы? Это оскорбление сотен лет истории и всего, за что когда-либо выступало дворянство». За столом раздаются коллективные звуки согласия. Томми не замечает, что несколько человек смотрят на Уилбура, когда маркиз говорит о возможной простолюдинке, матери Ранбу, и это тоже не проходит мимо Уилбура. Его костяшки пальцев сжимают пустую чайную чашку. Томми пытается поймать его взгляд, чтобы сказать, что не стоит этого делать, не надо все портить, но Уилбур не смотрит никуда, кроме слабо улыбающегося лица маркиза. «Ранбу достаточно любим среди мелкого люда», — холодный голос его брата режет воздух, как нож для письма бумагу. «Он добрый, внимательный и скромный. Кто знает, может быть, те, на кого смотрят свысока из-за их происхождения, более достойны уважения, чем снобы, хвастающиеся своей родословной при каждом удобном случае». «Его Светлость прав», — говорит маркиз Джаред в напряженной тишине, созданной словами Уилбура. «Человеку нужно нечто большее, чем правильное происхождение. Даже самая исключительная родословная не может гарантировать, что из ребенка вырастет что-то стоящее». Улыбка Уилбура натянута по краям, но не ослабевает. «Его Светлость?» — повторил он сдержанным тоном. «Возможно, ваша память подводит вас, маркиз, но так нельзя обращаться к принцу». «Титулы отражают важность человека для Империи, не так ли? Исходя из этого принципа, как правильно обращаться к принцу, у которого нет ни земель, ни власти, ни значимости, кроме как поблагодарить народ за то, что он никогда не станет наследником трона?» Уилбур внезапно поднимается на ноги, ярость, гнев и что-то грубое одновременно, ужасающее, как огромное море, вздымающееся в алом пламени. Томми так и не узнает, что он хотел сказать в этот момент. Мимо проходит молодая подавальщица и спотыкается, а может быть, наступает на удобно подставленную ногу; в итоге чайник в ее руках летит в Уилбура, обливая его кипятком. У Томми замирает сердце, потому что на лице брата появляется не унижение, а боль, такая сильная, что его глаза вспыхивают, а горло сжимается от непроизвольного крика. Меньший человек сорвался бы тогда; кричал бы до покраснения лица и уничтожал бы все взгляды, выражающие фальшивое сочувствие или откровенное веселье. Уилбур, однако, тихо просит простить его и поспешно выходит за двери. У Томми есть все возможности встать, пойти за ним и убедиться, что с ним все в порядке, но он остается на месте, приклеенный к сиденью, прикованный к роли, к жизни, которую он выбрал, сначала для Уилбура, а потом и против него. «Вот это была сцена», — комментирует леди Катлер ровно через пять секунд гробового молчания. За ее словами следуют смешки. Звяканье столовых приборов и светские разговоры возобновляются как ни в чем не бывало. Томми никогда прежде не ссорился с дамами — даже не повышал на них голос, — но, вонзая нож в пирог, лежащий перед ним, он жестоко желает, чтобы это была она. Маркиз приказывает слугам принести вина. Бутылки опустошены, бокалы наполнены — все, включая бокал Томми. Он смотрит в свое отражение в жидкости, и его отражение смотрит на него пунцовыми глазами. «Я не думаю, что нам есть чего бояться, мои дорогие лорды и леди». Маркиз поднимает свой бокал, словно призывая к какому-то торжеству. «Новое солнце скоро взойдет над Империей и отправит всю грязь туда, где ей самое место». Томми молча крутит свой бокал, пока остальные аплодируют. Темное и отвратительное чувство зарождается в его груди, движется, растет, наполняя его кровь холодом, от которого мир кажется медленным и отрешенным. «Мы должны поблагодарить Императрицу-основательницу, помимо всего прочего, за отмену законов о первородстве», — говорит пожилая дама. «Судьба Империи была бы весьма плачевной, если бы родители всегда были вынуждены передавать свои титулы первенцам, независимо от того, насколько они подходят или не подходят для этой роли». «Конечно, возникает вопрос, как выбирать, когда есть несколько вариантов. У меня два сына. Мой старший хорошо ведет хозяйство, но он мягкосердечен до крайности. Мой младший обладает блестящим умом, но не желает использовать его по назначению, проводя дни в тавернах с компаньонами сомнительного происхождения. Оба они дороги мне по-своему, и я не могу просто выбрать одного и опустить другого». Маркиз встречает его взгляд, и его улыбка немного тускнеет, как будто он чувствует, что что-то не так. «Люди говорят, что во всей Империи нет человека мудрее кронпринца», — говорит он с ноткой настороженности, словно думает, что немного лести — это то, что поможет ему заслужить расположение Томми. «Я хотел бы узнать ваше мнение по этому вопросу». «Вы ищете моего совета?» Томми спрашивает таким жестким тоном, что любой умный человек дважды подумал бы, прежде чем снова заговорить. Маркиз, очевидно, таковым не является. «Только если у вас есть что предложить, ваше императорское высочество». «Очень хорошо», — вздыхает Томми, вытирая салфеткой край губ. «Если бы вам пришлось выбирать одного сына вместо другого, кого бы вы оставили себе, а кого бросили умирать?» Маркиз бледнеет. «Ваше Императорское Высочество?» За окном на небо наползает облако, закрывая солнце, и в комнате мгновенно становится холодно. Томми откидывается в кресле и лениво оглядывает море бледных лиц. «Я оказываю вам честь сидеть со мной за одним столом, а вы говорите невпопад и тратите мое время на такие пустяки, как приказ о наследовании какого-то жалкого маркизата». Он наклоняет бок в сторону, мимо пустого кресла, на котором все еще витает призрак присутствия Уилбура. «Леди Мабей, вы, похоже, хорошо осведомлены о жизни и деяниях императрицы-основательницы. Напомните мне, как она наказывала дворян, которые проявляли неуважение к ней?» «Смерть», — сказала леди Мабей, едва шевеля губами. «Она казнила их». Томми благодарно кивает и оглядывается на маркиза, который, казалось, уменьшался на дюйм с каждым сказанным словом. «Это если опустить ту часть, где она сначала изуродовала их, чтобы показать пример всем остальным. Но я не императрица, поэтому предлагаю вам выбор. Младший или старший?» Когда маркиз только выпучил на него глаза, Томми снова вздохнул. «Конечно, я всегда могу перерезать тебе горло. Это избавит тебя от бремени выбора». Мужчина падает на колени. На его бровях выступили капельки пота, и он так дрожит, что удивительно, как ему вообще удается говорить. «Старший», — говорит он, этот образец отцовской любви, — «Вы можете делать с другим все, что захотите». Дети всегда знают, когда их не любят родители, думает Томми, кривя губы. Люди сильно недооценивают опасность горечи. Через пять, десять, пятнадцать лет этот ответ дорого обойдется маркизу. «Вот он, ответ на ваш вопрос», — Томми отодвигает стул, чтобы встать. «Назови своего старшего сына наследником и пришли мне младшего. Он будет служить моим личным сопровождающим до конца путешествия, и если он окажется достойным, я найду для него место в императорском дворце, соответствующее его статусу и способностям». Томми задерживается надолго, чтобы увидеть, как вельможи встают и поспешно прощаются. Вырвавшись из столовой в коридоры, он практически бежит. Два поворота он выбирает чисто инстинктивно, а на третьем перекрестке едва не врезается в стражника, который выглядит так, словно увидел привидение. «Где мой брат?» требует Томми. Охранник молча указывает ему на дверь, ведущую во двор. Томми находит Уилбура у небольшого пруда, заросшего кошачьими хвостами. Его шаги звучат как гром на маленькой дорожке, вымощенной плоскими круглыми камнями. Уилбур, который горбился на берегу, погрузив правую руку в мелкую воду, вскакивает и не придумывает ничего лучшего, чем попытаться спрятать ее за спину. «Покажи мне», — требует Томми, в мгновение ока преодолевая расстояние между ними. «Я в порядке», — тут же отвечает Уилбур, натягивая улыбку, искаженную от слишком сильного напряжения и боли. «Правда, Тесей, ничего…» Томми не ждет, пока у него закончатся оправдания. Он хватает Уилбура за руку и дергает его вперед. Его охватывает сожаление, когда лицо брата превращается в пустую белую маску, но оно теряется в грохоте гнева, когда в поле зрения попадает рана Уилбура — ад ожогов, вспыхивающих пластырями от запястья до локтя. «Я должен был просто убить их», — слова вылетают как пушечный выстрел, решительные и потрясающие; Томми не может узнать свой собственный голос в этот момент, настолько он похож на Техно. Но даже тогда его убежденность не ослабевает. Приглушенный звук боли приводит Томми в чувство. Он отпускает руку Уилбура, и Уилбур снова опускает его в воду, вздрагивая всем телом от прикосновения, а затем медленно расслабляется, когда холод начинает успокаивать ожоги. Он издает стон, в котором поровну боли и облегчения. «Я сказал тебе, что я в порядке». «Ты не выглядел нормально для меня там», — огрызнулся Томми, а затем его голос изменился на более мягкий тон. «Уилбур, ты ранен». Он вскакивает, чтобы поймать Уилбура, когда тот неуверенно наклоняется над сверкающей серебристой поверхностью, но тот лишь сворачивает плечи внутрь, его челюсть отвисает, и он издает стон, в котором поровну боли и облегчения. «Ты думаешь, я не знаю, что люди говорят обо мне?» — с горечью спрашивает он. «Как они используют любую возможность, чтобы унизить меня, мое имя, мою семью? Я слышал и запомнил каждое нецензурное слово и поступок, и я мог бы отомстить им в тысячу раз, но я этого не сделал. Я сделал свой выбор, и я буду отвечать за него всю жизнь, если придется». Чувство вины вьется по позвоночнику Томми и обвивает колючими нитями его горло. Он протягивает руку, чтобы коснуться плеча Уилбура, но замирает на полпути, словно в этом месте его тело очертило для него порог. Расстояние между ними увеличивается с нескольких дюймов до футов, миль, шести лет разницы. «Папа?» Томми поворачивается. Появление из-под низко нависшей ивы — единственная причина, по которой Уилбур готов терпеть все издевательства и унижения. Золотой взгляд Фанди перебегает с дяди на Уилбура, который пригибается ниже, словно есть шанс, что мальчик не узнает своего отца с закрытыми глазами, только по звуку его дыхания, только по одному его присутствию. «Фанди, ступай и садись в карету сам. Мы будем там через несколько минут». Нужно отдать должное. При всей боли, которую он, должно быть, испытывает, голос Уилбура спокоен и монотонен. Но он не смотрит на Фанди, не поднимается, чтобы встретить его на полпути, и мальчик понимает, что что-то не так. «Ты ранен?» — он делает нерешительный шаг вперед, сжимая свои маленькие белые руки. «Не мог бы ты просто уйти?» Уилбур говорит сквозь стиснутые зубы. Его слова ударяют Фанди как пощечина. Он кривит губы так, как это делают дети, когда пытаются не разрыдаться, но его глаза подозрительно влажные, когда он разворачивается и бежит в сторону особняка. В груди Томми разгорается призрачная боль. Наблюдение за удаляющейся фигурой Фанди странно напоминает театральную постановку, сделанную из его собственной жизни. Он был Фанди, а Уилбур… Ну, он всегда был Уилбуром. Недоверчивым, параноиком, прячущимся в стенах, сложенных из его собственного стыда и страхов. Томми никогда не удавалось прорваться сквозь них, но у Фанди, у Фанди, возможно, есть шанс. «Ты, — говорит он Уилбуру, — чертов лицемер». Уилбур явно не ожидает прилива гнева в его голосе. Он, кажется, совсем забывает о боли, когда Томми опускается на колени рядом с ним, брови взлетают вверх так далеко, что почти теряются в бахроме его волос. «Значит, тебе позволено суетиться вокруг меня, как курица-мать, когда я лежу с жалкой лихорадкой, но как только тебе становится больно, ты начинаешь нести чушь про то, что я могу это вынести, и дайте мне оттолкнуть всех, кому я не безразличен. Что еще за куча гребаного бреда». Томми снимает пиджак, бросает его в ватники и проводит пальцами по шву, соединяющему левый рукав с остальной частью рубашки. Найдя место, которое кажется свободным, он бесцеремонно впивается в него зубами и дергает назад. «Что ты…» Томми выплевывает порванную нитку и отрывает рукав несколькими сильными рывками пальцев. «Дай мне руку», — говорит он, и это не вопрос. Уилбур, глупый болван, каким он и является, пытается предложить свою не обоженную руку. «Уилбур». Немного кривя губы, брат подчиняется. Его рука выныривает из воды, холодная и жесткая, как каменная плита. Уилбур вздрагивает, когда Томми начинает щупать и тыкать слишком близко к образующимся волдырям, но самая сильная боль, кажется, прошла, и кожа уже не выглядит такой раздраженной. Томми разрывает рукав на две части и начинает практичными движениями наматывать полоски ткани. Пока он работает, Уилбур скользит взглядом по воде, туда, где пара белых лебедей скользит вдоль берега. За ними бежит группа пестрых коричневых цыплят, которые клюют и гоняются друг за другом. «Я не хочу, чтобы Фанди видел меня таким», — признается Уилбур. «Нет, ты не хочешь, чтобы тебе помогли». Томми соединяет бинты и смотрит прямо в глаза Уилбуру. «Ты вбил в свой тупой мозг, что тебе почему-то нужно всегда быть несчастным, чтобы наказать себя, или потому что это дает тебе повод обвинять других людей в своем отчаянии, или потому что ты просто боишься быть счастливым — я, блядь, не знаю. Но я знаю, что ты заставляешь своего сына волноваться, так что прекрати это сейчас же. Или я ударю тебя так сильно, что синяк не сойдет до годовщины твоей свадьбы. Понял?» Долгую минуту Уилбур выглядит слишком ошеломленным. Затем он начинает смеяться, да так громко, что голуби, клевавшие шальные семена под ивой, взлетают, а лебеди несносно гудят, выражая свое недовольство. «Что смешного?» хмурится Томми. «Извини», — Уилбур кашляет и хрипит, пытаясь изгнать из горла последние капли смеха. «Я забыл, каким забавным ты можешь быть, когда злишься». Томми хмурится еще сильнее, собираясь выполнить свое обещание без лишних слов. Он встает, поднимает с земли свою куртку и надевает ее, чтобы прикрыть отсутствующий рукав. Ландыш не выдержал грубого обращения; половина маленьких колокольчиков отвалилась совсем была полностью расплющена. Он сломан до неузнаваемости, и все же в нем есть некая красота, до которой не могли бы дотянуться тысячи цветущих роз. «Не привыкай к этому. Это не дворец — если ты меня разозлишь, я точно врежу тебе». «Я знаю». Уилбур улыбается и начинает подниматься. Кажется, ему трудно заставить ноги работать после некоторого времени сидения на холодной земле. Высокие люди и их чертовски длинные конечности, думает Томми, протягивая руку, чтобы помочь. «Давай, бобовый столб, мы торопимся». Уилбур берет его за руку, и Томми поднимает его на ноги. На этот раз они едут все вместе. Фанди и Томми занимают одно место, Уилбур — другое. Томми не протестует, когда край шерстяного одеяла, которое Уилбур накидывает на Фанди, задевает его плечо. Он еще больше обхватывает его и смотрит на Уилбура, почти как на нерешительный вопрос. Уилбур ободряюще улыбается ему в ответ. Томми хмурится и смотрит на свои колени, несмотря на тепло, расцветающее в его груди. Только Фрэн отказалась присоединиться к ним внутри. Кажется, ей гораздо приятнее шагать с лошадьми, иногда обгоняя их, иногда забредая в стерню травы, растущей вдоль дороги. Сэм заверил его, что она всегда сама найдет дорогу назад, но Томми все равно ищет тень серой шкуры или пару ушей, проплывающих среди полевых цветов, всякий раз, когда ему кажется, что она забрела слишком далеко. Они не доезжают и получаса до поместья, когда карета замедляет ход, и Уисп стучит в дверь, спрашивая Томми. Одинокий всадник на черной лошади догоняет их, провожая взглядом с разной степенью настороженности. Белый плащ застегнут у ключицы брошью в виде лебедя. При виде Томми, высунувшегося из кареты, он выскальзывает из седла и преклоняет колено. «Ваше императорское высочество, я здесь, в вашем распоряжении». Фрэн выбирает момент, чтобы встать между Томми и новоприбывшим, обнажая зубы в безмолвном предупреждении, которое заставляет охранников обмениваться настороженными взглядами. Сын маркиза остается на месте, бдительный, но непоколебимый в присутствии зверя, который может превратить его лицо в мясное полотно. Томми зарывается пальцами в густой мех на загривке Фрэн. «Встань», — говорит он, уже подозревая, что ему предстоит увидеть. «Как тебя зовут?» Сын маркиза встает, плащ слегка сдвигается. На его поясе Томми видит простые кожаные ножны и набедренный колчан, полный арбалетных стрел. Он снова смотрит в лицо своему новому слуге и встречает знакомые глаза пылающего пурпура. «Пёрплд», — говорит он с наглой ухмылкой. «Пёрплд Нортвуд». *** Следующие три дня они ехали почти без передышки. Погода, к счастью, оставалась безветренной, и Томми хотел проехать как можно большее расстояние, прежде чем на него начнут накатывать мрачные северные настроения. Ко второму закату их путешествия горы выросли вдвое больше прежнего, а на третий они достигли золотого моря пшеницы, такого огромного, что казалось, оно тянется бесконечно. Фермеры проезжали по нему со своими длинными косами; некоторые приостанавливались, чтобы посмотреть на проносящиеся мимо кареты, не более чем неясные фигуры, разбросанные по полю, как брошенные чучела, любопытные, но сторонящиеся конного отряда в доспехах и с мечами у бедра. Томми наблюдал за ними по очереди, и ему казалось, что он видит поверхность совершенно другого, параллельного мира. На закате четвертого дня он меняет повязки на ожогах Уилбура, как делал это каждое утро и вечер с тех пор, как они покинули поместье. Томми привлек к помощи Фанди; в его присутствии Уилбур почти не жаловался, хотя кипящие взгляды, проносившиеся над головой мальчика, ясно выражали его позицию в этом вопросе. Томми мог бы назвать себя в некотором роде мастером по ведению тихой войны; после противостояния с такими опытными игроками, как Император и Техно, недовольство Уилбура едва ли было похоже на подначку. Разрывая чистую белую ткань для бинтов, Фанди чувствовал, что вносит свой вклад, а это было важнее, чем любые глупые оправдания Уилбура, почему Фанди должен просто стоять и смотреть, как мучается его отец. «Заживает неплохо», — замечает Томми, проводя большим пальцем по волдырям. «Надо спросить у Уиспа, что это за мазь. Она нам пригодится в следующий раз, когда Фанди решит сразиться с ежевичным кустом». «Это был дракон!» возмущенно кричит Фанди, и бинты, которые он так заботливо разрывал, падают на его собственные ботинки, испачканные грязью после его отважной вылазки в заросли, изобилующие грязью, жуками и предположительно вымершими доисторическими зверями. Томми забирает бинты и с нежностью закатывает глаза на Фанди; большая часть партии все равно не подлежит восстановлению. «Ты ведь знаешь, что драконы слишком большие, чтобы жить в лесах?». Уилбур поднимает занавеску окна и показывает на заснеженные вершины, освещенные кистью закатных оттенков. «Посмотри на горы. Посмотри на тот длинный каменный хребет, покрытый костяными шипами. Вон тот склон тянется, как длинный гладкий хвост, а те два пика похожи на два гигантских рога. Примерно через неделю мы увидим гигантскую зияющую пещеру, заполненную массивными острыми зубами, и город, расположившийся между массивными лапами последнего дракона Антарктической империи. И это даже не самый большой из когда-либо существовавших. Драконы Арктики были настолько гигантскими, что, когда они столкнулись в великой битве, небо задрожало, а земля раскололась на несколько континентов, некоторые из которых до сих пор неизвестны. Их кристаллизованные глаза — это сегодняшние драгоценные камни, а их расплавленная чешуя — то, что мы сегодня знаем как золото и серебро». Свет и тень танцуют на лице Уилбура. Рассказывать всегда было больше достоинством Техно, но Уилбур умеет повышать и понижать голос в нужные моменты, так что самые скупые слушатели слушают его с открытыми ртами. Даже Томми, разматывая слой за слоем чистую ткань, не может не напрягать слух. «Неужели больше нет драконов? Совсем нет?» спрашивает Фанди таким обнадеживающим голосом, что сказать правду было бы преступлением. «Ну, в некоторых историях говорится, что когда на суше стало не хватать пищи, драконы перебрались в воду. Со временем их упавшие тела образовали архипелаг, который составляет третью территорию Эсемпи. Люди на юге верят, что драконы до сих пор бороздят великие синие океаны, в глубинах, куда никогда не проникает солнечный свет, но ни один человек не смог доказать это. По крайней мере, пока». «Хватит сказок». Томми хлопнул Уилбура по плечу, нахмурившись. «Ты вбиваешь в голову ребенка неправильные мысли». Уилбур только смотрит на него, с веселым взглядом и кривой улыбкой. «Я припоминаю, что кое-кто любил их, когда был помладше». Томми накладывает бинты на ожоги Уилбура и начинает аккуратно заматывать их. «В этом-то и проблема. В следующий момент он попытается пробраться на первый попавшийся корабль и объявить себя великим пиратским капитаном». Он соединяет два края бинта вместе и завязывает аккуратный узел. Уилбур поворачивает руку, осматривая ее так, как ювелир осматривает драгоценный камень на предмет изъянов, и, похоже, доволен результатом. «Ты отлично справляешься», — говорит он Томми, — «Может, даже шрама не останется». Томми не обращает внимания на скрученный узел эмоций, который разгорается в его грудной клетке, и скрещивает руки. «Мне жаль говорить тебе, Уил, но это не поможет тебе избавиться от уродства…» «Что?» Уилбур вытаращился. «— Ты даже не хочешь знать, что я думаю о твоем лице», — продолжает он и продолжает говорить ему, что именно: «Я думаю, как кто-то может выносить жизнь, выглядя так? Ты можешь вымазать свое лицо в конском навозе, и это все равно будет улучшением». «Да пошел ты, мое лицо чертовски хорошо». Уилбур морщит лоб и дуется на него, как несчастный ребенок, а Фанди, блестящий сообщник Томми, жалобно сопит и похлопывает отца по плечу. «Все в порядке, папа, мама любит тебя, даже если ты уродлив». Томми приходится сдерживать ухмылку, когда лицо Уилбура заливает отчаяние. «Хватит соглашаться со всем, что говорит Тесей. Он идиот и подает плохой пример ребенку». Уилбур укоряет его пальцем — как бы говоря: смотри, что ты сделал, моя собственная кровь обернулась против меня — и Томми охвачен таким детским весельем, что отказывается от всех шагов, которые он сделал, чтобы стать зрелым и ответственным дядей, и думает: о, я подам плохой пример, хорошо. Уилбур, должно быть, тоже это видит, эту перемену, и у него есть доля секунды, чтобы выглядеть совершенно запаниковавшим, когда Томми поворачивается к Фанди с перекошенным в предвкушении ртом. «Фанди», скажи «блядь». «Тесей!» Уилбур вскакивает со своего места так неожиданно, что ударяется головой о потолок. «Блядь!» Фанди радостно подчиняется. Затем он поворачивает шею к отцу, который энергично потирает затылок. «Папа, что значит «блядь»? «Это очень плохое слово», — отвечает Томми вместо Уилбура. «На самом деле, я знаю много плохих слов, и я научу тебя каждому из них, если ты побреешь голову своего отца налысо». Лицо Фанди становится серьезным, и он смотрит на отца с гораздо более расчетливым выражением, чем то, на которое способен любой пятилетний ребенок — можно с уверенностью сказать, что Уилбур еще долго не будет спать спокойно. «Ты будешь моей смертью», — объявляет он и с победным вздохом опускается на свое место — и едва не вылетает из него, когда вагон внезапно останавливается. Томми ждет, не начнут ли они снова толкаться, а когда этого не происходит, выходит в вечернюю прохладу и обнаруживает группу солдат, уже сошедших с копыт и топчущих траву вдоль обочины дороги. «В чем дело?» — спрашивает он у Уиспа, когда тот приближается. «Лошади истощены, мой принц», — объясняет капитан после того, как отсылает своих подчиненных с каким-то неконкретным приказом. «Еще немного напрячь их, и они могут упасть. Кроме того, я беспокоюсь о состоянии наших колес. Если одно из них сломается в дороге, мы не найдем плотника, чтобы починить его». Томми прищурил брови. «Что ты предлагаешь?» «Впереди есть деревня, примерно в третьем дне пути. Если мы разобьем здесь лагерь на ночь и отправимся в путь на рассвете, мы сможем добраться до нее до полудня и пополнить запасы». Томми тщательно обдумывает это, его взгляд блуждает по лошадям, которые переминаются в упряжи, их дыхание громкое и хриплое, и по стражникам, сидящим в седлах, таким же усталым, но лучше скрывающим свою усталость за бодрым настроением путешественников. Несмотря на то, что Техноблейд назначил Уиспа главой их процессии, капитан будет выполнять приказы Томми, даже вопреки здравому смыслу и во вред своим людям. Он задается вопросом, не может ли иногда преданность быть плохой вещью. «Делай, что должен», — отмахивается он от Уиспа, и капитан благодарно склоняет голову, уходит и собирает солдат, чтобы начать обустройство лагеря. Часть отправляется за дровами, другие ставят палатки, распрягают лошадей и поливают их из ручья, журчащего за павильоном из старых ольх. Томми наблюдает за ними несколько мимолетных мгновений и идет передать новости Уилбуру. «Куда это ты собрался?» — спрашивает его брат, пока Томми надевает плащ Техно. «Я хочу немного размять ноги», — он делает паузу, пытаясь застегнуть одежду, и смотрит на брата с вновь обретенной нерешительностью. «Я скоро вернусь, хорошо?» Уилбур кивает головой, и Томми отворачивается от него, не успев прочитать на его лице чувство вины — Фанди пытается ускакать за ним, но его быстро перехватывает отец, потому что, ну, ему нужно было, чтобы кто-то помог ему завязать бинты, но на самом деле потому, что он слишком хорошо научился понимать, когда Томми хочет побыть один. Снаружи он проходит мимо человека, бьющего кремнем по связке хвороста и сухих листьев, мимо оруженосцев, ухаживающих за лошадьми, и проскакивает на открытое пространство за их лагерем. Тут появляется Фрэн, пробираясь среди подлеска, как туман над весенним озером. Как бы ей ни нравилось пугать людей своими обедами, раз или два в день Фрэн уходила наводить ужас на местную фауну. Она всегда возвращалась с багровой мордой, которое бесцеремонно совала ему в живот, требуя свою ежедневную порцию почесушек. Томми с любовью гладит грубую короткую шерсть между ее ушами и вдоль изгиба мощного позвоночника. Фрэн виляет хвостом, смотрит на лес, а потом снова на Томми, словно спрашивая разрешения. Он кивает, и она взвивается ввысь, через секунду пускаясь в бегство. Оставшись один, Томми начинает бегать трусцой. Он сбрасывает плащ после пятого круга вокруг поляны, а после десятого останавливается на минуту, чтобы перевести дух, а затем переходит к упражнениям по поднятию большого камня, о который он споткнулся ранее. Даже без болезни, сделавшей его слабым, как новорожденный, он пренебрегал своей физической подготовкой в течение нескольких месяцев, предшествовавших этому. Ежедневные тренировки помогли ему восстановить часть сил и отвлечься от нежелательных мыслей. Двадцать минут спустя Томми считает себя достаточно разогретым и просит стражника одолжить ему свой длинный меч. Он бродит в надвигающихся сумерках, ступая мягко и тихо по ковру из хвои и райграса, пока не находит крепкое молодое деревце, чтобы использовать его в качестве тренировочного манекена. Он делает несколько пробных взмахов, чтобы проверить вес и баланс — лезвие рассекает воздух с удовлетворительным свистом — затем начинает вращать меч в повторяющихся парированиях, высоко и прочно, чтобы встретить мощный удар, низко для удара в живот, с боков, чтобы блокировать воображаемых противников, и когда это сделано, перекладывает лезвие в левую руку и повторяет все в зеркальном отражении. При других обстоятельствах он мог бы попросить Уиспа провести с ним спарринг, но ему неловко, что весь отряд будет смотреть, когда — а при нынешнем состоянии его навыков это именно «когда», а не «если» — Уисп лишит его и меча, и гордости. Так что остается только бить дерево. «Этот дуб, должно быть, очень напуган». От этого голоса Томми чуть не выронил меч. Он крепче сжимает рукоять и вытирает пот, попавший в глаза. «Я искал тебя раньше», — говорит он Пёрплду, не поворачиваясь. «Странное совпадение, Ваше Императорское Высочество, я делал все возможное, чтобы меня не нашли». Еще один взмах, еще один грохот. Томми ударяет по дереву с такой силой, что листья срываются с веток и осыпаются на него золотым и изумрудным дождем. «Иди в лагерь», — говорит он. «Им не помешает пара запасных рук». «Твои руки не хуже моих». «Я тренируюсь. И, кроме того, это не работа принца — копать ямы для костра и готовить еду». За свою жизнь Томми столкнулся с несколькими видами неуважения: неуважение дворян, считающих, что он недостоин своего титула, неуважение к короне и самой императорской семье — как, по иронии судьбы, Уилбур — и невежественное неуважение, которое было причиной его гнева с Ранбу все лето. Но в отличие от Ранбу, недостатки которого проистекали из незнания некоторых правил, Пёрплд знал каждое из них и сознательно решил их выполнять. За три дня, что Томми знал его, сын маркиза выполнял свои обязанности с предельной тщательностью — запечатывал и отправлял письма, ухаживал за лошадьми и почтовыми воронами, подавал ему еду отдельно от охранников, евших прямо из дымящегося котла, — но всегда находилось какое-нибудь язвительное замечание, которое портило впечатление о нем как о безупречном в остальном попутчике. Это озадачивает в момент и приводит в ярость, чем дольше он хранит воспоминания. Некоторое время Томми тренируется в блаженной тишине; он думает, что Пёрплд, возможно, ушел, но, несмотря на сотню невысказанных намеков, из которых даже самый большой имбецил сделал бы вывод, что их компания незваная и нежелательная, он снова заговаривает: «Ты слишком часто разбрасываешь свой локоть. Держи его ближе к телу, и ты будешь замахиваться быстрее, а меч будет труднее выбить из руки». Томми разворачивается и окидывает Пёрплда — сидящего на просторном буковом дереве — тяжелым взглядом. «Ты думаешь, мне нужен твой совет?» — спросил он на повышенных тонах. «Меня учил лучший фехтовальщик на континенте, возможно, во всем мире». «Должно быть, ты был ужасным учеником, если даже лучший фехтовальщик в мире не смог научить тебя не хвастаться без причины», — отвечает Пёрплд с выражением глубокой скуки, балансируя всем весом на ступнях. И это — беззаботность, случайное пренебрежение — раздражает Томми еще больше. Однако, прежде чем он успевает вскипеть и высказать Пёрплду все, что думает, тот наклоняет голову и добавляет: «Я не думаю, что ты здесь действительно для того, чтобы тренироваться. Я думаю, ты здесь потому, что чувствуешь себя виноватым». Руки Томми напряглись. Его хватка на мече меняется, что, как он знает, не ускользнуло от внимания Пёрплда. Для человека из благородного дома, символом которого является лебедь, он гораздо больше похож на надоедливого скворца. «В чем я должен винить себя?» — спрашивает он раздраженным тоном. «Твой брат», — говорит Пёрплд. «Дворяне набросились на него только потому, что думали, что это удовлетворит тебя. Что можно сказать о принце, если его собственный народ считает, что ему нравится смотреть, как унижают других?» Томми не может бороться с тем, как его тело реагирует на это; как его дыхание замирает в горле, словно его ударили ножом, нож протащили вниз и выпотрошили хранилище всех постыдных чувств, которые он когда-либо прятал под сердцем. Он зашивает его, прежде чем оно успело выдать что-то действительно важное, направляет острие меча на Пёрплда, а затем направляет его в ножны, пристегнутые к поясу. «Сразись со мной, и мы посмотрим, стоит ли вообще слушать твое тявканье». Пёрплд сужает глаза — в уходящих сумерках они сверкают, как аметисты, — и сквозь его всегда суровое выражение лица пробивается что-то ожесточенное, опасное и вызывающее. Он легко приземляется на корни и устремляется вперед со скоростью летящей стрелы. Томми едва успевает выставить меч перед собой, как мечи сталкиваются, и сумеречный огонь пронзает его на мосту из стальных лезвий. «Не боишься пострадать, принц?» Томми выводит меч из патовой ситуации и бросается назад — Пёрплд спотыкается и слишком быстро обретает равновесие, позволяя импульсу унести его в очередной мощный удар. Томми уклоняется, чтобы перевести дыхание, а затем бросается в атаку с мечом, повернутым на широкой полуарке. По ножнам он догадался, что Пёрплд должен был иметь определенную подготовку, но когда его удар был встречен легким парированием, он с ужасом понял, что он хорош. Лес наблюдает за ними из дупла, из переплетения корней, из теней, наброшенных на стволы и поросшие мхом валуны. В один момент они обходят друг друга, как дикие кошки, в другой — вскакивают с мест и бросаются вперед, чтобы провести серию быстрых ударов. Пёрплд сильно отличается от всех других противников, с которыми Томми когда-либо сталкивался в спарринг-матчах: Техно полагается на грубую силу, когда чистого мастерства недостаточно для быстрой победы, а с Уиспом это битва со временем, Томми одолевает его раньше или проигрывает долгую игру, когда его удары становятся слабее, в то время как капитан упорствует в своем темпе; но сражаться с Пёрплдом — все равно что сражаться с собственным отражением. Каждый удар встречен, каждый ложный выпад замечен — Томми отпрыгивает, а Пёрплд отклоняется, Пёрплд делает выпад, а Томми уклоняется от замаха, который мог бы легко раздробить его руку в кровавую бойню, и с острой ясностью осознает, что ни на одном из них нет доспехов, а мечи заточены для убийства. Техно прогнал бы Томми по углям за такое безрассудство, но песня боя его совершенно завораживает, начиная со скольжения ног по неровной почве и заканчивая пальцами, сжимающими рукоять, покрытую кожей. Ничто так не помогает почувствовать себя живым, как вальс со смертью. «Я могу наказать тебя за оскорбление члена императорской семьи», — говорит Томми, отбрасывая Пёрплда в лощину натиском быстрых, точных ударов. «По пальцу за каждый раз, когда ты не будешь относиться ко мне с должным уважением». «Боюсь, что очень скоро ты обнаружишь, что у меня не хватает пальцев, чтобы соответствовать каждому удару по твоему хрупкому эго. Если ты вообще сможешь выполнить свои обещания, в чем я сильно сомневаюсь». Пёрплд бросается вперед, и сердце Томми кувыркается от осознания того, что он не может отвести меч назад достаточно быстро — но Пёрплд поворачивается вне его досягаемости с изяществом танцора, эффектно меняя их позиции, и теперь Томми вынужден отступить и прижаться к краю оврага. «Что это значит?» Томми скрипит зубами, когда несколько камней отрываются от его каблука и падают на острый склон внизу. «Ты только лаешь, но не кусаешься. Угрожать ты можешь, но у тебя не хватает духу довести их до конца, особенно те, которые влекут за собой смерть. Ты когда-нибудь убивал кого-нибудь в своей жизни? Можешь ли ты понять, что стоит за словами, которые ты так легкомысленно бросаешь?» Он замахивается мечом, и Томми не успевает увернуться; он сдерживает крик, когда в тыльной стороне его руки вспыхивает боль. Он бросает взгляд вверх, чтобы убедиться, что это меч Пёрплда оставил след на его коже, — и вместо этого видит, как из зарослей вырывается рычащая масса. Фрэн сбивает Пёрплда с ног быстрее, чем он успевает произнести «о». Меч вылетает у него из руки и улетает куда-то в кусты, но к тому времени у него есть дела поважнее, чем разоружение, например, огромная волчица, оскалившая зубы ему в лицо. «Убери от меня свою дворнягу!» — кричит он. Томми несколько секунд наслаждался зрелищем — лицо Пёрплда в гримасе отвращения и, что очень приятно, страха — прежде чем вытереть рану о рубашку, испачканную потом и дорожной пылью, и засунуть два пальца в рот, чтобы свистнуть. Фрэн перестает рычать и смотрит на него, навострив уши и насторожившись. «Фрэн, к ноге». С большой неохотой Фрэн отворачивается от Пёрплда. Она ворчит всю дорогу, рыся к Томми и петляя вокруг его ног раз, два, пока в конце концов не просовывает голову под его локоть. Еще одно рычание раздается, когда Пёрплд встает на ноги. Он настороженно смотрит на Фрэн, смахивая с себя пыль со штанов, и поджимает губы в холодной гримасе. «Я почти выиграл этот бой». Томми опускается на колени и запускает руку в кусты. «Фрэн так не думает», — кивает он в ответ на нее, стоящую между ними с оттопыренной верхней губой в предупреждающем оскале. «Она не лает, но кусается». Его рука сомкнулась на рукояти меча. Он вытаскивает его и, не глядя, швыряет в Пёрплда, который хмурится еще до того, как выхватывает оружие из воздуха. «Это не мое». Томми теперь тоже видит, что клинок слишком длинный и громоздкий; кроме того, он в ножнах там, где у Пёрплда был голый, что подтверждает кровь, прочертившая дорожку между его пальцами. Скорее меч является почти точной копией того, который Томми держит в руке, что заставляет задуматься: с каких это пор оружие, выданное короной, стало расти в кустах ежевики. Фрэн первой улавливает звук приближающегося человека. Ее уши навострены, желтые глаза изучают темноту, скрывающуюся за пределами бодрствующего глаза луны. Вскоре Томми различает хруст бодрых шагов по опавшим листьям. Он напрягается, как фал во время шторма, но из-за дерева появляется только Уисп. Томми опускает меч, когда лицо капитана меняется от тревоги к облегчению и снова к тревоге. «Ваше Высочество, вам нужно вернуться в карету», — говорит он. «Пятеро наших людей отправились патрулировать местность и до сих пор не вернулись. Возможно, я проявляю излишнюю осторожность, но…» Томми молча протягивает Уиспу меч, который он нашел в кустах. Лицо капитана сразу же принимает серьезное, мрачное выражение. Томми осматривает поляну и замечает Пёрплда, вылезающего из лощины с мечом наперевес. «Ты», — жестикулирует он, — «Со мной». Ожидать немедленного подчинения от Пёрплда так же бесполезно, как ожидать снегопада в разгар лета. Пёрплд не проявляет никакого желания следовать за ним, даже когда Томми направляется к тонким струйкам дыма, поднимающимся над верхушками деревьев, а Фрэн рысит рядом с ним. «Почему ты находишь мое общество таким уж приятным?» Томми замедляет шаг, оглядывается через плечо и встречается взглядом с Пёрплдом. «Нет», — отвечает он просто. «Но ты стал одним из моих, как только я забрал тебя из дома. Я несу ответственность за всех своих людей, независимо от личных обид». Пёрплд моргает, на его лице появляется выражение такого непроизвольного недоумения, что Томми испытывает искушение ткнуть в него пальцем, чтобы проверить, почувствует ли он это. После короткой паузы он закатывает глаза и произносит: «О, какое счастье», — и устремляется за ним. Вернувшись в лагерь, Томми проходит мимо охранников, взгромождающих седла на топающих и ржущих лошадей, костров, спешно погашенных, и направляется прямо к карете. Фанди дремлет, положив голову на колени отца, но Уилбур, похоже, уже знает о причине их отъезда. «Что случилось?» На лице Уилбура промелькнуло беспокойство, когда его взгляд остановился на кровоточащей руке Томми. «Спарринговые повреждения», — отмахнулся Томми, усаживаясь на сиденье и приглашая Пёрплда присоединиться к нему. К их удивлению — и недовольству Пёрплда — Фрэн запрыгивает в тренерский отсек мгновение спустя. Она быстро решает, что места на сиденьях для нее недостаточно, и в итоге растягивается на полу. Когда дверь захлопывается, Томми дважды стучит костяшками пальцев по стене, чтобы сказать кучеру, что они готовы. В воздухе раздается треск кнута. Лошади нехотя начинают двигаться, таща за собой карету. Проходит минута или две, прежде чем они переходят на рысь, а затем они скачут через лес в ровном темпе. Вчера и позавчера они ехали далеко за полночь, но тогда темнота не была такой глубокой, огромные ели и дубы поглощали скудный свет луны и звезд. Томми любит смотреть на каждое дерево и трещины больших скал. Даже задернув шторы, он не перестает слышать тревожный шепот, более мягкий, чем шаги лани, в завывании вечернего бриза. Когда хрустящий воздух прорезает резкий свист, Томми думает, что это плод его воображения. Но тут лошадь взвизгивает, высоко и испуганно, и весь вагон трясется, выбивая их из седел. Томми и Уилбур сталкиваются, а попытка Пёрплда восстановить равновесие приводит к тому, что он раздавливает хвост рычащей Фрэн. Среди этого хаоса Фанди просыпается и, дезориентированный, осматривает свое окружение с пола. «Что происходит?» кричит Уилбур. Томми берется за ручку двери. Вагон грохочет и вздрагивает на неровной дороге, быстро набирая скорость. Он едва избегает откусить себе язык, когда колеса встречают очередную траншею, но не отпускает его, пока не упирается пальцами в спинку дальней скамьи. Пёрплд опережает его, делает выпад вперед и с силой дергает за сдвижную панель, отделяющую их от кучера. Томми немедленно и без всяких слов проклинает его. Уилбур инстинктивно заслоняет Фанди от ужасного зрелища. Из шеи кучера торчит стальная стрела: кровь хлещет на сиденья и забрызгивает пассажиров, а мужчина бьется в конвульсиях, издавая звуки, которые Томми хотел бы больше никогда не слышать. Кучер жив в течение нескольких секунд. Потом его нет. Пёрплд вытирает забрызганное кровью лицо и поворачивается к остальным, побледневшим и тяжело дышащим. «Похоже, на нас напали», — спокойно говорит он.