Butterfly Reign

Фрэн рычит. Уилбур бледнеет, словно провалился сквозь лед, а Томми вдруг вспоминает слова эвиана о росте числа грабежей на дорогах. Им действительно следовало быть более осторожными. Вагон снова трясет, да так сильно, что Фанди испуганно вскрикивает. Этот крик проносится в голове Томми, как горн над разъяренной толпой, и заставляет его мгновенно замолчать, так что он слышит, как его собственные мысли звенят, словно стеклянные бусинки, падающие с оборванной нити. И тут же он понимает, что нужно делать. Он вскакивает на ноги и дергает за ручку двери. Она распахивается, и он опрокидывается на дорогу, проносящуюся под ним, как разматывающаяся лента. Он вцепляется в дверную раму с такой силой, что ногти впиваются в дерево, а в лицо бьет холодный воздух и пыль. Две руки хватают Томми за шиворот и втаскивают обратно внутрь. Он резко вдыхает воздух и шатается назад, внезапно почувствовав головокружение. «Какого хрена ты делаешь, болван?!» шипит ему в ухо Пёрплд. Где-то на заднем плане Уилбур пытается схватить и его, не отпуская Фанди, который вцепился в отца, как клещ. Фрэн беспорядочно барахтается между сиденьями и полом, что ничуть не облегчает его задачу. «Если кто-нибудь не поймает лошадей, мы разобьемся», — кричит Томми, перекрывая вой ветра и громовой топот копыт. Он снова наклоняется наружу, хватается обеими руками за крышу и вылезает за дверь. «Эй…» Пёрплд снова пытается схватить его, но тут вагон резко поворачивает влево. Он падает на колени с приглушенным проклятием, а Томми подбрасывает в воздух, его ноги отрываются от бортика, внутренности переворачиваются, и белокожий держится за крышу — единственное, что удерживает его от того, чтобы не вылететь на линию деревьев, как пушечное ядро. Эта доля секунды кажется вечностью — на лбу выступили капельки пота, пальцы начали соскальзывать — и тут его прижимает к борту вагона. Он шумно вдыхает, ставит ногу на бортик и, когда вагон наклоняется на следующем повороте, неловко переваливается всем телом на сиденье кучера. Времени на то, чтобы перевести дух, нет. Сморщившись от боли в бедре, принявшем на себя основной удар, Томми перекатывается и вздрагивает, когда его рука прижимается к неподвижному кучеру. Он все еще сжимает поводья, но это мало что дает — оставшись без контроля и напуганные шумом, они упорно несутся вперед. Кислота ползет по грудине Томми и жжет ему язык. Он никак не может сделать это, чтобы не испачкаться кровью. Избегая смотреть на изуродованное лицо кучера, он вырывает вожжи из его теплых рук и едва не роняет их, когда кто-то пихает его так сильно, что плечо ударяется о скамью. По его щеке проносится едва ощутимый, похожий на шепот звук, и вместо того, чтобы попасть ему в голову, стрела попадает в дерево. Томми выпрямляется и моргает, наблюдая за тем, как Пёрплд достает свой арбалет, накладывает стрелу и стреляет. Он не видит, как стрела попадает в кого-то, но раздается отчетливый треск стали, впивающейся в плоть, и крик, заглушаемый грохотом копыт. «Ты спас меня», — говорит Томми, когда Пёрплд взводит арбалет и быстро вставляет в желоб очередную стрелу. «Я удивлен не меньше тебя», — говорит Пёрплд, — «Берегись!». Он дергает ствол вверх, и Томми пригибается, но вместо того, чтобы выстрелить, он сбрасывает кучера со скамьи. Томми вскакивает на ноги и с ужасом смотрит, как тело кучера вываливается на обочину дороги, бесформенное, как мешок с мукой. Один из преследующих всадников — он насчитал их не менее пяти — резко дергает за поводья, и его лошадь с пронзительным ржанием перепрыгивает через препятствие. «Что ты сделал?» кричит Томми, поворачиваясь к Пёрплду, который, похоже, ничуть не испытывает угрызений совести. «Теперь ты ничего не сможешь для него сделать. Лучше подумай о себе». Пёрплд засовывает два пальца в рот и свистит. Резкий и громкий звук проносится над деревьями. Словно волна, вызванная из глубин, его жеребец выныривает из темноты и легко настигает тренера, его черная шерсть едва не задевает ступеньки. Когда Томми понимает, что означает сосредоточенное выражение лица Пёрплда и его напряженная поза, он уже отталкивается от края и прыгает. Он цепляется за седло как раз в тот момент, когда Томми думает, что он упадет и сломает себе шею. Пёрплд повисает на боку, затем перекидывает одну ногу, просовывает ступни в стремена и дважды наматывает поводья на костяшки пальцев. «Постарайся не умереть, принц!» — кричит он напоследок, прежде чем резко свернуть влево и понестись галопом в противоположном от кареты направлении. Томми остается только смотреть, борясь с желанием крикнуть что-нибудь яростное вслед, пока неровность дороги и резкий прыжок не напоминают ему, что у него еще есть карета, которую он должен контролировать. Он опускается обратно на сиденье и крепче сжимает поводья. Не может быть сложнее, чем ездить верхом, не так ли? Впереди показалась развилка дорог. Томми в доли секунды принимает решение и дергает вожжи, чтобы ехать направо. На крутом повороте карета кренится, и два колеса разъезжаются с землей. Он слышит, как что-то ударяется о ту сторону, от удара она падает обратно, и понимает, что это, должно быть, Уилбур. «Ты в порядке?!» — кричит он, не оборачиваясь. «Просто замечательно», — доносится голос брата через маленькое раздвижное окошко, нацеленный на непринужденность, но в итоге оказывающийся весьма натянутым. Томми сильно подозревает, что хрип, который он издал, был вызван тем, что Фрэн вцепилась в него всеми своими ста с лишним фунтами веса. «Ты?» Еще несколько стрел проносятся в воздухе в опасной близости от Томми. Поворот замедлился, открыв взору наездника вид на приближающуюся развилку. Он уже слышит их крики и улюлюканье, понукающих лошадей ехать быстрее. «Я тоже буду, как только мы избавимся от хвоста», — говорит Томми, стиснув зубы. «Держитесь крепче, скоро будет неровно!» Похоже, ему все-таки следовало повернуть налево. Они едут дальше в лес, и дорога сужается, едва хватает места, чтобы проехать. Томми слышит, как один из всадников что-то кричит командным голосом. Они разбегаются, их силуэты скользят среди деревьев. Томми изо всех сил хлещет поводьями, но лошади уже хрипят от напряжения, изо рта и шеи идет пар. Один из всадников подъезжает так близко, что Томми видит его лицо, холодный прищур глаз. Мужчина достает свой заряженный арбалет, но вместо того, чтобы выстрелить в Томми, направляет его на одну из лошадей. Томми испускает крик тревоги — и лошадь всадника спотыкается о корень дерева. Она с воплем падает вниз, страшно разбиваясь и погребая под собой всадника. Какой-то шум за спиной заставляет Томми оглянуться. У него похолодела кровь. Женщина в темной одежде спрыгнула на крышу и быстро пробирается к нему. Инстинктивно Томми тянется к поясу, но не находит кинжала там, где он обычно должен быть. Уилбур забрал его, вспоминает он. Женщина прыгает, замахиваясь охотничьим ножом. Томми уклоняется от первого удара, второй рассекает ему щеку, но он слишком сосредоточен на своей противнице, чтобы почувствовать боль. В два шага он исчерпал пространство для отступления. Когда женщина снова наступает, он отслеживает ее движение и бросается вперед, когда она отводит руку назад для замаха. Он перекидывает поводья через ее запястье, натягивает и дергает. Она роняет нож, и он улетает в недосягаемое место. Победа длится недолго. Безоружная женщина одним ударом сбивает его с ног, и он падает на бедра, вся верхняя часть его тела свисает с бортика в опасной близости от бешено вращающегося переднего колеса. Томми и сжимает, и разжимает руку, прижимающую его к горлу, прекрасно понимая, что это тонкая ниточка, лежащая между ним и очень болезненным, очень страшным финалом. «Тесей!» бесполезно кричит Уилбур, а может, и не очень бесполезно, потому что в ту долю секунды, когда женщина отвлеклась, Томми подтягивает ноги и бьет ее в живот. Она отшатывается назад, и прежде чем она успевает собраться с мыслями, ее пронзают три стрелы. Широко раскрыв глаза, она пошатывается и падает с противоположного уступа. Темно-синие плащи едва видны в темноте, но для Томми они могли бы быть и огнем маяка. Он переворачивается и с некоторым удивлением наблюдает, как колонна имперских солдат вклинивается в ряды всадников, размахивая мечами и луками. Во главе их — арбалетчик на черном жеребце. Их взгляды пересекаются, и трудно сказать, кто из них выглядит более раздраженным: спаситель или спасенный. С появлением колонны желание драться у разбойников пропадает. Воспользовавшись тем, что солдаты их не преследуют, они обращаются в бегство, группируясь вокруг кареты. Уисп настигает Томми как раз в тот момент, когда тот думает, что самое страшное уже позади, и взмахом руки привлекает его внимание. «Ты должен остановиться!» — кричит он, оказавшись на расстоянии слышимости, — «Впереди овраг!». Томми подпрыгивает вверх так быстро, что едва не падает, пытается схватить поводья, трижды наматывает их на оба предплечья и дергает со всей силы, кожа рвется от усилия. Лошади вскидывают головы и начинают замедлять ход как раз в тот момент, когда дорога обходит крутой перепад местности. Они бы успешно объехали его, если бы в этот момент не раскололось колесо. Лошади отчаянно ржут, впечатывая копыта в грязь, когда карета опрокидывается. Она падает на бок и скользит вниз по склону, скрежеща по камням и корням с оглушительной какофонией бьющегося стекла, рассыпающегося дерева и визжащего металла. Обломки разлетаются как пепел. Томми висит на днище кареты, которое теперь стало верхом, и умоляет всех, кто его слушает, чтобы она не перевернулась снова. Лунный свет и силуэты конных солдат быстро исчезают из виду по мере того, как карета набирает скорость, пока, наконец, не врезается в огромное дерево. От удара Томми отбрасывает в сторону, словно он весит не больше мухи. Он ударяется о землю и продолжает падать. Он уверен, что падение должно было сломать ему по меньшей мере половину костей, но, не считая того, что все его тело кричит, обещая на следующее утро окраситься в черно-синий цвет, он приземляется на дно целым и невредимым. Толстый моховой ковер, потрепанный и расплющенный стремительным падением, принял на себя большую часть разрушительной силы. Сжав руку в кулак, Томми поднимается сначала на колени, а затем на ноги на берегу пересохшего ручья. При падении часть упряжи порвалась: три освобожденные лошади перевернулись, тряся головами. Одна лежит на боку, тихонько пофыркивая, а две вообще не двигаются. Карета по-прежнему опрокинута набок, ее надежно удерживают два ствола расщепленного клена — во всяком случае, то, что от него осталось. Треть его частей разлетелась при падении, а еще одна треть согнулась под таким углом, что любой, кто осмелился бы подойти, рисковал бы получить рану. Но не это стало причиной того, что Томми, шатаясь, подошел на два шага ближе и замер. Ему так и не удалось увидеть размытые останки корабля, на котором летел Уилбур. Техно и отец решили, что это только расстроит его. Теперь, стоя над этими обломками, Томми гадает, не от этого ли они хотели его избавить: от страха, который все нарастает и нарастает, грызущим зверем раздуваясь за грудиной, пока не превращается в нечто, состоящее из затаенного дыхания и угасающих надежд. Когда-то он пережил погребение Уилбура. Но сможет ли он пережить Фрэн, Фанди? Дверь слетает с петель. Фрэн выпрыгивает через щель, скатывается вниз по склону и ложится на живот, вытянув лапы и прижав уши к черепу, завывая мелодию. Взгляд ее говорит о том, что она загрызет любого, кто попытается заставить ее еще раз прокатиться. Сначала показывается копна зажатых пыльных кудрей. Затем избитое, измученное лицо Уилбура. Прижимая к груди Фанди, он пролезает через дверной проем и спрыгивает вниз, в кучу сухих листьев. «Ты, — задыхается он, опираясь рукой о дерево, чтобы перевести дух, — просто дерьмо в вождении». У Томми подкосились колени. Мокрый полувсхлип, полусмех подбирается к его горлу. Он бросается вперед — перескакивая не шаги, а годы, время рушится вокруг него, как столбы песка и соли, — и сбивает Уилбура с ног. Они падают вниз с придушенным ором брата и протестующим криком Фанди. Задыхаясь, весь в грязи и мху, Уилбур подхватывает Томми и Фанди на две руки, сжимая их так крепко, словно мог бы засунуть их в свою грудную клетку на хранение. Томми радуется каждому доказательству его присутствия: тепло, окутывающее его, как одеяло, рука, гладящая его по затылку, щепотка корицы и жженого кедра, выветрившаяся за годы горького дыма и соли; запах дома. Именно этого он лишился, когда Уилбур ушел, — многолетней привязанности и любви, которые достаются без платы и просьб, просто по праву рождения, по праву существования. Томми кладет голову на плечо Уилбура, полный решимости вернуть свое. «Кто-то расчувствовался», — пробормотал Уилбур в макушку его волос. «Заткнись». Что, при всей дурной крови между ними, так близко к тому, чтобы Томми мог сказать: «Я не вынесу, если снова тебя потеряю». «Ты меня раздавишь!» пискнул Фанди, решив, что они превысили недельную норму ласк. Он изворачивается между ними и уносится прочь, прежде чем кто-то из них успевает подумать о том, чтобы задушить его снова. Томми влажно хихикает в плечо Уилбура. Фанди вскрикивает, кровь стынет в жилах Томми. Братья вскакивают на ноги, когда из-за груды камней выходит человек, одной рукой схвативший Фанди за грудь, а другой держащий короткий меч в тревожной близости от бьющегося ребенка. «Не двигайся!» — предупреждает он, его взгляд мечется между Уилбуром и Томми, как пугливый заяц. Должно быть, он прятался, покинутый своими спутниками в хаосе, когда Фанди заметил его прикрытие; он не видел другого выхода, кроме как схватить мальчика и надеяться, что угроза его жизни выторгует ему безопасный проход. Томми ловит Уилбура за запястье, прежде чем брат успевает подняться, и качает головой в ответ на его испуганное выражение лица. Он приседает, прочесывая рукой гниющую листву в поисках лучшей опоры. «Если ты сейчас же не освободишь моего племянника, я убью тебя», — спокойно говорит Томми, сжимая пальцы в кулак. Два глаза загораются в темноте, как два затмения. Зарычав, Фрэн выпрыгивает из зарослей и впивается зубами в ногу мужчины. Он вскрикивает и роняет Фанди. Мальчик убегает в объятия отца, а Томми бросается вперед и обрушивает охотничий нож на грудь мужчины. С влажным хлюпаньем лезвие погружается внутрь. Кровь брызжет на лицо Томми, она на его руках, в его дыхании. Она расцветает на его языке, попадает между зубами, когда они падают на землю. Еще сильнее терпкий запах свежевскопанной земли, наполняющий его тяжелые легкие. Тяжелый медовый аромат лугов кружит ему голову, его взгляд слегка сужается до рукоятки ножа, поднимается и опускается, поднимается и опускается… Стук копыт, ритмично бьющих по черепу. Этого… этого не должно быть. Он держится за эту мысль, осторожно, как за рыбой на мелководье: одно неверное движение, и она испугается. Он смотрит вниз. Нож все еще в его руках, лезвие наполовину погружено в неподвижное тело. Десяток или около того колотых ран разбросаны по его груди, как поцелуи бабочек. Связь между происходящей на его глазах бойней и оружием, которое он все еще держит в руках, течет медленно, как расплавленный сахар. Но когда она все-таки возникает, первая ясная мысль: теперь это действительно пустота. Тихие шаги приближаются. Он резко встает, чувствуя себя так, словно его разбили на куски и собрали по кусочкам те, кто понятия не имеет, как должно выглядеть человеческое тело, и встречается взглядом с глазами. Фиолетовые, широко раскрытые глаза. Он поворачивается к Пёрплду со всеми его неправильно расположенными костями и переплетенными сухожилиями, наслаждаясь каким-то нездоровым чувством триумфа. В кои-то веки кажется, что колючий язык Пёрплда не может придумать ни одной колкости. «Ты в полном дерьме», — бормочет он, убирая арбалет, хотя это звучит не столько возмущенно, сколько просто как откровение. Ты даже не представляешь, насколько, — говорит Тесей у него над ухом, прижимаясь к нему спиной и основательно забавляясь. Истерический смех вырывается на губы Томми, и он имеет вкус меди и сладковатого цветочного чая. Движение за спиной Пёрплда вскоре прекращает его веселье. Уилбур медленно разворачивается от сжавшегося над ним Фанди, обеими руками обхватив его голову. Томми не знает, сколько Фанди удалось разглядеть под плечом отца, но выражение его лица и следы пальцев на руках Уилбура говорят ему — более чем достаточно. Он делает неуклюжий шаг вперед. «Фанди», — пробует он хриплым, чужим голосом. Чистый безудержный ужас искажает лицо мальчика. «Не подходи!» — испускает он жуткий, разрывающий сердце крик и бросается в объятия отца. А Уилбур… Уилбур испуганно смотрит на него — больше, чем когда Томми сорвался и швырнул в него полторы вечности назад ту злосчастную чернильницу, и еще больше, чем когда он шел на него, облитый вином. Как только их взгляды встречаются, Уилбур отводит глаза. Внутренности Томми сжимаются, как бумажный журавлик в неумолимом кулаке, а Тесей, с багровыми глазами и отороченным мехом плащом бордового цвета, размышляет, похож ли он на Техно или на чудовище совершенно иного рода. «Ваше Высочество!» Лошадь взвивается на дыбы от того, как неожиданно Уисп натягивает поводья. Он спрыгивает с седла и бежит к нему. Пальцы Томми разжимаются сами собой; нож падает на землю, и он, пошатываясь, идет вперед, надеясь, что то, как он рухнул на капитана, выглядит просто усталостью. А если это не так — он не в том состоянии, чтобы переживать. «Мне очень жаль, — говорит Уисп слишком тихо, чтобы кто-то, кроме них двоих, мог услышать. «Я должен был предотвратить это». «Просто забери меня отсюда», — пробормотал Томми. *** Его сознание отпускает последнюю хватку на штурвале и уходит за корму. Его мысли замедляются до скорости расплавленного сахара и становятся такими же бесформенными. Как хрупкой кукле с фарфоровыми конечностями, ему приходится помогать взобраться в седло, причем Уисп забирается следом, прежде чем он успевает соскользнуть и упасть. Томми не осознает, как сильно он дрожит, пока руки Уиспа не обхватывают его, крепко и надежно, чтобы дотянуться до поводьев. Даже с его быстро угасающим сознанием он не мог не осознавать, что ему приходится полагаться на свою бдительность во всем, кроме дыхания, — такой контроль он сейчас не доверил бы никому на свете. Уисп выкрикивает какую-то команду, и они начинают двигаться. Томми ищет глазами Уилбура и Фанди, но они уже ушли, уведенные охранником его брата. Томми не может больше бороться с усталостью, его успокаивает присутствие Уиспа, а под ногами — твердая поступь лошади. Я не хочу бодрствовать, думает он, глядя на луну, серебрившую верхушки линяющих ветвей, и закрывает глаза. Он просыпается в постели и видит за приоткрытыми ставнями окна горящее небо. Несмотря на то, что рассвет надвигается на горизонт в полчищах света и пламени, он не чувствует ни приятной тяжести, ни возмещения, свойственных сну. Воспоминания нахлынули лавиной, грязь заполнила легкие, а в животе появилась тяжесть, словно кто-то вспорол ему живот и зашил его камнями. Веки Томми опускаются вниз. Открыть их под действием силы тяжести кажется непосильной задачей, а сидеть прямо у изголовья кровати — не более чем подвигом. Шерстяное одеяло сползает с шеи, и становится ясно, что он все еще в одежде, оставшейся с вечера. Должно быть, Уисп принес его сюда. Нетрудно догадаться, где это может быть, — в этой глуши всего одна деревня в радиусе дюжины миль. Самого капитана нигде не видно, но тут открывается дверь, и входят двое его слуг с охапкой дров. Заметив, что он проснулся, они вздрагивают, роняют поленья на пол и энергично кланяются, бормоча ‘Ваше Императорское Высочество’. Томми лежит и со стеклянным отстранением наблюдает, как они суетятся по комнате, собирая поленья и подбрасывая их в камин, который дышит теплом, но ничего не делает, чтобы развеять оцепенение, натянувшееся на него, как плотно облегающая перчатка. Ему приносят несколько смен одежды на выбор, умывальник и тазик для умывания, который трижды наполняется, прежде чем вода, которой Томми оттирает лицо, становится прозрачной, миску дымящейся каши с клином сыра и двумя ломтями ржаного хлеба, которые он только откусывает, прежде чем почувствует тошноту, чтобы продолжать. Он стряхивает с себя испачканную одежду, потратив, пожалуй, слишком много времени на то, чтобы отследить темные кляксы засохшей крови, и выбирает наугад стопку чего-то чистого. Когда один из слуг прикасается к его лицу, намереваясь нанести целебную мазь на порез на щеке, он наполовину вздрагивает, наполовину замирает; он не осознает, что делает, пока не раздается громкий шлепок и слуга не отшатывается назад, на его запястье не появляется взволнованный красный отпечаток руки. Томми не мог знать, какое выражение появилось у него на лице, но когда они разразились извинениями, оно превратилось в хмурое. «Сгиньте», — рык вырывается из его груди, словно ее стискивают стальные цепи. «Вы оба, с глаз моих долой». Они выходят за дверь достаточно быстро, чтобы не заметить, как из лица Томми исчезает цвет. Под его кожей что-то кипит, дымится, и в то же время его тело бьет крупная дрожь. Томми брызгает на лицо водой, а когда это не помогает, упирается предплечьем в стену, борясь с сердцебиением, учащающимся с каждым тяжелым, рваным вдохом. «Твоя мамочка была бы разочарована в тебе, так обращаться с людьми..» Томми поворачивается к фигуре, шатко сидящей в оконной раме. Солнечный свет, мелькающий в их волосах, окрашивает их в совершенно другой оттенок блондина, и его сердце падает к ногам, но тут же возвращается на место, когда он переводит взгляд на фиолетовые глаза. Такие глаза трудно перепутать, особенно когда они изучают лицо Томми с таким явным слиянием издевки и насмешки. «Будь добр, пойди и найди что-нибудь острое, об что можно было бы споткнуться и желательно не один раз», — едко предлагает он, обнаружив, что его горло, которое за мгновение до этого само собой запершило, освободилось от преграды. «Как грубо», — фальшиво усмехается Пёрплд. «А я-то думал, что спасение твоей жизни обеспечит мне более дружелюбное отношение». Плечи Томми подтягиваются, скребутся о стену, но он не настолько захвачен своим раздражением, чтобы не видеть правды этих слов. Если бы Пёрплд не привел к ним охранников вовремя, он мог бы погибнуть. Что еще важнее, Уилбур или Фанди могли погибнуть. «Я позабочусь о том, чтобы ты получил соответствующее вознаграждение, как только мы вернемся в столицу», — вздыхает он, отворачиваясь и поправляя воротник рубашки, а Пёрплд издает раздраженный вздох, словно в этом разговоре Томми чего-то явно не хватает. «Благодарность была бы оценена по достоинству». «Спасибо… тебе?» «Не за что!» восклицает Пурпурный, и на его лице отчетливо написано «наконец-то», отсутствующее в его словах. «Столько напыщенности, а ты до сих пор не знаешь элементарной вежливости». «Значит ли это, что тебе не нужны деньги?» Томми изогнул бровь. «Я этого не говорил», — проворчал Пёрплд и вскочил в комнату прежде, чем Томми успел подумать о том, чтобы вышвырнуть его в окно. В руке у него арбалетная стрела с маленькой коричневой птичкой, насаженной на нее. Томми наморщил нос. «Что это такое?» Пурпурный поднимает свой лук выше, выглядя самодовольным. «Перепелка. Они здесь довольно распространены, но на них трудно охотиться. Нужно иметь зоркий глаз и меткий выстрел, чтобы добыть хотя бы одного, когда вся стая разбежится». Он слегка встряхивает перепелку, демонстрируя свое охотничье мастерство. С места, где стоит Томми, он видит и слышит все прелюдии того, что должно произойти — перья, падающие на пол, тихий скрежет когтей по дереву, загорающиеся интересом глаза — и предпочитает держать рот на замке, пока Фрэн не выныривает из-под кровати. Морда Пёрплда вытягивается, он едва не выпрыгивает в окно, но Фрэн лишь подхватывает птицу и поворачивается обратно в свое импровизированное логово. Кости и плоть легко поддаются ее зубастым щекам. Хрустя и ворча, Фрэн пожирает перепелку целиком. Судя по выражению лица Пёрплда, он живо представляет себе, что это его рука. «Ты знал, что она там пряталась?!» — спрашивает он Томми, который так ухмыляется, что у него болит лицо. «Это был приятный сюрприз». Томми приседает возле кровати, где Фрэн слизывает со стрелы последние остатки мяса. «Можно я возьму?» — спрашивает он, почесывая ей под подбородком, и Фрэн послушно выплевывает не очень вкусные осколки ему на ладонь. Томми замирает, изучая кривое древко и остатки оторванного оперения, затем возвращает его Пёрплду, который всё ещё держится у окна на случай, если ему понадобится быстро сбежать. «Вот. Не стоит оставлять их без присмотра», — он сжимает стрелу с язвительным выражением во рту и опускает ее в ладонь Пёрплда вместе с обильным количеством собачьей слюны. «Ты не видел Уиспа?» Пёрплд, похоже, раздумывает, не поджечь ли ему стрелу, пока она еще в руках, и в конце концов решает, что не стоит терять руку с мечом. Томми почти жалко его, и он предлагает тряпку, которой ранее вытирал порез на лице. Пёрплд смотрит на нее, потом снова на него и вытирает руку о свой плащ. «Последнее, что я слышал, это то, что он собирался поговорить с деревенским плотником», — отвечает он. «Я могу показать тебе, где это, но только если чудище останется». Фрэн не возражает, зевает и кладет голову на передние лапы. Через минуту Пёрплд, Томми и двое его охранников протискиваются к выходу из скромного трактира на окраине лесной деревушки, который одновременно является и таверной, и, видимо, кузнечной мастерской, потому что со двора доносится ритмичный стук молота по наковальне, а ветер обдувает лицо Томми струями знойного воздуха. Запах горящего угля с едким оттенком тушащейся стали режет глаза. Он слепо шагает вперед, кашляя и обмахиваясь воротником, и чуть не наступает на курицу, бегущую под ногами. Курица мотает головой и сердито кудахчет, пока большая лохматая собака с висячими ушами не переводит ее через дорогу. К тому времени, когда дым рассеивается, Пёрплд уже перебрался на другую сторону и машет ему рукой с фасада большого каменного здания. «Не отставай, городской хлюпик!» — радостно кричит он и сворачивает за угол. Томми преследует его по пятам и набирает скорость. Назвать эту извилистую протоптанную тропинку дорогой — то же самое, что назвать осла скакуном. Кажется, что когда-то давно какому-то заезжему каменщику пришло в голову поставить на вершине осыпающегося склона ветряную мельницу, и вокруг нее, как грибы после дождя, стало расти поселение, которое за годы, прошедшие с тех пор, как его посетил картограф, разрослось настолько сильно и быстро, что его скорее можно назвать маленьким городком. Здания громоздятся одно на другое так, что Томми задается вопросом, как вся эта конструкция не рухнула сама на себя, и единственное, в чем они, кажется, сходятся, так это в том, что ни одно из них не должно быть хоть отдаленно похоже: грубые бревенчатые дома теснятся рядом с соломенными сараями, травяной сад почти прижимается к лесопилке, которая соседствует с сапожной мастерской, примостившейся на берегу лениво текущей речушки. Рассвет только наступил, а вокруг уже кипит жизнь: из кривых труб валит дым, двери и ставни окон распахиваются, люди спешат начать свой день. Томми, привыкшему к столичным мощеным дорожкам, тщательно вычищенным до отдельных кирпичиков, вся эта суматоха кажется неприятной, пестрая толпа фермеров, ремесленников и торговцев — удушающей и отталкивающей. Вооруженная охрана заставляет оживленный поток расступаться вокруг него, как река вокруг гордо стоящего камня, но и тогда он отшатывается от любого, кто приблизится к нему, сморщив нос и оттопырив губу. «Не волнуйся, крестьянство не заразно», — насмехается Пёрплд, подходя слева. А вот оспа — это да, думает Томми, но Пёрплд уже смотрит на него с таким неодобрением, что он дипломатично предпочитает промолчать. Движущаяся толпа выплескивает их в самое сердце поселения — на рынок. Запах пота и скотского навоза становится невыносимым, а гул десятков разговоров вперемешку с пронзительными криками торговцев вызывает у Томми желание залить уши горячим воском. Проходя мимо, он становится свидетелем жаркого спора между торговцем капустой и рыботорговцем о том, кому достанется прилавок в тени разросшегося каштанового дерева. Ссора заканчивается тем, что обе корзины опрокидываются. Бязевая кошка ловко подхватывает барахтающегося в траве речного карпа, а капустная голова подкатывает к загону с огромной пятнистой козой. Коза высовывает шею между деревянными досками и одним укусом уничтожает половину капусты. «Подожди здесь, — говорит Пёрплд, когда они подходят к высохшему колодцу, заросшему кошачьим хвостом и мхом. «Я передам твоей няньке, что ты хочешь с ним поговорить». Томми открывает рот, чтобы сказать ему, что Уисп ему не нянька, но Пёрплд, ублюдок, сознательно ускользает в толпу быстрее, чем он успевает выразить свое возмущение. Все еще пылая, как перекипевший котел, он пинает прохудившееся ведро, которое кто-то уронил в траву, — оно отскакивает с печальным звуком — и прислоняется к колодцу, крепко обхватив себя руками. Осень напоминает о себе заплатками избитых, тяжелых от дождя туч и холодным ветром, пробегающим мурашками по обнаженной коже. Его кровь начинает остывать. Как бы Томми ни было неприятно признавать какие-либо достоинства Пёрплда без его отвлекающих колкостей, в его сознание закрадывается непрошеное присутствие. Образы предыдущей ночи мутны, как жидкий туман, но эмоции пронзают его с той же ясностью: паника, ужас, а затем беспощадный, всепоглощающий гнев, но даже проанализировав все это с ясной головой, когда испуганный крик Фанди снова и снова отдается в его ушах… Томми не находит угрызений совести. Зато страха — предостаточно. Томми боится, что Фанди больше никогда не сможет смотреть на него так же, как прежде, после того, чему он стал свидетелем. Боится потерять то небольшое подобие нормальной жизни, которое им удалось создать втроем. Он только-только начал смиряться с мыслью о том, что снова узнает Уилбура, но никогда не задумывался о том, что Уилбур не захочет его знать, когда узнает, каким человеком он стал, — и теперь, когда он узнал, это пугает. Сможет ли Томми вынести те же каштановые глаза, наполненные ненавистью и отвращением, после того как увидел, сколько любви они еще могут хранить? Он не знает. И не хочет проверять. По мере того как рынок заполняется солнцем, неуклонно стремящимся к полудню, Томми начинает дрожать по причине, гораздо более сложной, чем холод. Это ощущение, что за каждым его шагом следят зрители, что он торчит как бельмо на глазу. Он думал, что избавился от этого раз и навсегда, заучив тысячу правил тернового суда и завуалированных угроз, но мастер танца, которым он, возможно, стал однажды, вырвал его из привычного окружения, и он снова спотыкается, блеет, как олененок на новых ногах. Это солдаты, бдительно стоящие рядом с ним, то, как он двигается, как дышит, и, что самое болезненное, то, как он выглядит — одетый в тонкие ткани и затейливую вышивку, этот ничтожный народ мало что понимает, кроме вопиющих затрат. Одна-единственная пуговица от его пиджака стоит больше, чем большинство из этих людей увидят за всю свою жизнь. Он сомневается, что кто-то может догадаться, что он наследный принц, но он не мог бы яснее показать свое благородное происхождение, если бы достал фамильное знамя и начал размахивать им с крыш. Каждый раз, когда на него обращают внимание любопытные взгляды, а их немало, Томми поднимает голову чуть выше. Однако гордость может завести его лишь на самое последнее место. В сундуке, полном камней и одной ракушки, кто окажется странным — камни или ракушка? Тебе здесь не место, — доносится шепот со дна колодца. Томми сворачивается калачиком и искренне жалеет, что не взял с собой плащ Техно. Не только потому, что в нем удобно и тепло, но и из-за его обнадеживающего веса, из-за того, что в нем он выглядит больше, чувствует себя крупнее, смелее, грознее и меньше всего того, что представляет собой Томми. Хрупкая маленькая оболочка, завернутая в слои притворства и шерсти. «Тесей!» Томми резко поднимает голову. Уилбур так хорошо вписался в толпу, что Томми даже не заметил его, махая ему рукой из булочной. Круглолицая женщина перекидывает через плечо свою толстую золотистую косу и, слегка наклонившись над прилавком, протягивает ему большую плетеную корзину. Уилбур очаровательно улыбается ей, берет корзину и, слегка подпрыгивая, направляется к Томми. Он не похож на человека, который всего несколько часов назад едва избежал смертельной опасности. По правде говоря, он вообще не похож на Уилбура Томми, которого он привык видеть. Что-то изменилось в нем за одну ночь, и не так, как предполагалось: лицо стало добрее, а походка такая, словно он сбросил с плеч пять лет, в нем появилась какая-то негибкость, что для Томми, который знает его с самого рождения, впервые. Томми вздрагивает, когда Уилбур садится рядом с ним на бортик колодца, — как раз в тот раз, когда он произносил калечащие слова с улыбкой на лице и кинжалом за спиной, — но его брат, кажется, этого не замечает. «Тесей, — снова громко и почти торжественно заявляет он, водружая корзину на колени, — ты должен попробовать сахарные булочки. Они такие хрустящие, такие мягкие — почти такие же вкусные, как печенье, и хотя я почти не чувствую вкуса, они так чудесно пахнут и просто тают на языке…» Уилбур запнулся, его взгляд упал на Томми, и он наконец заметил его изумленный взгляд. «С тобой все в порядке? Ты выглядишь немного бледным». Нахмурившись, Уилбур быстро опускает корзину и дотрагивается до руки Томми, для которого это прикосновение выглядит как бросок в пылающий огонь. «Ты замерз!» — восклицает его брат с явным беспокойством. Не успел Томми вымолвить ни слова протеста, ни слова замешательства, ни одного из противоречивых чувств, кружащихся в нем в беспорядке, как Уилбур уже стягивает с себя пальто и перекидывает его через спину. Томми еще не успел рассмотреть кусок ткани, свисающий с его плеч, а ему в руки уже суют буханку свежего хлеба, тепло которого просачивается даже сквозь толстый кусок ткани. «Давай, — говорит Уилбур, — тебе нужно согреться». Томми, не задумываясь, подносит буханку ко рту, и его обдает запахом свежеиспеченного хлеба. С этого момента одного ободряющего взгляда Уилбура достаточно, чтобы он осторожно откусил кусочек. Корочка легко ломается, но она обжигает губы. Он катает крошку во рту, пытаясь охладить ее, — текстура такая удивительно воздушная, что кажется, будто пробуешь осень. «Вкусно, правда?» с улыбкой спрашивает Уилбур, и Томми качает головой вверх-вниз, слизывая остатки муки и копоти. Это так вкусно, что возбуждает его жалкий аппетит и сводит на нет беспокойство, терзающее его внутренности, до отдаленного укола. Он впивается зубами, чтобы откусить еще кусочек. Пока Томми поглощает хлеб, Уилбур ни секунды не сидит на месте, словно в этом месте есть что-то такое, от чего его энергия бьет через край. Он машет рукой прохожим, и они машут ему в ответ, словно знают его уже много лет. Один раз Уилбур убегает помочь лавочнику, с трудом поднимающему бочки, и возвращается сияющим. Солнечный свет пробивается сквозь облака так, что золотит его волосы и ложится теплым блеском на кожу, напоминая бесплотных фейри из портретных залов. На его губах блуждает праздная улыбка — всему и ничему, такая же, как у их отца, когда он улыбался своей жене, у Техно, когда он отмахивался мечом, делая тренировочные парирования, и у матери, когда в ее волосах порхали бабочки. Томми видел, как губы Уилбура перетягиваются в самые разные выражения: усмешки и ехидства, хмурость и ухмылки, светящиеся, как созвездия на небе, но такого он не видел никогда: Уилбур смотрит на дом. И вот тут-то и приходит к выводу, жгучему, как пузырек с ядом, Томми: Уилбур никогда не чувствовал себя во дворце так же, как здесь. И никогда не чувствовал себя так же, рядом с ним. Он опускает хлеб на колени и задает вопрос, которого так боялся все это время. «Как дела у Фанди?» Улыбка Уилбура немного исчезает. Вместо ответа он оглядывается через плечо. Томми прослеживает его взгляд до толпы шумных детей, которые с визгом и криками гоняют по рыночной площади кожаный мяч. Уилбур подносит два пальца ко рту и свистит. Тотчас же десять или около того взъерошенных голов поднимаются и, бросив игру, бегут к нему. Томми резко отшатывается назад, но дети только теснятся вокруг Уилбура, шумят, как стая голодных птенцов. «Не волнуйтесь, всем хватит!» — смеясь, говорит он, передавая в жирные руки сладкие булочки и хрустящее печенье, и действительно: каждый ребенок уходит от него с набитым лакомствами лицом и нескрываемым обожанием щедрого незнакомца. Фанди с его костром рыжих кудрей последним получает свой перекус. Его щеки раскраснелись от бега, и он подпрыгивает от возбуждения, которое не могут сдержать его блестящие глаза. Невозможно узнать в нем принца: он такой же, как все остальные дети в этой шумной компании. Хмурый, чумазый и совершенно счастливый. Томми пронзает до глубины души осознание, более сокрушительное, чем его собственное убожество: Уилбур и Фанди должны быть здесь. А он — нет. Пока он еще не оправился от этого сокрушительного удара, глаза Фанди метнулись к нему, сжавшемуся в тень, и замерли. Он отползает назад и прячется за ногой Уилбура. Томми кажется, что он слышит, как его собственное сердце разрывается пополам. Доев последнее угощение, дети берут в руки мяч и возобновляют игру. Они машут Фанди, подзывая его к себе. Уилбур легонько подталкивает мальчика к ним. «Ну, иди же», — говорит он. Фанди нерешительно отпускает штанину и спешит присоединиться к своим новым приятелям. Томми кажется, что Фанди бежит от него. «Он боится меня», — шепчет он, прижимаясь к стене колодца и глядя на буханку хлеба, крошащуюся в его руках. Уилбур тихо вздыхает и садится на землю рядом с ним. «Он боится не тебя, а того, что случилось, и я не могу его винить». Уилбур, похоже, чувствует недоверие Томми, потому что его рука ложится ему на плечо. «Фанди любит тебя больше, чем ты думаешь. Дай ему время, и он одумается. Вот увидишь». Томми видит по глазам Уилбура, что тот, по крайней мере, верит в то, что говорит. А как же ты? думает он, ища в искреннем открытом лице брата изъяны. Что бы подумал о нем Уилбур, узнай он правду, всю ее уродливость, и сразу же из глубокого темного болота всплывут секреты, слишком большие и многочисленные для него даже после трех долгих лет, никогда не бывшие так близки к тому, чтобы сорваться с языка и унестись прочь, неподвластные ему, как выпущенная в небо птица. И если в итоге это убьет его… Что ж, ничего не поделаешь, не так ли? Это заманчиво. Сердце Томми колотится в ушах. Это так, так заманчиво. «То, что случилось вчера, — начинает он, сжимая руки в кулаки, слова, как струны, вытягиваются дюйм за дюймом из тугой петли в его груди, — я…» Он так и не узнает, смог ли он действительно набраться храбрости или глупости. Руки Уилбура обхватывают его так быстро, что он роняет хлеб. Томми моргает через плечо брата, с опозданием понимая, что это объятия. «Тебе не за что извиняться, — мягко говорит Уилбур, — я знаю, что это был не ты». Эти слова произносятся с той же нежностью, что и все самые смертельные удары Уилбура. Под ногтями Томми запеклась кровь, под кожей пробудился ужас, и все это ради Уилбура и Фанди, а голос внутри его головы бьет тревогу: эй, остановись, так нельзя… Это сказано так, будто он должен чувствовать, что сделал что-то, требующее прощения… Облегчение разливается по венам, охлаждая сердце: Уилбур не ненавидит его, Уилбур простил его, Уилбур любит- Но это был я, думает он, борясь с инстинктом своего тела, желающего прижаться к нему, и неся опустошающую потерю. В голове, затуманенной копотью и корицей, мелькнула мысль, что реакция Дрима была бы другой. Он бы сказал, что Томми действовал из желания защитить свою семью, и в этом нет ничего постыдного… Тесей больше любит Дрима, но Дрим страшно ранил его, как и Уилбур, но Уилбур здесь, и держит его так, словно во всем мире нет силы, которая могла бы заставить его отпустить, и не будет, потому что единственное, что могло бы отнять у него брата, Томми запирает в самой высокой башне, в самом темном закутке, и проглатывает ключ. Сталь оседает на дне его желудка. Томми обнимает брата в ответ, его разорванные части, тут же сшиваются крепкими стежками. «Давай больше не будем об этом говорить», — пробормотал Уилбур. Если бы в тот момент он сказал Томми, что ему нужно пронзить ножом собственное сердце, его ответ все равно был бы утвердительным. Он отстраняется только тогда, когда это делает Уилбур, чужое разочарование сильно давит ему на затылок — уходя через мгновение с обещанием вернуться, когда он неизбежно окажется слишком слаб, чтобы сделать то, что нужно, — и первым замечает широкоплечую фигуру, движущуюся к ним. Уилбур встает первым, с его штанов сползают опавшие лавровые листья, и помогает Томми сделать то же самое к тому времени, когда Уисп, протиснувшись между двумя тесными кабинками, достигает колодца. Томми останавливает его жестом на середине попытки поклониться, осознавая отсутствие уединения и его возможные последствия. «Пройдемся с нами, ладно, Уисп?» — кивает он в сторону тропинки, вьющейся вверх по склону. «Как пожелаете, Ваше…» «Пока хватит и Тесея». Дворцовые архивы знают, что в Антарктической империи достаточно мальчиков, живущих под именем Тесей из-за чрезмерного увлечения Техно древними мифами, хотя он полагает, что его тезки будут жить лучше, чем все эти Уилбуры и Техноблейды. По команде Томми они покидают рыночную площадь: сам принц, Уилбур и Уисп — по бокам и на шаг позади, еще двое солдат — сзади. Пёрплд не вернулся с капитаном, и Томми не стал допытываться о его местонахождении. Возможно, он ушел стрелять перепелов или что-то более крупное. «Какова наша ситуация?» — спрашивает он, когда тропинка поднимается в менее людное место, где только несколько овец бродят по зарослям полевых цветов, а мальчик-пастух дремлет на посту в тени дерева вдали от посторонних глаз. «Одна карета разрушена до неузнаваемости, — отвечает Уисп, что Томми уже ожидал, — а другая потеряла колесо, когда мы попали в засаду разбойников в лагере. Никто не погиб, но несколько человек получили серьезные ранения, которые не позволят им продолжить путь. Я поговорил с деревенским плотником, и она сказала, что на изготовление нового колеса у нее уйдет не больше двух дней». «Многовато слов для того, чтобы сказать, что мы по колено в дерьме», — говорит Уилбур с оттенком фальшивого веселья. Уисп вздрагивает. «Скажем так, генерал будет мной недоволен». Томми останавливается на вершине холма. Отсюда открывается хороший вид на горы. До сих пор они ехали только вдоль, если верить легендам, туш древних драконов, но зубастые силуэты, пробивающиеся сквозь утренний туман на дальнем севере, куда лежит их дальнейший путь, напоминают ему, что встреча неизбежна. Два дня могут стать разницей между тем, чтобы добраться до Сноучестера точно по расписанию, и тем, чтобы застрять в пути в ожидании улучшения погоды. Которая, учитывая капризный характер антарктической осени, может растянуться на несколько недель. Томми вздыхает, поворачивая плечо вполоборота, чтобы повернуться лицом к Уиспу. «Это была твоя оплошность, но даже при самой тщательной подготовке ты не мог предсказать, что некоторые бандиты настолько осмелеют, что нападут на конвой, полный имперских солдат. Я бы предпочел, чтобы впредь вы работали лучше, а не зацикливались на своих прошлых недостатках». Уисп склоняет голову в знак благодарности. «Это еще не все. У меня есть основания полагать, что события прошлой ночи были не просто неудачным стечением обстоятельств». По позвоночнику Томми пробежал холодок. «Говори.» «До того, как я занял должность вашего начальника стражи, я служил на границе и имел дело со всякой мразью. Такие разбойники — трусливый народ. Они охотятся только за купцами без сопровождения и одинокими путниками, а при первых признаках достойного сопротивления бегут. Судя по тому, как были подготовлены и вооружены эти люди прошлой ночью, я склонен считать, что это было покушение, замаскированное под неудачное ограбление». Томми рад, что решил стоять на месте во время этой части разговора, иначе он мог бы споткнуться. Уилбур поворачивается к нему, лицо его искажено беспокойством. «Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы быть на это способен?» — спрашивает он. Томми, с прямым лицом и ножом в нутре, лжет: «Не думаю, что знаю». «Возможно, это как-то связано с другим недавним покушением на вашу жизнь, — говорит Уисп, глядя на ухо Томми, лишенное значительного куска, — но, прежде чем делать дальнейшие выводы, я должен свериться с выводами генерала. Сейчас меня больше всего волнует, как обеспечить вашу безопасность, поскольку известно, что вчерашнее происшествие может оказаться не последним. Может быть, лучшим решением было бы повернуть назад сейчас…» «Ни в коем гребаном случае!» воскликнул Томми, потрясенный тем, что Уисп даже подумал об этом. «Уисп, об этом не может быть и речи, и точка». «При всем уважении, Тесей, меня поставили во главе этой делегации, чтобы я мог принимать решения, ставящие ваше благополучие превыше всего остального. Вернуть вас домой — это лучший вывод, который я могу сделать из своих прошлых промахов». Томми гневно скривил губы. Отличный способ напомнить, что Техно выбрал Уиспа для принятия решений и отстранил его от этих полномочий. «Дворец — это обстоятельство, а не препятствие. Если кто-то действительно желает моей смерти, его не остановят стены и стража». Сделав паузу, он добавляет: «Я это знаю. Ты это знаешь». «Я несу ответственность за вашу жизнь». Теперь настала очередь Уиспа повышать голос. Томми думает, что это, должно быть, часть тренировки — постоянно сохранять спокойствие, но сейчас он начинает срываться. «Если что-то случится на дороге, как я смогу смотреть в глаза вашему брату, зная, что я мог это предотвратить, но решил этого не делать?» «Делая свою гребаную работу. Я не собираюсь отсиживаться в одной комнате, чтобы избавить тебя от угрызений совести на случай, если это…» Он делает резкий жест в сторону себя, « — произойдет снова». «Возможно, я смогу предложить компромисс, который удовлетворит вас обоих». Томми и Уисп одновременно поворачиваются к Уилбуру, который молчал во время их спора, а теперь задумчиво смотрит на них. «Тогда давай послушаем, » — говорит Томми, нахмурившись. «Если Уисп прав, и нас выслеживает враг, то мы действительно не сделали ничего, чтобы скрыть свое передвижение. Такой большой конвой, как наш, обязательно привлечет внимание, куда бы он ни направился. А вот небольшая группа путешественников, идущих на север в поисках лучшей жизни…» Уилбур погружается в многозначительное молчание, последствия которого Томми не нравятся. «Ты не можешь себе позволить предложить, чтобы принцы Антарктической империи выдавали себя за обычных бродяг», — хмурится он. «Почему бы и нет? Разве мы не делали то же самое снова и снова, тайком покидая дворец, чтобы посмотреть фейерверки и посетить фестивали?» «Почему бы и нет?» спрашивает Томми в насмешку над голосом Уилбура, который явно слишком высок, чтобы действительно звучать как голос Уилбура, в надежде, что тот переосмыслит свое предложение и увидит тысячу причин, по которым оно бессмысленно, унизительно и просто ниже их достоинства. Но Уилбур просто стоит, скрестив руки на груди, и ждет. «Черт возьми, Уил!» Томми срывается. «Мы были детьми, и слишком глупыми, чтобы знать что-то лучшее! И это было всего на несколько часов, не больше. А то, что ты предлагаешь, должно длиться не меньше недели». «Как бы мне ни нравилась идея уменьшить число ваших охранников, она не лишена смысла», — говорит Уисп. «Защищать кого-то значительно легче, когда он не воспринимается как достаточно важная персона, которую нужно защищать. Если мы уйдем сейчас, а остальные — когда карета будет отремонтирована, мы также сможем направить возможных преследователей по ложному следу. Это, а также то, что с меньшим количеством груза и людей становятся доступными более открытые и быстрые пути». Сжав губы, Томми переводит взгляд с Уиспа на Уилбура — двух последних людей, от которых он ожидал согласия, но не потому, что они всегда придерживались противоположных взглядов, а потому, что трудно было представить себе обстоятельства, при которых их согласие имело бы значение, пока этого не произошло. Охваченный разочарованием, Томми шагает взад-вперед, а когда терпеливые взгляды на него становятся слишком тяжелыми, направляется к краю обрыва, где растет тис, крепко вцепившийся корнями в осыпающиеся камни. Трудно сказать, кто кому мешает упасть на деревню, вырезанную внизу в виде миниатюрной скульптуры. Ветер трется о шею Томми, как ласковое животное, обдавая блаженной прохладой и тело, и мысли. Он прислоняется к дереву, опускает взгляд вниз, на людей, которые с высоты птичьего полета кажутся не больше насекомых, и из сотен тех, на кого он мог бы смотреть, его взгляд останавливается на маленькой девочке, сидящей на плечах своего старшего брата. Она визжит, показывая пальчиком то в одну, то в другую сторону, чтобы заставить его идти туда, куда она хочет, и, хотя он морщится от резких движений пальцев по его волосам, улыбка не сходит с его губ. Томми может вспомнить с десяток подобных воспоминаний, не совсем одинаковых, но все же достаточно похожих, чтобы эти брат и сестра, о которых он не знает ничего, кроме их лиц и очевидной любви друг к другу, перестали казаться ему чужими. Шаги Уилбура тихо хрустят по траве и полевым цветам. «Это может стать для тебя возможностью», — тихо говорит он и ничего не добавляет, как бы предоставляя Томми выбор: потакать разговору или вовсе уклониться от него. Он выбирает первое, чтобы не терпеть час борьбы терпения Уилбура с его упрямством. «Возможности для чего?» — спрашивает он. «Большую часть жизни вы провели во дворце, — говорит Уилбур, — а в то время, когда это было не так, все равно мы были в числе самых богатых, самых обеспеченных. Это сформировало тебя соответствующим образом». Он делает паузу, и Томми, хотя он еще не сказал ничего оскорбительного, скрещивает руки на своем скручивающемся животе. «Возможно», — говорит он, потому что Уилбур все равно не ошибается. «Для аристократов вы — их идеальный любимый принц. Но аристократы — лишь малая часть нашего народа. Фермеры, купцы, простые рабочие — вот истинный народ Антарктической Империи, прежде всех тех, кто родился под вычурным сигилом и не имеет ни капли характера». «Ты хочешь сказать, что я тщеславен и обладаю непомерным эго?» Уилбур сохраняет невозмутимое спокойствие даже перед лицом явного волнения Томми. «Да, ты можешь быть высокомерным и невежественным, но не совсем по своей вине. Скорее, у тебя не было возможности стать другим». Его глаза устремлены на горизонт; Томми задается вопросом, что он видит сейчас, проникая сквозь облака, сквозь горы и сквозь саму землю, какие старые боли он помнит, чтобы сделать его лицо таким виноватым и таким холеным. О вине, по крайней мере, он догадывается. В последнее время большая часть вины Уилбура так или иначе связана с ним самим. Он ведь так с тобой обращался, не так ли? лениво вопрошает голос в его ухе, — если бы у него было тело, он бы, наверное, щипал траву или качал ноги с верхушки дерева. Ты олицетворял собой все самое мерзкое и отвратительное, что есть в благородстве. Только тогда не было никаких рационализаций. Он сразу перешел к ненависти. «Вы так говорите, как будто я совсем не забочусь о простолюдинах», — говорит Томми, поворачиваясь к Уилбуру и не в силах вызвать в себе достаточно гнева, чтобы прозвучать более чем раздраженно. «В мои задачи по управлению императорским хозяйством входит следить за тем, чтобы все люди, находящиеся в нашем прямом подчинении, получали достойное вознаграждение за свой труд. Треть моего личного дохода распределяется между благотворительными фондами в поддержку бедных и неимущих». К взгляду Уилбура сразу же возвращается сосредоточенность. Он поворачивается, и в его лице появляется твердость, которая так же мало знакома Томми, как и его радость от общения с простым народом. Это непреклонная крепостная стена, звездная вспышка, сшивающаяся в силу по собственной воле; это император, которым ему никогда не стать. «Люди, родившиеся менее удачливыми, чем ты, существуют не для того, чтобы их жалели», — говорит он, и по рукам Томми пробегают мурашки. Он сглатывает неожиданный комок в горле — от страха? Беспокойства? А может быть, неистового восхищения? Уже мягче, но не менее весомо, Уилбур продолжает: «Если ты стремишься быть хорошим императором, ты должен знать своих подданных: ради чего они живут и во что верят до смерти. Стань таким правителем, которого они заслуживают». Сердце Томми трепещет в груди в странном трепете. Слова Уилбура вливаются в его уши и проходят через все тело, как жидкий солнечный свет, возвышая и закрепляя на одном дыхании. Даже если после своей внезапной перемены Уилбур готов был во всем идти навстречу Томми, от этой черты он не отступит. В конце концов, решение дается ему легко. Он сделает это хотя бы для того, чтобы ответить на единственный вопрос, мучивший его последние три года: что такого есть в этом мире, в этих людях, что Уилбур когда-то предпочел их ему. Томми поворачивается к Уиспу с таким тяжелым вздохом, что, наверное, сотрясается сама земля. «Я еще пожалею об этом», — говорит он.