Butterfly Reign

Фонарь мерцает в лесу, когда начинают звонить городские колокола. Словно бродячий дух, он порхает между деревьями в тревожном гуле ударов, следующих один за другим. Отчетливый скрип колес и стук лошадиных копыт эхом разносится по пыльной дороге после шестого, а на десятом из-за угла выскакивает черная карета без окон, запряженная четверкой серых лошадей. Темнота бежит за ней, как свора гончих, набрасываясь и набрасываясь на пятки, отшатываясь, когда их обжигают отблески мягкого бледного света. Молчаливый кучер направляет карету в сторону заброшенной лесопилки и останавливается перед перекрестком, где под полусгнившим, нечитаемым деревянным знаком стоит фигура в плаще. Лакей, одетый во все черное, открывает дверь в тот самый момент, когда колокола бьют полночь. Из-под капюшона на него смотрят светящиеся зеленые глаза, и он уже не в первый раз за последний час задумывается, не едет ли он прямо в ловушку. Если и будет когда-нибудь последний шанс уйти от этого, то только сейчас. Оглянувшись на дворец, на башни, бдительно стоящие в темнеющем небе, и еще выше — на мерцание Северной звезды, поднимающейся над всем мелким и тривиальным, Дрим понимает, что давно сделал свой выбор. Он хватается за одну сторону рамы и одним плавным рывком подтягивается. Дверь захлопывается за ним. Внутри оказалось темнее, чем Дрим ожидал. В потолке есть только маленькое окошко, закрытое почти до конца раздвижной панелью. Когда кучер щелкает кнутом и карета начинает движение, тонкий лунный свет падает на пол из сандалового дерева и сиденья, обитые шелковым бархатом темного, яркого бордового цвета. Взгляд Дрима падает на фонарь, висящий на специальном крюке. Свеча в нем погасла или вообще не горела. По привычке он оглядывается, но в карете, кроме него, никого нет. Он берет фонарь в руки, открывает его и, закрыв рот ладонью, дует. Через мгновение на конце фитиля пляшет маленькое зеленое пламя. Отложив фонарь в сторону, Дрим замечает на противоположной скамейке стопку одежды. Штаны, рубашка, куртка с серебряной пряжкой — все было предоставлено, вплоть до обуви и пары ловких черных перчаток. Он переодевается, чувствуя, что с каждой деталью сбрасывает часть себя и принимает облик другого человека. Учитывая его истинную сущность, это не должно вызывать такого беспокойства, как сейчас. Складывая в кучу старую одежду, Дрим замечает, что рядом с подушкой что-то лежит. Он переворачивает ее и смотрит на белую маску с сердцем, инкрустированным над правым глазом множеством крошечных рубинов, а верхняя часть имеет форму вихрящейся золотой короны. Маска выглядит ухоженной, но, в отличие от одежды, не новой. На боку есть несколько мелких сколов, а ремешок расстегнут не до конца, как будто руки предыдущего владельца так сильно дрожали, что не смогли подчинить себе простую пряжку. Повозка не подает признаков того, что скоро замедлится, поэтому Дрим решает оставить это на потом и ложится поудобнее. Поначалу он пытается запомнить путь, складывая в голове карту поворотов и изгибов, но вскоре бросает это бесполезное занятие: на каменистых лесных дорогах право и лево существовали лишь в теории. Через полчаса Дрим начинает подозревать, что кучер ходит кругами именно для того, чтобы отговорить людей от той же идеи, что и он. Он закрывает глаза и представляет себе, что вместо подпрыгивающей кареты его качает на борту родного корабля. В ушах скрипят не колеса, а три огромные мачты под натиском воздушных потоков, паруса, разорванные ветром, хлопают, как гром. Волны сладко поют в унисон, а звезды кружатся в вечном вальсе. Спиной к нему прижимается старший брат, его присутствие непоколебимо и непрерывно, как горный хребет. А где-то внизу, подвешенная на саване, со струящимися белыми волосами и бесстрашным взглядом, устремленным на мерцающий небосклон, — Мама… Карета останавливается, вырывая Дрима из дремоты. Грудь болит так, словно кто-то всадил нож в старую, кристаллизовавшуюся рану и отколол края — не настолько, чтобы пошла кровь, но достаточно, чтобы напомнить о ее существовании, пока он возится с пуговицами, теребя свое колотящееся от страха человеческое сердце. Когда кто-то постучал, Дрим задул фонарь, словно отгоняя тоску, бурлящую в верхней части живота, и быстро надвинул маску на голову — как раз к тому времени, когда дверь распахнулась и пропустила его внутрь. Обилие света ослепляет его. Он закрывает лицо рукой и, моргая сквозь пальцы, смотрит на раскинувшийся перед ним огромный особняк. В окнах высотой в три этажа сияют тонированные стекла, птицы вырезаны в антаблементе, поддерживаемом рядом колонн, покрытых золотыми прожилками и инкрустированных драгоценными камнями. Дрим оказывается у фасада, украшенного аккуратно подстриженными самшитовыми изгородями. В центре — фонтан со статуей русалки с плещущимся хвостом и когтями, изящно перекинутыми через бортик, что заставляет его вспомнить сирен из вековых рассказов, кружащих по южным побережьям. Дальше — сады, за ними — каменная стена, последний рубеж между цивилизацией и деревьями, ползущими к свету с кривыми фалангами и грубыми лицами, вырезанными в коре. Леса здесь растут так густо и так высоко, что Дрим не видит ничего, кроме зубов сосен, грызущих небо. Даже башни дворца, видные из любой точки столицы, исчезли. Тот, кто строил это место, явно не любил ни незваных гостей, ни внимания короны, ни того и другого. Позади него двигались кареты. Дрим не смог бы сказать, какая из них привезла его сюда, даже если бы попытался, настолько они непримечательны и похожи друг на друга, вплоть до лошадей, которые их тянут. Мужчины и женщины в пышных вечерних нарядах выходят из машин и направляются мимо Дрима, переговариваясь тихими голосами. Ему бросается в глаза, что все люди, на которых он смотрит, одеты одинаково: черные с золотом костюмы, черные с золотом бархатные платья, перчатки, скрывающие каждый сантиметр кожи. Некоторые женщины спрятали волосы под широкополыми шляпами с тонкими темными вуалями, похожими на те, что Дрим видел на каждом портрете покойной императрицы Кристин. Каждое лицо скрыто за маской, и каждая маска изображает одну из четырех карточных пик: трефы, бубны, червы и пики. Несколько взглядов устремляются в его сторону, и он испытывает своеобразную тревогу, как будто эти люди каким-то образом узнают его, но не наоборот. Странно, — размышляет он, глядя на свое отражение в журчащей воде фонтана, — ведь даже самого себя я не могу узнать. Новая одежда полностью преобразила его. Дрим и так старался одеваться как антарктический житель, отчасти из вежливости, отчасти потому, что его традиционная одежда не очень подходила для северной погоды, но и не совсем соответствовала местным стандартам моды. Давление на плечи и талию — неприятная новизна, и хотя каблук туфель совсем небольшой, он все равно жаждет чего-то более плоского и менее стесняющего. В ушах, на шее и руках, где раньше при каждом шаге тихо звенели украшения, — пустота. Иностранная маска, плотно прилегающая к лицу, придает всему его облику отстраненность и уныние, прямо противоположные его сущности, которая заключалась в том, чтобы привлекать к себе внимание, где бы он ни шел, хорошо это или плохо. Джордж однажды сделал довольно грубое замечание, что Дрим одевается так, словно боится, что в противном случае люди не обратят на него внимания. В своей лучшей, раздражающей натуре Джорджа, он был прав. От Дрима остались только золотистые волосы и тонкая полоска бронзовой кожи между головой и высоким жестким воротником. Ни Джордж, ни Сапнап не узнали бы его в таком виде; даже его братья и сестры, если бы увидели его сейчас, с трудом уловили бы знакомые черты во всем том, как он выглядит чужим. Но в этом-то, полагает он, и заключается весь смысл этого маскарада. Дрим присоединяется к тонкой струйке людей, направляющихся к огромным позолоченным дверям. Похоже, все, кроме него, уже знают дорогу сюда, поэтому он позволяет толпе провести себя через комнаты и коридоры, один роскошнее другого, пока они, подобно бегущему ручью, не выливаются в бальный зал, настолько большой, что в нем с комфортом мог бы поместиться самый большой трехпалубный галеон флота Эсемпи. Его взгляд переходит с шелкового ковра головокружительных лазурных и янтарных цветов на резьбу, покрывающую каждую стену, а затем на фреску на сводчатом потолке, изображающую какую-то битву из долгой военной истории Империи. Золотые люстры усыпаны настоящими бриллиантами, и каждая из них сияет мощью тысячи свечей. Драгоценными камнями усыпано так много видимого пространства и мебели, что, будь Дрим не наследным принцем крупнейшей страны-экспортера драгоценных камней на континенте, он принял бы их за цветное стекло. Он пытается подсчитать, сколько все это должно было стоить, но цифры быстро переходят в непостижимые. Вместе с новой партией гостей Дрим перемещается по бальному залу к круглым столам, расставленным вокруг похожего на сцену места. Он обследует свободные места и находит одно из них — уединенное и с хорошим видом на остальную часть зала. Как раз в тот момент, когда он устраивается, на сцену выходит человек в маске, вызывая бурные аплодисменты. «Уважаемые дамы и господа, — торжественно начинает он, как только толпа затихает, — добро пожаловать на очередное торжество, организованное вашим верным другом и слугой Шутом. Он просил передать всем его благодарность за то, что вы приняли его приглашение, и желает, чтобы вы в полной мере насладились всеми удовольствиями, которые предлагает его скромная обитель. Ешьте, пейте, веселитесь до рассвета и помните: все, что происходит в Лас-Невадас…» «Остается в Лас-Невадас!» — радостным хором провозгласила толпа. Хотя Дрим не мог видеть лица мужчины, он знает, что тот, должно быть, улыбается. Он поднимает бокал с шампанским, блестящая золотистая жидкость брызжет через края от скорости движения. «За Шута!» — кричит он во всю мощь своих легких, и аплодисменты взрываются вокруг Дрима, как фейерверк. Официанты в черном и золотом появляются из ниоткуда с новой порцией напитков: блестящих, искрящихся, переливающихся через край. Звон бокалов переливается высокими нотами в тихий гул музыки, гул разговоров и раскаты негромкого, звонкого смеха. В воздухе витает сладость, сродни сахаристым винным парам, одурманивающим разум и усыпляющим бдительность. Дрим лучше многих знает, что внешность бывает обманчива. Благоухающие цветы могут скрывать запах гнили. Ослепительная роскошь уводит взгляд от неприятных истин, например, от слуг, мелькающих в толпе с серебряными подносами и откупоренными бутылками со спиртным, внимательных не только к желаниям гостей. Где-то в окне мелькнула жуткая вспышка лучника с заряженным арбалетом. Дрим смутно догадывается, что вокруг бального зала в местах, о которых он и не подозревает, расположились еще несколько человек. Безделье — это иллюзия, созданная для того, чтобы скрыть простой факт: все они находятся именно там, где их хотят видеть, как марионетки, расставленные по сцене. Где же ты, задается вопросом Дрим, паук, наматывающий невидимую нить на палец, в то время как другие слепо дергают за нее, хозяин всего этого? Шум толпы нарастает. На одном дыхании скрипки переходят от почти усыпляющей песни к энергичной и оживленной. Люди встают из-за столов и уводят своих соседей танцевать. Через два столика от него группа подвыпивших игроков складывают покерные фишки, и к ним послушно присоединяется слуга, выполняющий роль дилера. Выступление на сцене уступило место бурному аукциону. Ведущий энергичными жестами показывает на колье с розовыми бриллиантами за стеклом витрины, описывая его красоту во всех подробностях. Затем начинаются торги. Стартовая цена удваивается в три раза, пока, наконец, не переходит в руки довольного на вид джентльмена из первого ряда. Дрим лишь вполуха слушает, как все новые и новые украшения передаются под молоток, по крайней мере, до тех пор, пока на торги не выставляется что-то более интересное, чем красивые камни. «Перья феникса», — объявляет аукционист, и по толпе прокатывается заинтересованный ропот. Дрим наклоняется вперед в своем кресле. «Мазь из них замедляет старение, сохраняет молодость и заживляет шрамы. Поскольку птицу феникс нельзя ни поймать, ни удержать, перья очень трудно достать…» И столь же нелегально, думает Дрим, когда участники торгов пытаются обогнать друг друга, пока в конце концов лот не продается по цене, равной стоимости коттеджа на одной из престижных столичных улиц. На сцену один за другим выкатываются ожерелье из зубов сирены, почти полный скелет единорога, доспехи из чешуи дракона. Дрим смотрит на это, дрожа, как будто холодный нож пронзил его спину, когда его взгляд падает на мальчика за дальним столиком. Он не может понять, что его выделяет: может быть, стройное, изящное телосложение, может быть, просто то, как плохо сидит на нем пиджак, подол которого обвисает, как ласточкин хвост, — он знает только, что в нем есть что-то знакомое, как становится знакомой кирпичная стена, увитая плющом, если ходить мимо нее почти каждый день, или механическое движение вентилятора, взмахивающего вверх и вниз. Мальчик передает в руки темноволосого мужчины, а взамен получает посылку, завернутую в плотный кусок ткани. Мужчина, довольный сделкой, убирает монету. В этот момент они замечают, что за ними наблюдают. Мальчик разворачивается, поправляет куртку и устремляется к ближайшему выходу, а мужчина ленивым, уверенным шагом направляется к Дриму. «Добрый вечер», — склоняет он голову. Под маской с большой эмблемой в виде пики проницательные темные глаза оценивают Дрима, как торговец оценивает особенно заманчивую, но рискованную сделку. «Чем могу помочь?» «Что вы продали этому молодому человеку?» спрашивает Дрим. «О, одну вещь, чрезвычайно редкую даже по местным меркам — но, боюсь, я был лишь посредником в этой покупке, и не смогу достать другую, если возникнет интерес… Не моя компетенция, так сказать». «А в чем же тогда ваша?» «Знания», — говорит мужчина с улыбчивой легкостью в голосе. «Слухи, приватные разговоры, секреты, которые дворяне замалчивают. Моя работа — собирать их и передавать платёжеспособным клиентам. Иногда меня нанимают, чтобы следить за людьми или разыскивать пропавших членов семьи». «Значит, вы шпионите за неверными супругами и выслеживаете непутевых отпрысков?» «Если этого желает мой клиент, то да». Он говорит уверенно, но не с излишней гордостью, а с таким напором, что становится ясно: шпионаж и расследование для него действительно работа, средство заработка, как и любая другая. Что-то вроде Джорджа, только без амбиций и непрошеных замечаний. Дрим долго молча наблюдает за ним, затем лезет под пиджак и достает золотую сережку в форме виноградной лозы. Он кладет ее на стол между ними, зная, что ни тонкость работы, ни качество драгоценных камней не останутся незамеченными. «Докажите это», — говорит он. «Что?» «Докажите, что ваши знания стоят того, чтобы их приобрести. Я хочу знать, что ваши источники надежны, прежде чем гарантировать какое-либо вознаграждение». «Очень хорошо», — говорит мужчина. «Тогда я расскажу вам о происшествии, которое недавно случилось в императорском дворце. Стража молчит, как мертвая, но стены слышат, и говорят, что принц Техноблейд разбушевался, напал на иностранного принца, покалечил его друга и задушил бы его до смерти, если бы принц Тесей не вмешался…» «Хватит, — прошипел Дрим сквозь крепко стиснутые зубы, внезапно намного лучше ощущая маску на своем лице. Он жестом приглашает мужчину сесть. «Расскажите мне об императоре Филзе». Имя вырывается из его уст непроизвольно, как мысль, давно зреющая на задворках сознания, и вырывается наружу. Если мужчина удивлен его просьбой, он никак этого не показывает. «Что вы хотите узнать?» «Молодые годы его жизни. Все, что было до его правления и в ранний период», — говорит Дрим, быстро подумав. Джордж провел свою долю общих изысканий задолго до их прибытия в Империю, но при всей своей способности копаться в прошлом, все попытки исследовать период до женитьбы императора Филзы на императрице Кристин заканчивались с пустыми руками. В истории последних тридцати лет образовался просто ужасающий пробел, который никто не мог объяснить. Наступила пауза, и мужчина затянулся: «Вы выбрали, пожалуй, один из двух периодов времени, о которых я могу рассказать немного. Какие-то слухи здесь, какие-то сплетни там, ничего, что гарантированно могло бы быть полезным». Дрим отмахнулся от искушения спросить, а что же еще, и толкнул серьгу через стол. «Все», — повторяет он. «Я сам решаю, что мне можно использовать, а что нет». «Как пожелаете», — говорит мужчина, пожимая плечами и убирая серьгу в карман. «Филза был первым ребенком покойного императора и единственным, кто пережил младенчество. Четверо его младших братьев и сестер скончались в колыбели. После рождения шестого, мертворожденного ребенка, жена покойного императора вернулась на свою родину на крайнем западе Империи, не так далеко от границ Бэдлендса, где и жила до тех пор, пока год или два назад не скончалась от сердечной болезни». «Я не знал, что у Императора осталась еще какая-нибудь семья, кроме его детей», — говорит Дрим. «У большинства их нет. Вдовствующая императрица не общалась ни с одним членом императорской семьи в течение почти тридцати лет. Император Филза воспитывался в основном своим отцом, покойным Императором, а затем бабушкой по отцовской линии, когда в возрасте восьми лет он вместе с частью двора был перевезен в Вороний замок, жилище Старых Королей, после предполагаемого покушения на его жизнь. Там он оставался до шестнадцати лет вместе со своей приемной сестрой, принцессой Кларой, которая была старше его на шесть лет». Это то, что Дрим уже знал через Джорджа, и, по крайней мере, объясняло, почему о ранних годах жизни императора было так мало информации — Сноучестер, где находился Вороний замок, является уединенным местом, а в самом мрачном замке, по слухам, обитают духи старых монархов, живших еще до эпохи завоевания Империи. Вот куда направляется Тесей, думает Дрим, чувствуя боль в груди. «Филза был коронован императором в шестнадцать лет, если я не ошибаюсь». «Вот тут-то и начинаются противоречивые сведения. Одни говорят, что Филза был вызван из Сноучестера после неожиданной кончины покойного Императора, другие — что покойный Император умер в день приезда своего сына». «Как удобно», — хмыкнул Дрим. «Я полагаю, люди пускали слухи, что Филза убил своего собственного отца, чтобы ускорить свое восхождение на трон». «Естественно. Обвинения только усугубились после того, как невеста Филзы, выбранная покойным императором, умерла за день до свадьбы». «Филза был обручен?» Брови Дрима взлетели вверх. «О да, с принцессой Иссей». Мужчина наклонил голову. «Бедняжка упала с лестницы и сломала себе шею. Неожиданная слабость для леди Крайнего Севера, которой всего восемнадцать лет, и которая, как известно, не отличается болезненностью или неуклюжестью». То, что Филза обвинили в убийстве отца, нисколько не удивляет Дрима. Если только уважаемый правитель не лежит на смертном одре уже несколько месяцев, общественность всегда найдет способ преподнести эту историю как жажду власти своего наследника. И иногда они правы. Если бы Филза приложил руку к смерти покойного императора, ему бы это легко сошло с рук. У знати не было бы другого шанса, кроме как принять власть узурпатора, если бы они не хотели начать долгую и кровавую борьбу за трон. В то время Филза был последним представителем своей династии. Однако загадочная смерть принцессы… Дрим представляет себе, как могла бы выглядеть принцесса Иссей — молодая, светлокожая, тонкогубая, какими обычно бывают жители Антарктики, чем дальше по карте, с таким же льдом во взгляде, как у Тесея, или с хитрым прищуром, как у Дристы, — и спрашивает себя, как часто случается, что молодой, здоровый человек роковым образом падает с какой-нибудь ступеньки. «Что еще?» — спрашивает он, наклоняясь вперед. Тот смотрит на него и говорит: «Ничего». «Ничего?» «Вскоре после восшествия Филзы на престол весь дворцовый персонал был заменен. Все мужчины и женщины, занимавшие ключевые посты, служанки, даже повара — все, кто мог вспомнить хоть малейшие крупицы информации о том времени, стали… — он сделал паузу, словно подыскивая подходящее слово, — недоступны. Новые сотрудники часто заменялись, поэтому полностью сформировать штат удалось только через два года. К тому времени император Филза начал и выиграл войну, стер с лица земли три древних дворянских дома за интриги за его спиной и представил ко двору свою любимую жену». «Это не может быть все», — восклицает Дрим, впиваясь ногтями в поверхность стола сквозь перчатки. «Тысячи людей прямо и косвенно обслуживают дворец. Кто-то должен был что-то знать». «Если в чем и можно обвинить императора Филзу, так только в том, что он не все знает. Однако…» Его тон, остававшийся бесстрастным на протяжении всего разговора, приобретает нерешительный оттенок; он незаметно оглядывается через плечо, как бы ожидая, что кто-то подслушивает. Но никого не было. Он все же понижает голос до полушепота: «Была одна женщина. Повариха, работала на кухне. За несколько месяцев до увольнения дворцовых работников она вынуждена была оставить свою должность, чтобы ухаживать за больной матерью. Уходя, она заметила, как император разговаривает с мужчиной за стенами дворца. По ее словам, незнакомец говорил на южный манер, а на его рукаве красовался знак дракона. Филза назвал его Вашим Королевским Высочеством». В королевской семье Эсемпи был только один мужчина, к которому можно было обращаться с такими почестями. Погрузившись в свои мысли, Дрим спросил, «Когда это произошло в связи с узурпацией трона в Эсемпи?» «За шесть или семь недель до того, как принц Шлатт провозгласил себя королем». Дрим больше не задает вопросов. Не может, раздавленный тяжестью осознаний, сыплющихся на него одно за другим, как камни во время оползня. Дрожь пробирает его, внезапная и сильная, похожая на удар кнута. Дрим не успевает обернуться, как на его плечо ложится рука, а на край зрения надвигается пустая маска. «Шут приглашает вас в приватную гостиную. Мне поручено привести вас к нему», — говорит другой, странно знакомый незнакомец. Дрим уже слышал этот голос, но где? «Тебе пора», — говорит сидящий напротив него человек, ничуть не удивленный появлением посыльного. «Не стоит заставлять Шута ждать». Очевидно, ему больше нечем было поделиться. У Дрима сложилось впечатление, что он жалеет о том, что раскрыл последнюю информацию. Или нет. Трудно сказать, учитывая его сдержанные манеры и маску. Дрим мимоходом задается вопросом, чувствуют ли это люди, общающиеся с ним. Дрим собирается встать, благодарно склонив голову, но мужчина ловит его за запястье. «Я не знаю, кто ты, — говорит он пониженным голосом, — и какие у тебя обиды на Императора, но это опасная дорога. За интриги против него были стерты с лица земли целые знатные дома, древние как сама Империя. Не зря Филза, последний из его династии, смог продержаться у власти более тридцати лет». И вот опять. Эта осторожность, взгляды через плечо, тихие тона. Как будто одно лишь упоминание о двух недостающих годах могло сразить человека наповал или послать палача за его душой. Это заставляло говорить о Филзе как о каком-то колдовском существе, а не как о горьком старике, который не мог ходить без палки под мелким моросящим дождем и, похоже, жил тем, что унижал своего младшего сына и наследника — и, учитывая то, что он только что узнал, возможно, это не так уж далеко от истины. Дрим, освободившись так же внезапно, как и был схвачен, встает прямо и холодно говорит: «Я буду иметь это в виду». «Сюда,» — весело говорит посыльный, жестом указывая на дверь, ведущую из бального зала. Дрим позволяет ему провести себя через аркообразные коридоры и несколько лестниц, не в силах воспринимать окружающее более чем скудно, поскольку мысли его крутились как в водовороте. Филза знал Шлатта. Они тайно встречались незадолго до того, как его печально известный дядя убил собственную сестру и захватил ее трон. Когда он рос, Дрим знал о государе Империи только то, что тот, воспользовавшись страданиями Эсемпи, захватил большую часть их родины и похитил их граждан. Временами его мать говорила об этом с таким жаром и энергией, что глаза ее слепли от ярости. Как это бывает с впечатлительными детьми и родителями, которых они глубоко обожают, ее слова были заложены в него, как семена в плодородную почву, и росли с быстротой утиной водоросли в тихих водах. Даже когда имперские солдаты, окровавленные и изможденные, стояли среди повстанцев, а флаг его матери поднимался в огне и дыму над только что освобожденной столицей Эсемпи, эта ненависть стала слишком язвительной, чтобы ее искоренить. Два года спустя, во время возвращения домой из Антарктической империи, ее корабль загорелся. В конце концов, истинный виновник был найден, но к тому времени ненависть Дрима стала слишком язвительной, чтобы ее можно было искоренить. Жажда возмездия бушевала в нем не один десяток лет, как набухают в море тучи, прежде чем обрушиться на мир со скорбью, похожей на множество ударов остриями ножей, черные воды вздымаются, как бездонные ревущие звери, а вспышки молний так часты и так сияют в туманном потоке, что кажется, будто небеса истекают звездным светом. Столкнуться с Императором во плоти было сродни вступлению на костер. Куда бы он ни посмотрел, везде было красное. Каждый вдох обугливал легкие, шипящие угли скапливались до самого горла, чуть ли не до удушья. Каким-то чудом он заставил свой язык произнести слова приветствия и сохранил самообладание во всех остальных случаях, когда ему приходилось вести торговые переговоры и заключать соглашения в качестве доверенного лица своего брата. План, — голос Джорджа шипел каждый раз, когда ему казалось, что он вот-вот взорвется, и он плотнее пристегивал маску и сжимал кулаки, чтобы разогнать искры, пробегающие по пальцам. Со временем уже не Джордж, а Тесей стал взывать к его терпению. Оба лица теперь потерялись в лесной стихии, которая была мыслями Дрима, сгорая и разрушаясь в пламени. В нем поднимаются старые чувства, воспоминания окрашиваются в новые цвета, более яркие и насыщенные, чем когда-либо. Если то, что сказал ему этот человек, было правдой, то это изменит все, что Дрим когда-либо знал. Изгнание матери, все его детство, проведенное в бегах с места на место в страхе быть обнаруженным и убитым, как принцесса Ханна, миллионы погибших во время неудачных попыток Шлатта удержать корону, все жертвы, принесенные народом Эсемпи, чтобы посадить на трон законную королеву, десятилетия, отведенные на восстановление после разрушительной войны — во всем этом мог быть виноват Филза. Слуга останавливается перед неприметными деревянными дверями. Дрим не обратил бы на них внимания, если бы проходил мимо в одиночестве, но слуга дергает за ручку и открывает одну сторону, приглашая войти в комнату, которая, как он обнаруживает, войдя внутрь, вовсе не комната, а небольшой темный чердак с несколькими растениями для украшения и двумя креслами в дальней части, одно из которых занято. Квакити не производит впечатления кого-то примечательного. Его волосы темны, как уголь, добываемый в самых глубоких шахтах Империи, и обрамляют лицо, балансирующее как раз на той неустойчивой границе, где юношеские формы начинают застывать вокруг воспоминаний о былых улыбках и хмурых взглядах. В переполненном бальном зале Дрим пропустил бы его мимо ушей и не обратил бы на него внимания, но здесь, при слабом освещении, когда воспоминания только что всколыхнулись, он чем-то напомнил Дриму его дядю за мгновение до того, как топор его матери обрушился на его шею. «Барон Квакити», — приветствует Дрим. «Принц Дрим». Откинувшись в подушках кресла, Квакити дружелюбно жестикулирует, чтобы Дрим присел. «Хотя здесь мы предпочитаем избегать имен и титулов». «Формальностей, судя по всему, тоже», — сухо замечает Дрим, но садится в кресло, пока слуга выходит с подносом. Он ставит его на низкий столик между креслами, откупоривает бутылку вина и наливает его в два серебряных кубка. Квакити выбирает один и делает медленный глоток, наслаждаясь вкусом. Дрим сомневается, что он стал бы приглашать его сюда только для того, чтобы отравить, поэтому он поднимает второй кубок и крутит его в руках. В нос ударяет сладкий тяжелый аромат вина. Он вспоминает глаза Тесея, налитые кровью и остекленевшие, и медленно опускает кубок. «Что это за место?» спрашивает Дрим, кивая на бальный зал. Отсюда открывается хороший вид на углы и закоулки, на одни и те же символы, повторяющиеся на масках снова и снова, мелькающие в разных узорах, когда гости переходят с места на место, двигаются в медленном танце или остаются на своих местах. Больше всего это напоминает сложную игру в карты. Уголки рта Квакити вздергиваются вверх. Похоже, что вопрос его очень обрадовал, как гордый родитель, который только и ждет возможности похвастаться своим любимым отпрыском. «Вы и сами должны знать, что жизнь дворянина — это опасная территория,» — начинает он, вертя в руках кубок. «Здесь так много правил, которые нужно соблюдать, и неожиданных факторов, на которые нужно ориентироваться. Конечно, было бы гораздо проще, если бы существовало место, где можно было бы встречаться вдали от посторонних глаз, где можно было бы вести дела, о которых не должны знать сборщики пошлин, собирать и продавать полезную информацию, слухи, нанимать людей для… деликатной работы». «Шпионы?» спросил Дрим, вспомнив человека, с которым он разговаривал ранее. «Не только это». Шпионы и наемные убийцы, думает Дрим. «В Лас-Невадас можно найти что угодно и кого угодно, не боясь огласки и ущерба для своей репутации». «Сеть всего незаконного и сомнительной морали, сосредоточенная в одном месте, под контролем одного человека», — резюмирует Дрим в отличие от откровенных описаний Квакити. Но он не отмахивается от слов барона, совсем нет — каждое слово разбирает на подтекст и бережно хранит на будущее. Он уверен, что это только вершина айсберга. Раскрыть все свои тузы было бы глупостью со стороны Квакити, а захватить все аристократическое подполье не может быть делом глупых людей. «Впечатляет», — признает Дрим. «Любопытно, как вам удалось скрыть столь масштабную затею прямо под носом у короны?» Если это возможно, ухмылка Квакити становится еще шире. «Ваша ошибка, Ваше Королевское Высочество, в том, что вы полагаете, будто мне нужно прятаться». Дрим на секунду задумывается над этим, и тут ему в голову приходит одна-единственная мысль, которая поражает его еще на три секунды. Квакити делает здоровый глоток вина, явно смакуя момент, когда осознание поражает его по-настоящему, и осторожно прикасается к маске на своем лице. «Король сердец», — говорит Дрим, не зная, ужасаться ему или удивляться. «Я присваиваю другим псевдонимы по своему усмотрению, но это был выбор самого принца Тесея. Он нашел это ироничным». Квакити делает паузу. «У него иногда довольно мрачное чувство юмора». «Значит, Тесей все это знает?» «Я провел три года в ближайшем окружении кронпринца не только для того, чтобы научить его держать десертную ложку, Ваше Королевское Высочество», — говорит Квакити, озадаченный, но, конечно, не недовольный его реакцией. «По правде говоря, заслуга принца Тесея не меньше, чем моя. Все это было бы невозможно, если бы он не стирал все свидетельства моей деятельности до того, как бумаги попадали на стол императора». Квакити принялся наполнять свой кубок, а Дрим проследил за этим движением глазами. «Я полагаю, что Тесей получает определенную долю от прибыли». «Это один из приятных плюсов, хотя и не основное блюдо». Квакити делает паузу, чтобы выпить, затем вздыхает, и его лицо приобретает отстраненное, почти ласковое выражение. «Когда я впервые встретил принца Тесея, он был еще совсем ребенком, не знающим, как ориентироваться в мире, где не было никаких сантиментов для его возраста. Но он был умен и знал, что ему нужен полный контроль над всем, что происходит за занавесом. Люди всегда найдут способ обойти законы, и мы подумали, почему бы не разрешить им это делать, но на наших условиях и подчиняясь правилам, которые мы диктуем». Дрим выгибает бровь. «Например?» Квакити резко опускает кубок, на мгновение о чем-то задумывается и делает грубый жест. «Чарли, иди сюда». Слуга, отступивший к стене после того, как подал им вино, снова делает шаг вперед и без слов протягивает Квакити руку. Квакити берет со стола штопор — острую штуковину из кованого железа. Дрим настороженно смотрит на него, волосы на затылке приподнимаются. «Что ты…» Кончик штопора вонзается в ладонь Чарли. Чарли даже не вздрагивает, но Дрим сжимает подлокотники с такой силой, что дерево трещит. «Кровь фейри, — говорит Квакити, — иссякла в вашем народе после тысячелетия совокупления с людьми. Встретившись с представителем первородного вида, я узнал много интересного, о чем почти нигде не сообщается. Они способны сливаться с окружающей средой и в определенной степени влиять на нее, нетерпимы к чистому железу, но самое любопытное: их кровь ядовита для всего живого». Теплый свет проникает между рваными швами плоти, разорванной штопором. Квакити подхватывает со стола кубок — принадлежащий Дриму, к которому он так и не прикоснулся — и ловко подносит его к ране. Жидкое золото капля за каплей стекает на дрожащую поверхность. Вино становится на тон светлее, а затем снова переходит в глубокий бордовый цвет. «Но ты уже все это знал», — продолжает Квакити, его темные ищущие глаза погружаются в Дрима. «Интересно, кто из королевских особ Эсемпи истекает золотой кровью? Уж точно не ты, иначе твоя стычка с принцем Техноблейдом не выглядела бы и вполовину так жутко. Может быть, твой старший брат? Младшая сестра?» За маской Дрим застывает. Он не отвечает, но, возможно, его молчание — это его собственный ответ. Он поднимается со своего места, каждое его движение медленно и обдуманно; кажется, что он потеряет решимость и набросится на Квакити, если тот хоть немного замешкается. Но Квакити без единого слова протеста передает ему кубок и наблюдает, как он опрокидывает его на папоротники в горшке. У них на глазах почва начинает чернеть, гниль поднимается по длинным зеленым стеблям и проникает в каждый лист, пока все растение не становится сухим и мертвым. Вонь гнили и ромашки ложится густым привкусом на заднюю часть языка Дрима. «Сколько раз ты использовал кровь фейри в качестве яда?» — тихо спрашивает он. «Ни разу», — отвечает Квакити, и это звучит на удивление искренне. «Принц Тесей поручил мне проследить за тем, чтобы в Империи никогда не появлялось ничего подобного, а если это случится, то немедленно покончить с этим». «Я тебе не верю», — прямо говорит Дрим Квакити, поворачиваясь к нему лицом. Волны тревоги и отвращения в нем сталкиваются друг с другом, и обломки их выплескиваются наружу в жесткой, полной дрожи. Он трясется, как вновь пробудившийся вулкан на родном острове, такой же опасный и разрушительный. Прежде чем его ярость успевает обрушиться на Квакити столбами огня, пепла и обломков, на его пути встает Чарли без маски. Чарли, чья рана затягивается на глазах, Чарли, чья кожа светится золотом, а глаза горят зеленым огнем ярче, чем весь флот короля Шлатта, пылающий на закатных волнах, Чарли, который почти такой же могущественный и древний, как Каллахан — фейри, служащий королевской семье уже не менее двух тысячелетий. Чарли, который, как понимает Дрим, сразу же понимает, кто он на самом деле. «Ты», — говорит он с недоверием. «Это тебя я видел в архивах». «Мне нужно было привлечь твой интерес», — подхватывает Квакити со своего места. Он перекинул одну ногу через другую и выглядит удивительно невозмутимым для человека, оказавшегося в противостоянии двух существ, которые могли бы легко превратить его в пыль, если бы вцепились друг другу в глотки. Дрим сжимает и разжимает руки, пытаясь разогреть мышцы. Он упирается спиной в стену и наклоняет голову вниз. Постепенно свечение на Чарли ослабевает, как и напряжение в воздухе, готовом к тягучему раскату грома. Ни разу не было похоже, чтобы Чарли действительно собирался угрожать Дриму, но какая-то первобытная часть его души все равно расслабилась. «Твоим амбициям и жадности нет предела, не так ли?» спрашивает Дрим, глядя на Квакити из-под полуприкрытых век. «Будучи ничтожным захолустным бароном, ты сумел пробраться ко двору, затем в ближний круг кронпринца, создал все это…» Он делает жест вокруг себя, — и решил еще раз связать себя с императорской семьей, объявив Ранбу своим сводным братом, для которого в действительности ты подстроил несчастный случай с ограблением, чтобы унаследовать титулы и богатства своего отца. Каким-то образом вы также завербовали одного из немногих оставшихся полнокровных фейри, чтобы тот выполнял ваши приказы, и теперь вам что-то нужно от меня». Квакити ничего не отвечает, но он больше не улыбается. Трудно сказать, о чем он думает за темными сузившимися глазами. Дрим отталкивается от стены и направляется к балюстраде, одновременно принимая два неразумных решения — отвернуться от очень заботливого фейри и разгневать того, кого он защищает — но Дрим никогда не умел принимать правильные решения в гневе или придерживаться своего мнения, когда дело касалось чего-то, что он сильно переживает. «Ты окружаешь себя роскошью и выставляешь напоказ свое богатство, устраивая экстравагантные вечеринки — не для того ли, чтобы доказать всем тем людям, которые смотрят на тебя свысока из-за твоего незаконного происхождения, что ты ничем не хуже их? Жалко смотреть на то, с каким усердием вы добиваетесь их одобрения и признания». Из всех реакций, которые Дрим ожидал от Квакити, эта не является одной из них: он начинает смеяться. «Богатства-», — произносит он между вздрагиваниями плеч. Он смеется так сильно, что на глаза наворачиваются слезы, и он вытирает их, плотно сжав губы, чтобы не выпустить очередной смешок. «Богатства», — повторяет он, как будто это самое смешное, что он когда-либо слышал. «Единственное, что я унаследовал от этого прохвоста, — это долги по азартным играм, которые настолько велики, что перевешивают все его земли и имущество». Квакити поднимается с кресла и встает рядом с Дримом, опираясь на балюстраду, и смотрит на толпу внизу, которая аплодирует, заметив его. «Они мне противны», — говорит Квакити с улыбкой на лице. «Вся эта никчемная шваль бросается на все блестящее, как стая бездумных сорок. Если вам нужно обвинить меня в каком-то роковом недостатке, остановитесь на амбициозности, и я сделаю то же самое. В конце концов, именно вы готовились к войне с Антарктической Империей». Дрим напрягся. «Что ты знаешь?» «Я знаю, что ваши шпионы проникали на юг Империи в достаточно большом количестве, чтобы вызвать подозрения у жены принца Уилбура, и знаю о вашем повышенном интересе к прошлому императора Филзы, а также о том, что большинство исследований Герцога Джорджа по этому вопросу зашли в тупик. Этого достаточно, чтобы наши интересы совпали. Поэтому я предлагаю следующее: временный союз. Только до тех пор, пока мы не сможем открыть хранилище Императора, после чего каждый из нас сможет использовать скрытую в нем информацию по своему усмотрению». Наступает долгий, манящий момент, когда Дрим обдумывает свое согласие. Это то, что он искал все это время: преимущество над Филзой, шантаж на случай, если придется вырвать Тесея из его лап, или возможность уничтожить его окончательно и бесповоротно в глазах его же подданных, чтобы они единодушно предпочли сына отцу. А теперь, когда появилась вероятность того, что Филза может быть связан с самой большой трагедией, которую Эсемпи пережил за последние сто лет, это может стать еще и выходом для гнева Дрима, наконец-то оправдавшегося перед жертвами войны. Что еще мог бы спрятать Император в непроницаемом хранилище, если не доказательства своих прошлых преступлений? Но это был бы выбор Дрима. А не Тесея. «Боюсь, что ваши представления о моих интересах устарели. Предлагаю впредь воздерживаться от вмешательства в мои дела». Приглашение Квакити было для Дрима последней ниточкой надежды на исправление ошибок, но теперь он начинает сомневаться, была ли эта ниточка вообще, или он утопающий, обманывающий себя тем, что видит спасение. Он разворачивается и уже на полпути к выходу, когда Квакити бормочет: «Он хороший». Внезапно ноги Дрима прикручиваются к полу; он замирает и прислушивается, полуобернувшись к Квакити. «Когда-то я думал, что это плохое качество для императора, но есть причина, по которой такие люди, как мы с тобой, никогда не должны становиться королями». Дрим видел барона и раньше, но здесь, в ярком свете бального зала, он замечает детали, которые в другом случае легко бы пропустил, например, множество тонких рубцов, пересекающих его пальцы, отбивающие какой-то ритм на перилах. Но Квакити не фехтовальщик, да и не музыкант, а шрамы выглядят так, словно их многократно наносили длинной твердой палкой. Может быть, металлической линейкой или секатором. Квакити ухмыляется как человек, способный превратить любую трагедию в юмор; тихонько про себя Дрим думает, сколько же нужно было тренироваться, чтобы отточить этот навык. «Раньше я действовал в соответствии с тем, что, как мне казалось, хотел Тесей, и это плохо кончилось», — он делает долгую паузу. «Я не хочу повторять ту же ошибку дважды». «Ты не хочешь принимать решения от имени Тесея, так не принимай», — говорит Квакити. «Но если когда-нибудь дело дойдет до того, что он выступит против императора, ему понадобятся все средства, которые он сможет приобрести». Почти целую минуту Дрим не двигается. Это не та неподвижность, которая возникает в состоянии покоя, а скорее то, что его тянет в обе стороны с одинаковой силой. Как ни смешно, по одной и той же причине: вмешаться еще больше, рискуя расстроить Тесея, или ничего не делать и наблюдать за разворачивающейся катастрофой в надежде, что к концу ее останется хоть что-то, что можно спасти. На самом деле это вовсе не выбор. Даже если Тесей будет ненавидеть его за это, если есть хоть малейший шанс, что Дрим сможет помочь, он им воспользуется. «Допустим, я согласен», — говорит он, медленно поворачиваясь. «Но хранилище запечатано. Я дважды возвращался туда и не нашел ни одного входа, кроме того, для которого нужен ключ в кольце Императора, которое он никогда не оставляет и не снимает. Ни я, ни Чарли не можем подойти достаточно близко, чтобы украсть его, не встревожив его». Занавески слева от Дрима вздрагивают, и из укрытия выходит фигура со сжатыми кулаками и губами, поджатыми в решимости. «Но я могу», — говорит Ранбу.