Butterfly Reign

Сожаления начинаются с того, что ему в руки суют стопку одежды. Сморщив нос, Томми ущипнул верхнюю часть выцветшей ткани и поднял ее, с ужасом осознав, что именно это брат собирается надеть на него. «Только не это», — заявляет он. «А вдруг тут блохи?» Уилбур закатывает глаза и ерошит волосы Томми с придушенным полу смехом. «Не говори глупостей, одежда новая. Я почти уверен в этом». «Почти?!» Уилбур только улыбается ему, сверкая глазами, и исчезает среди деревьев. Томми остается в одиночестве, чтобы поразмыслить. Он проводит рукой по волосам, пытаясь их пригладить, но безрезультатно. Волосы немного отросли, и теперь локоны обвиваются вокруг пальцев и щекочут затылок, но не настолько, чтобы их можно было расправить без помощи расчески и масла, от которых пришлось отказаться в стремлении выглядеть более простолюдином. Проклиная и ругая ту силу, которая заставила его поддаться на уговоры Уилбура, Томми поспешно переодевается. Он присоединяется к остальным путешественникам, кипящим от разочарования. Новая одежда оказывается не такой удобной, как он ожидал, то есть совсем не удобной. Нижняя рубашка спускается до колен, поверх серых, залатанных и незалатанных бесчисленное количество раз бриджей, а шерстяная туника настолько длинна, что ее приходится заправлять в пояс, как гусиный хвост, который и поясом-то назвать нельзя, а лишь обтрепавшейся полоской ткани. Отсутствие блох при ближайшем рассмотрении — слабое утешение, но грубая текстура ткани все равно вызывает зуд. «Ни слова», — пригрозил он ухмыляющемуся Пёрплду, как только их взгляды встретились на поляне, где Уисп и его подчинённые грузили припасы в побитую повозку. Улыбка Пёрплда почему-то становится еще шире. «Как пожелаете», — говорит он с напускным почтением и слегка насмешливым поклоном. «Я не скажу Его Императорскому Высочеству, что он похож на прославленный мешок с картошкой». Томми сворачивает кулаки, и ему требуется все самообладание, чтобы не ударить его по лицу, и только потому, что это недостойно кронпринца — ходить и бить людей. На то, чтобы наброситься на Уилбура, у него ушло три года — один наглый слуга не собирается в ближайшее время прерывать его затяжную череду. Он хмурится, когда его взгляд падает на Уилбура, помогающего его сыну забраться в кузов повозки. Фанди подхватывают за подмышки, и он бьет ногами в воздухе туда-сюда, вызывая у Уилбура бессвязный смех. Томми не знает, что вызывает резкую боль между ребрами: взгляд на них или взгляд в сторону. «Я поеду в седле», — говорит он Уиспу, подходя к нему, чтобы сообщить, что они готовы к отъезду. Он начинает сожалеть об этом выборе после того, как два дня непрерывной езды превращают его заднюю часть в один огромный синяк. Имея за плечами десятилетний опыт, Томми считает себя отличным наездником, но есть разница между прогулкой по лугам верхом на породистом мерине и подъемом в предгорья на фермерской кобыле, которая заботилась о его комфорте не меньше, чем император о его общем благополучии. Что само по себе впечатляет. Единственная причина, по которой ему удается забраться в седло утром, — это Пёрплд, зорко следящий за ним. Самодовольный ублюдок даже бровью не дергает, прежде чем снова сесть в седло и стремительно унестись прочь, и если он не жалуется, то и Томми отказывается это делать. Дороги в те дни были пусты, если не считать случайных охотников, тащивших дичь домой, поэтому растущие по предгорьям палатки вызывают у путников волнение, которое в равной степени похоже как на осторожность, так и на волнение. Стражник, которого Уисп посылает вперед на разведку, возвращается с двумя сообщениями: это лагерь торговцев, и их приглашают разделить с ними костер. Томми спускается с лошади с гораздо меньшим изяществом, чем собирался, передает поводья ближайшему к нему стражнику и оставляет Уиспа заниматься их ночлегом, а сам садится на ближайший камень, наслаждаясь лучами заходящего солнца. Пёрплд, которому сразу же поручили выяснить, какую провизию они могут пополнить у торговцев, обиженно смотрит на него. «Почему Тесей все время ничего не делает, а все вкалывают, как ломовые лошади?» — жалуется он, чтобы все слышали. «Конечно, он мог бы поднять свою королевскую задницу и внести свой вклад в общее дело». «Следи за своим языком», — стальным тоном предупреждает Уисп. Даже без оружия и доспехов его взгляда достаточно, чтобы умерить пыл Пёрплда. Томми на мгновение задумался о том, чтобы заставить Уиспа поставить его на место, но у них были свои разборки, и, кроме того, это было бы не так приятно, как разозлить его в отместку. «Все в порядке, Уисп», — говорит он, поднимаясь. «Я присоединюсь к Пёрплду. В любом случае, мне нужно размять ноги». «Что?» — возмущенное выражение лица Пёрплда вызывает ухмылку на губах Томми. Однако Уисп, похоже, не разделяет его настроения. «Я бы предпочел, чтобы ты оставался в пределах видимости, Тесей». «Я не буду отходить слишком далеко, если это поможет тебе не волноваться. Кроме того, я ведь иду не один, не так ли? Пёрплд уже однажды спас мне жизнь». Выражение лица Уиспа показывает, что он думает о Пёрплде и его предполагаемой способности защитить Томми, так же, как и выражение лица Пёрплда показывает, как сильно он сожалеет о том, что не бросил его, когда у него была возможность, но ни один из них не может предложить разумного опровержения. С ухмылкой, которая побеждает в войнах, Томми разворачивается и отправляется на прогулку. Пёрплду ничего не остается, как последовать за ним. В лагере насчитывается около двух-трех десятков мужчин и женщин — скорее скопление странствующих торговцев, чем полноценный караван, держащийся вместе для безопасности в пути. Переходя от деревни к деревне, они продавали зерно, одежду и меха, необходимые в суровые зимние месяцы. В духе лучших торговцев они хватались за возможность быстро заработать на попутчиках. Как только они проходят мимо, продавщица с улыбкой, в которой не хватает нескольких зубов, предлагает им посмотреть, что у нее есть на продажу. «У нас кончается сушеное мясо», — говорит Пёрплд негромко Томми. «Не помешали бы и овощи для рагу». «Ну, тогда идите». Томми расстегивает кошелек, отсчитывает несколько монет и протягивает Пёрплду. Пёрплд, поняв, что тот не намерен следовать за ним, хмурится. «Зачем ты пошел со мной, если не собирался помогать?» «Ну, конечно, чтобы тебе досадить». Томми с ухмылкой бросает монеты. Пёрплд в последний раз бросает на него взгляд, вынужденный поднять их с земли, и топает в сторону торговца. Удовлетворенный, Томми прислоняется спиной к какой-то повозке и скрещивает руки. Он ждет, что кто-нибудь укажет на него пальцем или упадет на колени, но встречает лишь мимолетные заинтересованные взгляды и, в конце концов, откровенно раздраженный взгляд женщины, на которую он так долго смотрит в надежде на признание. И хотя вся цель маскировки заключалась в том, чтобы он легко растворился среди крестьян, у него остается странный осадок, как послевкусие от блюда, которое он никак не мог понять, нравится ему или нет. И пока он предавался этим неожиданным размышлениям, к нему подошла девушка, на вид не младше его семнадцати, если не старше. На ней юбка, расшитая красными и желтыми цветами, а в золотистые волосы вплетены аляповатые металлические пластинки в виде кроликов и воробьев. Они звенят, как мешочек с монетами, когда она раскачивается под тяжестью седла в своих руках. «Извините, — обращается она к нему, застенчиво растягивая в улыбке рот, — не могли бы вы помочь мне донести это?» Томми не желает выполнять роль мальчика на побегушках, но тут же обнаруживает, что Пёрплд все еще торгуется с торговцем, а поблизости нет никого из его сопровождения, кому можно было бы передать это задание. Несмотря на то, что девушка — простолюдинка, в его сознании она все еще выглядит как леди, и воспитание берет верх; он снимает с ее рук груз и вежливо спрашивает: «Куда?». Ведя его по лагерю, она крепко держит его за запястье и все это время непрерывно рассказывает о себе и своей жизни. За короткий промежуток времени, который требуется для того, чтобы дойти до палатки, мимо которой они к этому моменту проходили уже дважды, Томми успевает и выучить, и забыть ее имя, становится невольным слушателем ее жалоб на слишком назойливых братьев и сестер, и даже полное молчание с его стороны не может отучить ее от болтовни. «Как тебя зовут?» — она слегка наклоняется к нему через плечо, когда он опускает седло, и одна из ее косичек стучит о его плечо. «Тесей». Томми выпрямляется. «Это все?» «Как кронпринц?» — лукаво спрашивает она, решительно не отвечая на вопрос. «Как афинский Тесей, изгнанный и сброшенный со скалы в бушующее море. Хотя некоторые утверждают, что он был злым, жаждущим власти человеком, который заслужил свою печальную участь по нескольким статьям, связанным с предательством, похищением и общими проступками». Когда девушка только моргнула, Томми пояснил: «Это тот, в честь кого первоначально был назван принц Тесей». «А почему принца назвали в честь такого человека?» «Я не могу знать», — сухо отвечает Томми. «А теперь, если вы меня извините…» Он проходит мимо нее, осторожно отстраняясь, чтобы их руки не соприкоснулись, и оставляет девушку в ее замешательстве. Его нисколько не удивляет, что Пёрплд поджидает его за углом, и тем более не удивляет, что он подслушивал весь этот разговор. «Ты мог бы быть немного повежливее. Она ведь пыталась за тобой приударить», — говорит он несколько обвиняюще. Томми бросает на него взгляд из уголка глаза и хмурится, когда понимает, что Пёрплд не шутит. «Приударить. За мной,» — повторяет он, как будто это может иметь больший смысл в его собственных словах. «Ты действительно такой недалекий, или тебе просто нужно из кожи вон лезть, чтобы унизить других?» «Что ты имеешь в виду?» «Значит, недалекий». Томми поднимает бровь. Пёрплд вздыхает, как будто ему приходится объяснять что-то до боли очевидное. «Не только ваша внешность, но и ваша манера говорить, и все ваше отношение говорит о том, что вы считаете себя выше всех остальных. Люди это чувствуют, и это отталкивает». Но ведь я выше, думает Томми, хотя и умалчивает об этом, чтобы не начинать новый спор. «Ну и пусть», — говорит он, пожимая плечами. «Я все равно не ищу благосклонности от обычных торгашей». Они долго смотрят друг на друга, затем Пёрплд уходит, раздраженно насмехаясь. «Высокомерный болван», — бормочет он себе под нос, и Томми вторит ему: «Наглый кретин». Томми пока не спешит возвращаться к Уиспу и остальным. К этому времени их палатки должны быть готовы, а значит, Уилбур, с которым Томми живет в одной палатке, должен уложить Фанди спать. Он задерживается, бродя по окраине лагеря, пока небо не переходит из полумрака в сумерки и над головой не начинают мерцать первые тени созвездий. По привычке Томми находит Северную звезду, как учил его Дрим. Она, кажется, светит ярче, приветствуя его мягким желтым свечением, пульсирующим в такт хрупкой ноющей боли внутри его груди. Когда он представляет себе кого-то рядом с собой, Томми не уверен, кого бы он предпочел: Техно или Дрима. Увлекшись наблюдением за звездами, он не замечает, что за ним подкрались, пока ловкая рука не срывает с его пояса сумочку и не выхватывает болт. Томми вскрикивает и бросается в погоню. Он следует за сгорбленной фигурой в капюшоне в темноте, в высокой траве и сорняках, цепляющихся за лодыжки, а затем резко поворачивает к лагерю, когда вор понимает, что так его не сбросить. Он кричит: «Ловите вора!», но никто не успевает остановить тень, которая проносится по улицам, как степной заяц, удирающий от хищников. Загнанный в угол несколькими мужчинами, выскочившими на зов Томми о помощи, вор ныряет под стоящую рядом телегу. Томми, не желая отпускать его, с разбегу запрыгивает на телегу, переваливается через край и, не теряя темпа, перепрыгивает на противоположную сторону, откуда только что выскочил вор, и снова бросается в бегство. Тут ему на помощь приходит Фрэн. Она выскакивает из кустов и набрасывается на вора. Кошелек открывается, и из него высыпаются монеты: множество полновесных круглых серебренников, сияющих, как миниатюрные луны. Томми радуется, что послушал Уиспа, когда тот посоветовал ему не хранить все деньги при себе: большая их часть была поделена между седельной сумкой и под хлипкой деревянной скамьей повозки, а оставшегося было недостаточно, чтобы вызвать подозрение, откуда у простого путника такое богатство. Он подзывает Фрэн свистком на случай, если она переусердствует и нанесет больше вреда, чем нужно, но она безропотно отпускает вора. Воришка еще раз пытается скрыться, но Томми догоняет его и хватает незадачливого преступника за предплечье. «Там, откуда я родом, воровство карается поркой», — произносит он низким, зловещим тоном, и они замирают. Жалкий испуганный голос произносит: «Пожалуйста, не надо, простите, я больше не буду…» Именно в этот момент Томми понимает, что вор не горбится, а просто маленький, да еще дитя. Он дергает за капюшон потрепанного коричневого плаща и понимает, что облажался, когда на него смотрит пара влажных темных глаз в обрамлении подстриженных черных кудрей. Он тут же отпускает девочку, и она карабкается прочь, в кузов крытой повозки, где за ним наблюдают около десятка испуганных лиц. Словно стая пугливых птиц, они забираются в кузов повозки, как только взгляд Томми настигает их. «Не обижайтесь, пожалуйста», — говорит пожилой морщинистый мужчина, подходя к нему сзади. «Они осиротели, их некому было учить». «Все?» — спрашивает Томми, оборачиваясь. «Вполне возможно. Белая чума охватила несколько деревень, расположенных в двух неделях пути на запад отсюда. Некоторые отсылают своих слабых детей подальше, надеясь, что они не заболеют. Мы привезем их в ближайшие города, где их могут принять сиротские приюты или ремесленники, нуждающиеся в подмастерьях». Томми снова смотрит на детей. Старшему из них не может быть больше девяти лет, у младшего еще нет всех молочных зубов. Гнев выплескивается в нем, горячий, как расплавленная магма. «Как они могут?» — шепчет он. «Отказаться от них, вот так просто…» «Лучше иметь где-то далеко живого ребенка, чем мертвого на руках», — говорит старик. Томми нечего на это ответить, он слишком ошеломлен, чтобы говорить. Дворяне должны были об этом упомянуть, — с оттенком отчаяния рассуждает он, прежде чем осознает, насколько смехотворно это утверждение. Белая чума была болезнью бедняков, редко пасшей дворян в их особняках и поместьях, изолированных от деревень, где болезнь свирепствовала почти каждый второй год; с какой стати им сообщать о таких пустяках? Человек уходит. Кто-то кладет руку на плечо Томми. Уилбур, сразу же узнает он. «Они думали, что мама заразилась белой чумой во время своих поездок на бедный юг, помнишь?» — тихо спрашивает его брат. Конечно, я помню, думает Томми с пустотой в груди. Несколько ночей в месяц он просыпается, задыхаясь от воспоминаний, промелькнувших перед глазами с такой ясностью, словно это произошло вчера. «Больше месяца нас не пускали к ней, пока с десяток врачей из Киноко не выяснили, что это был не тот случай», — рассказывает он. «Мы тогда испытали огромное облегчение, все, кроме отца. Спустя годы я понял, что он предпочел бы, чтобы она болела чем-то известным и поддающимся лечению, чем смотреть, как она умирает от неизвестной причины. Все силы и ресурсы мира, и все равно он был так же беспомощен, как и все мы». «Это дало нам больше времени», — говорит Уилбур. «Это благословение, которое дается не многим». Он похлопывает Томми по плечу и добавляет уже более мягким тоном: «Пойдем, я припас для тебя немного рагу». Томми смотрит на землю, где все еще лежат разбросанные монеты. От одной мысли о том, чтобы прикоснуться к ним, у него горят кончики пальцев. Он поворачивается и позволяет Уилбуру увести себя. Поздней ночью Томми с трудом заснул. Ему казалось, что он настолько устал, что без труда сможет выспаться, но уже далеко за полночь он лежит без сна, не решаясь пошевелиться, чтобы не потревожить Уилбура и Фанди, храпящих в одной палатке. Время от времени его веки опускались, и за ними, как в крутящемся колесе, снова и снова мелькали образы. Двери, высокие и закрытые. Раны, из которых текла золотая кровь. Когда колесо в третий раз показывает ему человека с глазами как дождь и надменной ухмылкой Пёрплда, Томми пробирается мимо спящих брата и племянника и ныряет под заслонку палатки. Хрустящий утренний воздух встречает его. Томми бодро кивает стражнице, стоящей у входа. Кажется, она хочет спросить, куда он направляется, пока Фрэн не вытягивается возле тлеющего костра, зевая двумя рядами острых, как бритва, зубов, и без всяких подсказок шагает в его тени. Похоже, она закрепила за собой статус его защитницы и относится к этой роли серьезно. Вскоре показалась река. Мерцающие воды текут по пересеченной местности, огромные серебристые стада весело скачут по каменистым руслам, срываются с хребтов шипящими каскадами и рассыпаются, как падающие звезды, о твердое ложе из камня и гравия. Он выходит на берег, где группа солдат нашла место последнего упокоения. Время и неумолимый прилив и отлив воды выветрили их глыбовые формы, отрастили пышные моховые плащи и бороды на неясных лицах, изваянных в трещинах и выпуклостях гранита. Томми вдруг захотелось окунуть ноги в воду. Он расстегивает ботинки, отбрасывает их в сторону и ступает на гравий босыми ногами, разминая пальцы от холода. По позвоночнику пробегает приятная дрожь. Он поднимается по руслу реки, стараясь не поскользнуться на мокрых камнях, и находит один, уходящий далеко в поток, так что вода захлестывает его по щиколотку. Сначала холод почти невыносим, но он заставляет себя опустить плечи и выровнять дыхание, пока не перестает чувствовать ноги. Он закрывает глаза и чувствует, что его присутствие уменьшается, как будто он сделан из пепла и ветер развеивает его по берегу. Он в воздухе, путается в сером меху Фрэн и клубится во вздымающихся гребнях травы. Он в земле, зарывается в гниющие листья и гнезда корней, чтобы дремать, пока не придут весенние дожди и не разбудят его. Он — в воде, текущей по долинам, узким и коварным, спокойным и мелким, впадающей в озера и в конце концов — в великий голубой океан. Он — в шуршании перьев существа, наблюдающего за ним из зарослей, и в дыхании того, кто крадется тише лисы, но гораздо смертоноснее ее. «Пёрплд», — говорит Томми, открывая глаза, и тысячи кусочков его тела снова собираются воедино. «Хватит пытаться меня напугать, ладно?» Пёрплд кажется одновременно удивленным и разочарованным тем, что его заметили с расстояния в десять ярдов, но он принимает невинный вид и с грацией лани сокращает расстояние между ними, стараясь не упустить Фрэн из виду. Она приостанавливается, чтобы одарить его быстрым беззвучным рычанием, и возвращается к копанию под кустами. «Почему ты так рано встал?» спросил Пёрплд. «Нам ведь только через час выходить». «Я мог бы спросить тебя о том же». Если подумать, он вспомнил, как заглянул в палатку Пёрплда и увидел его спящим внутри. Или притворяющегося спящим. «Ты ведь не пошел за мной, потому что я ушел?» «Как бы не так», — насмехается Пёрплд. «Я вышел на раннюю охоту». И он демонстрирует арбалет на поясе, заранее заряженный. Томми закатывает глаза. «Точно». Он отворачивается от Пёрплда и смотрит на другой берег, где он почувствовал другое присутствие: крылья, большие и мощные. Он решил, что это что-то вроде мимолетного дневного сна, но когда в кустах что-то зашевелилось, Пёрплд взвился, как Фрэн, почуявшая добычу. Он перепрыгивает с камня на камень и взбирается на поваленный ствол дерева, образующий мост через ручей. Сместившись вперед и направив арбалет на заросли, Томми думает о том, как забавно было бы, если бы что-то помешало ему сейчас. Когда Пёрплд уже готов спустить курок, из каскада выпрыгивает крупный лосось и бьет его по лицу. Если бы Томми не наблюдал за ним в этот момент, он бы ни за что не поверил, что это вообще произошло. Стрела со свистом улетает в небо, а неудачливый охотник, потеряв равновесие, падает в реку, вздымая фонтан брызг. Смех Томми заставляет взлететь всех птиц в радиусе полумили. К тому моменту, когда на поверхность всплывает очень сердитый Пёрплд, он ржёт так, что у него болит живот. «Заткнись!» Фиолетовые глаза смотрят на него из-под комка мокрых волос, что только побуждает Томми смеяться вдвое сильнее. Со стороны Пёрплда наступает тишина, которая должна была бы стать тревожным сигналом, но он не замечает опасности, пока рука не обхватывает его за лодыжку и не дергает вниз. Томми с воплем падает вниз. Вода вливается в его открытый рот, и река смыкается над ним. Дно скользкое, и он с трудом пытается устоять на ногах — всего на секунду, но и этой секунды ему хватает, чтобы промокнуть, замерзнуть и выкашлять воду, которую он не успел проглотить. «БЛЯДЬ, КАК ХОЛОДНО!» — кричит он: громко и страстно. Он оборачивается и смотрит на Пёрплда, который ухмыляется, стоя по пояс в воде и выглядел исключительно гордым собой. «Теперь мы квиты», — заявляет он дразнящим тоном и… «Ах ты, мерзавец!» Томми, плывя против течения, направляется к нему, сотрясая воздух кулаками. «Я убью тебя, я отправлю тебя обратно к твоим гребаным предкам. Слышишь? Ты труп, Пёрплд!» Пёрплд бросается за пределы досягаемости ударов Томми. «Сначала тебе придется меня поймать». И, совсем по-детски, он высовывает язык. На берегу зашуршали кусты. Из папоротников высовывается лохматая голова, забрызганная грязью, которую насторожили их крики. «Фрэн!» — кричит Томми. «Фрэн, держи его, девочка!» С нарастающим ужасом Пёрплд наблюдает, как Фрэн с разбегу и с ликованием прыгает в воду, а затем начинает грести к нему, стремительно и уверенно, несмотря на течение. «ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО!» — кричит он, преследуемый более чем сотней фунтов мокрой шерсти и решимости. Томми гогочет, пока Пёрплд не начинает двигаться к нему. Фрэн, которая успела забраться на валун, выглядывающий из-под воды, прыгает и сбивает их обоих с ног. Они кувыркаются в мелководье, брызгаясь, разбрызгивая друг на друга воду, борясь, как неуклюжие медвежата, и почему-то гневные крики и проклятия начинают все больше походить на смех. Так продолжается до тех пор, пока ни у кого из них не остается сил на новую «засаду». Отплевываясь и жадно глотая воздух, они выползают на берег и заваливаются, как только поднимаются достаточно далеко, чтобы их не отнесло течением. Томми перевернулся на спину и прищурился от солнечного света, пробивающегося сквозь золотистые верхушки деревьев. Кровь все еще быстро и горячо бежит по его венам, поэтому его не беспокоит ни прохлада воздуха, ни вода, плещущаяся у его ног. «Почему ты улыбаешься?» — пробормотал Пёрплд, растянувшись рядом с ним, как выброшенная на берег рыба, и действительно: уголки рта Томми так сильно растянулись, что щеки болят. Обветренный и продрогший до костей, лежащий на бугристой подстилке из гальки и гравия, он совершенно, до абсурда счастлив, как радуется собака, гоняясь за белками, или лошадь, катающаяся по свежей душистой траве. Пусть это глупо, пусть это временно, но он не чувствовал себя так близко к полету с тех пор, как взвалил на себя бремя короны. «Ничего», — вздыхает он с отрывистым смешком, а Пёрплд продолжает подозрительно коситься на него, пока тот не отворачивается, нахохлившись, и не начинает подниматься на ноги. Пёрплд не знает, что Томми замечает его собственную ухмылку. Из реки выплывает огромная масса мокрого меха и присоединяется к ним на берегу. Томми видит ее раньше, чем Пёрплд, но когда она начинает отряхиваться, никто из них не отходит достаточно далеко, чтобы оказаться вне зоны действия капель. «ФРЭН!» Они визжат одновременно, подпрыгивая. Она высунула язык и с довольным видом опустилась животом на плоский, прогретый солнцем камень. Томми вздрагивает, чувствуя последствия осеннего промокания, и, обернувшись, замечает стоящего в тени Уилбура. Он подался вперед и при этом ухватился за кору ближайшего дерева, словно какая-то невидимая сила удерживает его за границей, прочерченной в подлеске скоплением грибов. На его лице застыло выражение человека, на которого приземлилась бабочка, и он затаил дыхание, чтобы не спугнуть ее, чтобы она не улетела. «Уил?» — Томми наполовину зовет, наполовину смеется, улыбка задерживается в его голосе. Вот так просто Уилбур ожил и набросился на него, как ураган. «О чем ты, черт возьми, думал?! Зима уже не за горами, а ты только-только оправился от предыдущей болезни! Ты что, хочешь заболеть, ты, законченный болван?!» «Все в порядке, Уил. Мне даже не так холодно!» — Томми слабо протестует, но он понимает, что проиграл спор, как только Уилбур касается его ледяной руки. «Это Пёрплд начал», — ворчит он, пытаясь смягчить гнев брата, а где-то слева от него раздается возмущенный писк: «А вот и нет!» В конце концов Томми смиряется с упрямством Уилбура, позволяя ему стаскивать с себя мокрую одежду, хотя это было бы гораздо быстрее, если бы он сделал это сам. Уилбур пытается высушить волосы шерстяным одеялом, но в результате у него болит кожа головы, а локоны, помимо тяжести воды, еще и спутываются. В конце концов, одеяло оказывается накинутым на него. Ранее надетое на Уилбура и потому заранее согретое, на его ледяную кожу оно ложится как нельзя лучше, но… «Оно колючее», — жалуется Томми, сморщив нос. Уилбур постукивает по нему пальцем и успокаивает его. «Оставайся здесь. Я сейчас вернусь». И Уилбур ускоряется, несомненно, чтобы собрать все одеяла и одежду, чтобы задушить его, а теплое и светящееся существо на груди Томми заставляет его задуматься о том, так ли уж сильно он против этих забот. Покраснев, он смотрит на Пёрплда, ожидая получить в ответ безжалостные поддразнивания, но Пёрплд смотрит на него с чем-то настолько знакомым, что это похоже на взгляд сквозь время на свое отражение; он вспоминает, как впервые увидел, что Император стал для Ранбу большим отцом, чем был для Томми за последние годы. Горькая зависть… и тоска. Как только их взгляды встречаются, Пёрплд отворачивается, прижимая плечи к ушам, а губы сжимает в тонкую, холодную линию. «У тебя причудливые шрамы». Его попытка отвлечь внимание так же неуловима, как взмах молотка. Томми трогает край обесцвеченной кожи, показавшийся из-за сползшего с плеча одеяла, и поднимает его обратно. «Это родимые пятна», — машинально поправляет он, в то время как его глаза присматриваются к Пёрплду так, как он не делал этого раньше. Он дрожит, и Томми не уверен, что в этом виноват холод. Огражденный от грубого отношения и вооруженный репертуаром ехидных замечаний, он никогда не давал Томми повода проникнуть за пределы внешней оболочки — до этого момента. Сквозь обветренную щель в его защите проглядывает что-то хрупкое, что заставляет кронпринца задуматься о том, что, возможно, они не так уж и непохожи друг на друга. То, что Томми делает дальше, так же неожиданно для него, как и для Пёрплда. Он перебирается поближе и накидывает один край одеяла ему на спину, как крыло. «Вместе теплее, не так ли?» — пробурчал он в ответ на недоуменный взгляд Пёрплда. Есть все шансы, что он неправильно оценил ситуацию, и Пёрплд может усмехнуться ему в лицо или отступить, словно ошпаренный кипятком, обратно в свой непроницаемый панцирь, но… «Как скажешь», — пробормотал Пёрплд и натянул угол одеяла на грудь. На короткое мгновение Томми ощущает проблеск радости — всего на две секунды — прежде чем Уилбур снова появляется в деревьях и застает их с таким видом, будто делить одеяло — это самое худшее, что могло случиться в их жизни. *** Ранбу посещал сокровищницу почти каждый день, но так и не смог увидеть все. Она состояла из множества комнат, большинство из которых были заперты, а некоторые открыты и до краев заставлены сундуками и ящиками, полными золота. Под бдительным оком стражников писцы отсчитывали монеты в мешочки для ежедневных трат: на кухню для приготовления еды, на сено для конюшен, на бумагу и чернила для архивов и еще на сотню других вещей, неуклонно съедающих годовой бюджет. Эффективная, отлаженная до совершенства рутина, на которой написано имя Тесея. Негромкое покашливание казначея напоминает Ранбу о том, где он находится. Он виновато улыбается и спешит за ним по лабиринту коридоров, пока они не достигают двери высотой в два человеческих роста и толщиной в предплечье. Казначей достает три разных ключа и вставляет их в замки в каком-то определенном порядке, скрытом от глаз Ранбу его широкой спиной и плечами. После серии скрипов и стонов дверь открывается без особых усилий со стороны казначея, который давит на нее со всей силы. «Могу ли я предположить, что мой господин сегодня тоже задержится?» — бесстрастно спрашивает он, как только щель становится достаточно большой, чтобы в ней мог поместиться человек. Ранбу краснеет от шеи до ушей, торопливо бормочет «постараюсь побыстрее» и проскальзывает внутрь. Эта комната не похожа ни на одну другую в сокровищнице. Каждый предмет здесь расположен на отдельном, богато освещенном постаменте. Поскольку она находится глубоко под землей, свет здесь исходит от сложного переплетения фонарей, в которых используется специальное масло для горения, во много раз более дорогое, чем обычные свечи, потому что их привозят прямо из Бедлендс. Когда Ранбу впервые показали это место, Техно объяснил ему, что в случае вторжения двери между различными секциями захлопываются, а вентиляционные отверстия блокируются, заманивая нарушителя в ловушку на то время, которое потребуется для уведомления императора. Что порой означало, что незадачливый вор скорее задохнется, чем будет арестован и предстанет перед судом. Ранбу вздрогнул, представив себя на их месте, и в который раз поблагодарил себя за то, что находится здесь с разрешения императорской семьи. Что-то есть в этой комнате, что заставляет его медленно и осторожно ступать по длинной галерее, заваленной всевозможными драгоценными камнями, и дыхание его затихает, словно самое легкое возмущение воздуха может нарушить спокойствие этих стен. На полках и за стеклянными витринами лежат серьги, кольца, ожерелья, диадемы, броши, но неизменным остается одно: драгоценные камни глубокого, насыщенного зеленого цвета. Их называют «вороньими изумрудами», поскольку никто, кроме представителей династии Крафт, не имел доступа к шахтам, где они добывались, и только они обладали исключительным правом носить их в аксессуарах. Они являются символом их власти наравне, если не сильнее, чем их символ. Печать императора, серьги близнецов, замысловатая изумрудно-серебряная корона Тесея — каждый антарктический король когда-то выбирал из сокровищницы один предмет в знак своей принадлежности к императорской семье, и теперь настала очередь Ранбу. Однако то, что должно было быть быстрым решением, затягивается на несколько дней тщательных раздумий. Не то чтобы Ранбу не нашел ничего по душе: сокровищница полна прекрасных реликвий, но каждая из них уже была надета по крайней мере одним королем и имела свою историю. Драгоценные камни, принадлежавшие когда-то такому-то и такому-то императору, который заключил первый союз между Империей и Королевством Сухих Вод. Они принадлежали такой-то и такой-то принцессе, которая, как известно Ранбу, была печально известна тем, что вышла замуж за простого слугу и в результате потеряла права на престол. Как сделать выбор, не обрекая себя на бремя недостижимых ожиданий и не омрачая жизнь поступками предшественника? Фил посоветовал ему не думать об этом слишком много и доверять своей интуиции. Это не обязательно должно быть окончательным, сказал он, когда Ранбу попросил совета, ошеломленный количеством вариантов. «Я носил разные реликвии почти два десятилетия, прежде чем нашел ту, которая действительно является моей», — сказал он. Но может ли это чувство относится к нему, не рожденному в семье? Кто-то, подобно Тесею, мог бы бродить по этим коридорам с огромной гордостью за великих императоров и императриц давно минувших дней, но каждый раз, когда Ранбу берет в руки очередное украшение, он чувствует себя чужим, как будто его прикосновение нарушает их святость. Даже тончайшая капля крови не связывает его с именами, выгравированными на золоте и серебре. Его предки живут далеко-далеко за морем и, скорее всего, смотрят на Ранбу с презрением и неодобрением, если им вообще есть до этого дело. Сегодня он был так решительно настроен войти в сокровищницу, но спустя полчаса хождения взад-вперед он не стал ближе к принятию решения, чем несколько дней назад. Вздохнув, он сползает по стене и с тихим стуком опускает лоб на колени. Может быть, ему стоит попросить Техно или Фила выбрать за него? В этот момент Ранбу замечает его. Маленький сундучок, притулившийся в углу, где он его раньше не замечал. Под таким углом свет мерцает на серебряных узорах, и кажется, что они движутся, как пена на гребне волны. Ранбу подбегает ближе и осторожно откидывает крышку. Внутри, на мягкой подушечке, лежит брошь или застежка для плаща с изумрудом размером с куриное яйцо. Он идеально круглый, со светящейся желтоватой сердцевиной, разделенной одним большим изъяном такой идеальной формы, что напоминает кошачий глаз. Когда камень лежит в его ладони, словно так и должно было быть, он понимает, что сделал свой выбор. Когда Ранбу выходит из комнаты с брошью, пристегнутой к рубашке, казначей бросает на него странный взгляд, но ничего не говорит. В течение всего утра он ловил на себе отстраненные взгляды, которые казались ему более оценивающими, более пристальными, чем обычно. Помощница Тесея, леди Боу, которая обычно насмехалась и отворачивалась при виде его, долго смотрела на него через коридор, пока Ранбу не ушел первым. Тем не менее, он ни разу не подумал расстаться с брошью. Только засовывает ее под одежду и спешит к конюшне, где, как он знает, его уже ждет Техно. Дикие просторы леса под ними словно горят. Красные клены полыхают на фоне развесистых дубов, а трава золотится везде, куда ни кинь взгляд. Захваченный пейзажем, Ранбу не замечает, что они приехали, пока Техно не спрашивает его с улыбкой в голосе: «Ты собираешься сидеть здесь весь день?». Ранбу краснеет и быстро сходит с места. Теперь, когда он почти ежедневно выезжает на утренние прогулки, посадка в седло и выход из него стали привычными, как и многое другое, что раньше представляло собой непреодолимую проблему. Все реже преподаватель этикета делает ему замечание за неправильный поклон или преподаватель истории — за то, что он перепутал имена двух императоров. Отсутствие замечаний Ранбу считает высшей степенью похвалы, ведь те же самые суровые учителя когда-то учили младшего Тесея и, естественно, сравнивали их между собой. Они оставляют лошадей пастись и начинают подниматься вверх по склону, пока не оказываются на вершине предгорья. Отсюда открывается вид с высоты птичьего полета и на дворец, и на лес, и на расстилающееся между ними, как скатерть, широкое поле. В данный момент его топчет сотня плотников, неустанно работающих на деревянных помостах, которые в скором времени должны стать зрительскими трибунами. «Даже не верится, что все это только ради моей коронации», — признается Ранбу. «Не каждый день Империя приветствует нового принца», — говорит Техно. «Делегации прибудут из всех стран континента и всех знатных домов Империи, чтобы выразить свое почтение. Со всеми праздниками и церемониями торжества продлятся не более двух недель». Он взглянул на Ранбу и замолчал. «Я тебя разволновал, не так ли?» «Немного». Ранбу разводит руками, когда Техно поднимает на него бровь, и вздыхает: «Нет, вообще-то, много. Меня бросает в дрожь при одной мысли о том, что тысячи людей будут смотреть на меня, слушать все, что я скажу… При таком давлении я гарантированно совершу такую ужасную ошибку, что войду в историю как Принц, который выставил себя дураком на собственной коронации». «Нет, этот титул навсегда принадлежит Уилбуру. Он откуда-то узнал, что мед помогает усилить блеск волос, и заставил меня вылить ему на голову целую миску в ночь перед его коронацией. Потребовалось трое слуг и много слез, чтобы утром отцепить его от простыней, и он хныкал всю дорогу до трона, где ждал наш отец с короной, потому что боялся, что она тоже приклеится». Ранбу закрывает рот рукой. «Бедный Уилбур», — говорит он в перерывах между придушенным смехом и ужасным самочувствием. «Я так понимаю, что ты не позволил ему забыть об этом?» «Никогда», — говорит Техно, как будто он говорит о каком-то торжественном братском долге. Может быть, так оно и было. Они вместе садятся в траву и погружаются в молчание, которое не является ни комфортным, ни напряженным, а просто… есть. Ветер колышет кусты, пытающиеся удержаться в вертикальном положении, и играет с прядями волос Техно, маленькие бусинки, вплетенные в его косы, тихонько звенят друг о друга. «Раньше мы устраивали здесь пикники», — рассказывает он. «Каждый год, несколько раз с лета до ранней осени. Никакой прислуги, никакой охраны поблизости: только я, Уилбур, наши родители и Тесей, когда он родился. Отец всегда настаивал на том, чтобы готовить еду самому». Ранбу с трудом может себе это представить. «Филза, правитель великой империи, готовит?» «Почему бы и нет?» — спросил Техно с оттенком веселья. «Дай угадаю, короли не умеют радоваться чему-то или увлекаться простыми занятиями, и вообще они не совсем люди». Ранбу приобретает легкий розовый оттенок. «И все же», — возражает он. «Я бы ожидал спаррингов, охоты, даже коллекционирования драгоценностей… но готовить?» «История привыкла возносить нас на высокий пьедестал, но в основе своей мы такие же люди, как и все остальные. Я могу оценить хорошую книгу. Ники пекла пирожные столько, сколько я себя помню. Уилбур в свое время хотел стать бардом, а Тесей время от времени вяжет». При этих словах он слегка улыбается, но упоминание об обоих братьях быстро наводит на мрачные мысли. Ранбу видит, что Техно погружен в свои мысли; хотя большую часть времени его лицо не выражает ничего, беспокойство на нем также очевидно, как красное пятно на белом. «От них все еще нет никаких вестей?» — спрашивает Ранбу. Молчание Техно само по себе является ответом. Прошла уже неделя с тех пор, как от братьев прилетел последний ворон, и Ранбу видел, как отсутствие новостей со стороны путешественников делает его беспокойным и напряженным, как птицу, запертую в клетке. Возможно, это сравнение не так уж далеко от истины, учитывая, как мало времени Техно проводит в помещении. Ранбу догадывается, что это связано с тем, что он — птица, разум и тело которого находятся в диссонансе, когда один стремится в небо, а другой прикован к земле цепями гравитации. Крыши и потолки должны быть неподъемным грузом для того, кто хочет только летать. Техно всегда знал, что сказать, чтобы успокоить Ранбу. Ранбу хотел бы, чтобы он мог сделать то же самое. Однако он может кое-что сделать. «У меня есть кое-что для тебя». Техно с любопытством наблюдает, как Ранбу возится с сумкой, перекинутой через плечо, и извлекает из нее приспособление с множеством ремней и звенящих металлических деталей. «Это устройство для пыток?» «Смотря с какой стороны посмотреть?» спросил Ранбу, немного смущаясь. «Это корсет, предназначенный для лучшей поддержки спины с учетом дополнительного веса. Эти ремни идут поверх и вокруг крыльев, чтобы они не мешали, и их можно регулировать как угодно, чтобы они не давили и не стесняли движений». Это Туббо подал ему идею. Ранбу бездумно писал в своем журнале, как Техно мог бы спрятать крылья под одеждой, не омертвляя их до беспамятства, когда Туббо заглянул ему через плечо, предложил несколько поправок и даже набросал окончательный вариант, который в итоге был предложен Эймси во время последнего визита швеи во дворец. Объяснить назначение изобретения, не раскрыв случайно секрет Техно, было сущим кошмаром. Ранбу до сих пор сжимается при воспоминании о том, как он полчаса рассказывал, зачем стражникам нужен корсет с вырезанным в нем местом для колчана со стрелами. Но, видя, что Техно принимает подарок со скрежетом — высшая степень признания, которую он может дать, — Ранбу думает, что это того стоило. Он делает паузу, чтобы убедиться, что они действительно одни, но любого, кто попытался бы к ним подойти, было бы видно за много миль. Когда он расстегивает плащ, из-под навеса словно выплывают облака, такие же мягкие, белые, пушистые и сияющие, как свежевыпавший снег. Прошло чуть больше месяца с тех пор, как Ранбу начал лечить Техно, но разница уже не могла быть более разительной. Шрамы, уродовавшие его кожу, как царапины на разделочной доске, побледнели на несколько тонов и уже не вызывают тошноты, когда тонкий, робкий слой пуха покрывает лопатки, заднюю часть шеи и спину. Техно начинает расправлять правое крыло. Суставы лопаются, перья распускаются, сияя в полуденном свете почти ослепительно ярко. Техно заметно больно расправлять его, но в этом есть своя сладость, как в хорошей растяжке наутро после утомительного дня. «Могу поклясться, что они выросли на дюйм или два», — пробормотал Ранбу. «Может показаться, что это из-за новых перьев», — возражает Техно, как всегда скептик. Но когда воздух ударяет по крылу, взъерошивая перья, и он медленно, осторожно взмахивает им, в его горле раздается воркотня. «Можно…?» — спрашивает Ранбу, и Техно вместо разрешения подталкивает к нему свои крылья. Ранбу делает глубокий вдох и перемещает взгляд. Чарли помог Ранбу открыть в себе эту особенную способность. Он просто появился однажды вскоре после того, как закончился сеанс исцеления с Техно, и сказал ему: ты не видишь, самым осуждающим голосом, который он когда-либо слышал от фейри. Затем он провел рукой по глазам Ранбу, несмотря на его протесты, которые стихли, как только рука была убрана, и Ранбу понял, что мир вокруг него вспыхнул, как огни фестиваля. Это происходит снова, когда он сидит под открытым небом, окруженный дикой природой: мириады светящихся нитей тепла текут вокруг него, как множество каналов родниковой воды. Крошечные скопления жучков, ползающих в грязи, и длинные широкие полосы в почве под деревьями, где пролегают сложные корневые системы, всех оттенков золотистого цвета, всегда движущиеся и никогда не замирающие. Что это такое? спросил он Чарли, удивляясь собственным светящимся кончикам пальцев, и тот ответил ему одной из своих загадочных и простых, улыбок, Жизнь. Ранбу заставляет себя сосредоточиться на лежащем перед ним свертке с золотом. Люди, как он выяснил, обычно светятся ярче всех, но Техно в особенности — не так сильно, как следовало бы. У него есть ниточки, которые ведут в никуда, так много обтрепанных концов, пробелов и пропастей, несмотря на то, что Ранбу уже многое исправил. Словно прочерчивая палочкой дорожку на песке, чтобы по ней бежали морские волны, он направляет поток золота в свои руки, пока жар в них не становится почти невыносимым, жаждущим, поющим, чтобы его отпустили. Ранбу толкает его в крылья Техно. Вначале он засовывал его в крылья в надежде, что что-то прилипнет. Теперь он пускает тонкие усики, тыкая и прощупывая то, что нужно исправить как можно скорее. Кривой воздуховод здесь, аккуратно выровненный. Оборванные нити там, нити, скрученные из собственных нитей Ранбу, скрепляющие ткани. Есть шрамы, которые Ранбу не может залечить, но он может направить золото, столкнувшиеся с тупиками, по другим каналам. Техно ворчит, когда он пытается распутать особенно неподатливый узел. Ранбу делает паузу и, оглянувшись на крыло, видит, что его брови сведены вместе. «Больно?» — спрашивает он, волнуясь. «Это… странно. Тепло, иногда обжигающе, но не в плохом смысле». Техно замолчал, обдумывая лучшее объяснение. «Странно», — повторяет он, сдаваясь. И, что Ранбу меньше всего ожидал услышать от него дальше: «Что ты чувствуешь?» Ранбу не нужно искать ответ. Скорее, он сам находит его. «Например, пройтись босиком по лесу летом», — говорит он. «Или найти что-то, что потерял много лет назад, или войти из темноты в наполненное светом крыльцо. Это чувствуется…» Как возвращение домой. Но это не выходит из его уст. Я уже дома, говорит себе Ранбу, хотя в глубине души понимает, что это не совсем правда. Головокружение накрывает его без предупреждения. Кончики пальцев немеют, словно внутри него захлопываются какие-то ворота — тот самый инстинкт, который заставляет человека отдернуть руку от огня или отойти от крутого края. Ранбу отступает и вовремя опускается на землю, чтобы не набрать полный рот грязи. «Ранбу?!» Если использование его дара похоже на полет, то остановка сродни падению сквозь облака на неумолимую землю внизу. Пот капает с его висков, и когда Ранбу моргает, пульсация света перед его глазами превращается в озабоченное лицо и пару трепещущих крыльев, словно Техно не может решить, нужно ли им быть убранными подальше или нависнуть над ними обоими. Платок, смоченный прохладной водой, протягивается Ранбу, чтобы вытереть лоб, и он издает звук, наполовину похожий на благодарность, а наполовину просто дающий Техно понять, что он еще жив. «Слава богу». Техно громко вздохнул. «Не пугай меня так, мальчишка». «Кажется, я перестарался», — признается Ранбу. Легкое головокружение начинает ослабевать. Техно помогает ему прислониться спиной к камню, и он вздрагивает, ощущая его холод через три слоя ткани. «Почему ты не сказал мне, что ты переутомлялся?» Ранбу понимает, что Техно не хочет показаться обвинителем, но сердце его все равно сжимается. «Я не знал об этом». Два месяца назад он вообще не знал, что может исцелять. Еще за три месяца до этого единственное, что он знал о себе, — это свое имя. Это разочаровывает. Каждый день он узнает что-то новое о своей природе, и каждый раз эти открытия оказываются не слишком приятными. Ранбу знает, что это эгоистично и неблагодарно — хотеть большего, чем ему уже дали, но ему просто хочется, чтобы был кто-то, похожий на него, чтобы не спотыкаться в тумане — Чарли исключается, потому что он не совсем рядом, а его загадочные подсказки оставляют Ранбу только больше вопросов, чем у него было изначально. «Мы не можем продолжать в том же духе, не зная последствий твоего дара», — нахмурившись, говорит Техно. «Сделай перерыв. Каждый день исцелять меня — это излишне». Не успел Техно договорить, как Ранбу уже качает головой. «Ты не знаешь, что я вижу». Вспомнив ужасные слова, которые Тесей выкрикнул в порыве гнева, он мысленно добавляет: «Ты не знаешь того, что знаю я». «Ты чуть не упал в обморок, только чтобы попросить меня о помощи. И мне не нужно напоминать тебе, при каком условии ты согласился принимать ее дальше». Крылья Техно дернулись. Как бы жестоко это ни было, но Ранбу нужно, чтобы он понял — они уже зашли так далеко, что он отчаянно не хочет упускать этот момент. Но вопреки здравому смыслу, вместо того, чтобы рассердиться, Техно просто сидит, устало вздохнув. «Ранбу», — говорит он таким тоном, что у Ранбу сводит желудок. «Как, по-твоему, я собирался жить до встречи с тобой? Я прожил без твоей помощи целых четыре года и планировал хранить свои секреты десятилетиями, если это потребуется для того, чтобы обеспечить место моего брата на троне». С мягкостью, похожей на смягчение удара, он говорит: «Это не твоя обязанность — исправлять нас». «А разве нет?» — спрашивает Ранбу, понимая, что его глаза мерцают. «Если я стану членом вашей семьи, разве я не буду обязан заботиться о каждом из вас?» Техно смотрит в сторону. Кажется, что он собирается ответить, пока его взгляд не падает на что-то на шее Ранбу. Он замирает. «Что это?» Ранбу поднимает руку к ключицам. Там, обнажив сдвинутый край пиджака, лежит изумрудная брошь. «Я выбрал ее из сокровищницы. Что-то не так?» — спрашивает он, видя, что Техно вдруг стало не по себе. «Мы должны были предупредить тебя», — говорит он наконец после долгой напряженной паузы. «Эта драгоценность называется Око Эндера. Это самый известный военный трофей, захваченный у северного правителя фейри во времена завоеваний Императрицы-Основательницы. Земли, принадлежавшие им в то время, — это наш нынешний юго-восток, от Л’манбурга до границ с королевством Эсемпи. В прошлом их монархи просили вернуть драгоценность, но отношения между государствами были достаточно напряженными, чтобы не было достаточного стимула». «Оу…» Ранбу сжал брошь. На ощупь она теплая, словно живая. «Так вот почему на меня так смотрели раньше». «Это… деликатный вопрос. Тебе лучше выбрать что-нибудь другое». Он поднимает плащ и одним движением накидывает его на крылья. Он уже встал и отвернулся, собираясь позвать Карла, когда Ранбу спросил: «Тебя это беспокоит? То, что я фейри?» Наступает тишина. Техно оглядывается через плечо. «Неважно, откуда ты пришел. Теперь ты один из нас». Он похлопывает Ранбу по плечу, возможно, чтобы немного разрядить обстановку. «Пойдем, нам нужно вернуться во дворец, пока нас не заметили и не начали искать. Я скажу Туббо, чтобы он освободил тебя от дел, и ты смог немного отдохнуть». Ранбу следует за ним и даже слегка улыбается, чтобы подыграть, но на сердце у него до конца дня лежит тяжелый камень. А вечером, когда у него появляется возможность снова посетить сокровищницу, он просто… не хочет этого делать. Лежа в постели, он прижимает к сердцу Око Эндера, светящееся незримым светом — самое близкое к дому, что было у него с тех пор, как он ступил на порог Империи. *** Это происходит на следующий день, когда они разбивают лагерь и прощаются с торговцами. Переливающиеся, светящиеся белые хлопья попадают на нос Фанди, и он чихает. Сначала посыпались мелкие брызги, похожие на сахарную пудру, которая тает, едва коснувшись кожи, а к полудню тучи заволокли небо, как свора плюшевых зайцев. Они едут по одной прямой, друг за другом, чтобы не потерять из виду друг друга в усиливающейся метели и проложить путь для повозки, замыкающей шествие. Куда, Томми не знает. Пальцы на ногах онемели уже несколько часов назад, а поводья все еще сжимались в руках только потому, что он не мог их отпустить, если не прикладывал к этому усилий. Возможно, это благословение, потому что он начинает дремать, и если он заснет в седле, то предпочтет сделать это, зная, что не проснется от того, что нырнет головой вперед в сугроб или, что еще хуже, в скрытую глыбу льда. Мысль услужливо подбрасывает образ черепа, вскрытого, как разбитое яйцо, и Томми не хватает ни мускулов, ни силы воли, чтобы подавить вздрагивание. Он расправляет плечи, сопротивляясь порыву ветра, грозящего выбросить его из седла, и поднимает голову над ушами лошади, осматривая холодную пустошь в поисках пушистого меха или вспышки цитриновых глаз. Прошло уже несколько часов с тех пор, как Фрэн ускакала в поисках какого-то запаха, и чем сильнее становился снегопад, тем сильнее у Томми сводило живот от беспокойства, что она не сможет найти дорогу к нему. Впереди — только бесконечная, ослепительная белизна… Лошадь под ним упирается твердым копытом в мерзлую землю, толкая Томми. Вся процессия остановилась. Томми откидывается в седле, вглядывается в метель в поисках причины остановки, но разглядеть что-либо, кроме клубов горячего пара, поднимающихся из раздувающихся ноздрей кобылы, практически невозможно. Он подталкивает ее вперед, и она с недовольным хлюпаньем подчиняется, протаскивая копыта мимо еще трех всадников, один из которых выглядит хуже другого. Они сутулятся от усталости, сапоги болтаются в стременах, лица блестят от пота и тающего снега. Удивительно, как несколько часов лишения человека тепла и красок могут так безжалостно уничтожить его дух. «Ты в порядке?» — спрашивает Томми у Пёрплда, когда тот подъезжает к своему вороному. «Н-нормально», — Пёрплд выдает сквозь сильное дребезжание зубов. Отсутствие сарказма говорит не только о том, что цвет его губ соответствует его имени, но и о том, как ему, должно быть, холодно. «П-поспеши-ка, посмотрим, ч-что там за суета». Сначала Томми находит лошадь, на которой нет всадника, затем цепочку шагов, спускающихся по крутому склону. Он тоже слезает с лошади и, прикрыв глаза от резкого ветра, идет за ними к силуэту, темнеющему на фоне нагромождения камней. «Что это?» — кричит он, пытаясь пересилить бурю. «Пещера!» — кричит в ответ Уисп, и теперь Томми тоже видит ее: темная зияющая пасть, достаточно широкая для того, чтобы в нее мог пройти человек с вытянутыми руками, и простирающаяся дальше, чем светлые сутулые ноги фонаря, зажатого в руке Уиспа. Они смотрят друг на друга, обмениваются легкими кивками и входят внутрь. Пещера расширяется вдвое по сравнению с первоначальным размером, как только они пробираются внутрь. Почти сразу затихает вой вьюги, и Томми застигает врасплох то, как легко стоять теперь, когда снег не давит ему на грудь. Напряжение и холодная вода струйками стекают по позвоночнику, плечи обвисают. «Возможно, когда-то здесь была медвежья берлога», — говорит Уисп, освещая разбросанные по полу кости животных, расколотые и изгрызенные до такой степени, что они могли принадлежать как зайцу, так и оленю, и никто не смог бы их отличить. «Похоже, здесь пусто. Мы могли бы затаиться здесь, пока метель не утихнет». Томми погрыз нижнюю губу. Перспектива провести ночь в пещере его совсем не привлекает, но что еще важнее… «А если не утихнет? Если снег будет идти еще день или два, нас просто замурует». «Наверняка», — соглашается Уисп и больше ничего не говорит, но его взгляд снова обращается к буре, обтекающей ряд смутных силуэтов. Они то мелькают, то исчезают, находясь на грани полного исчезновения, и Томми понимает, что либо они рискуют оказаться замурованными в стене, либо погибнуть от силы природы. Фрэн стремительно вбегает в пещеру, скребя когтями каменный пол. Томми не сразу узнает ее под снегом и хлопьями льда, припорошившими ее шерсть, но она, несомненно, узнает его, потому что мчится мимо Уиспа к нему, виляя хвостом. Радость от того, что она цела и невредима, с лихвой перекрывает отвращение к мертвому зайцу, брошенному к его ногам. «Для меня?» — нервно спрашивает Томми, опускаясь на колени и проводя обеими руками по гладкому меху ее гривы. Виляние хвоста усиливается. Когда он улыбается, его слова, сказанные Пёрплду несколько дней назад, всплывают в его памяти, как мерцающий образ на озере. Его люди… Томми поворачивается к Уиспу и вздыхает. «А лошадей мы тоже можем завести?» После того, как все они оказались внутри, в пещере стало заметно теснее. Снаружи воет метель, стучит, скребется по алькову, словно злясь на путников за то, что они ищут укрытие, но не может сделать ничего, кроме как нагнать случайный порыв ветра, растрепать волосы и заставить поплотнее закутаться в шубы. Протяжный, леденящий душу вой прорезает полотно метели. Он не похож ни на один другой звук, который Томми слышал от животного, слишком глубок, чтобы быть волчьим, особенно для Фрэн, которая поднимает голову и поворачивает уши в сторону входа, решительно молчит, но напряжена. «Проклятие солдата», — шепчет ближайший к нему солдат. «Проклятие солдата…?» — спрашивает Томми и, поскольку все остальные вдруг начинают интересоваться либо полом, либо трещинами в стене, поворачивается к Уиспу. «Предположительно, — начинает капитан, сурово сдвинув брови, — во времена расширения границ Империи на земли Эсемпи целый батальон был подвергнут кровному проклятию, наложенному исключительно могущественным фейри. Говорят, что, когда восходит луна, маледикты вынуждены бродить по земле в виде злобных, бездумных зверей. Их называют Скинчейнджерами. Некоторые считают, что, когда число жертв продолжало расти, все до единого отправились в изгнание где-то в этих горах». Томми думает о вое, настолько мощном, что метель не смогла его заглушить, и вздрагивает. «Я бы не стал слишком беспокоиться об этом, Ваше Высочество», — добавляет Уисп. «Это старая байка, которую рассказывают сплетники, чтобы отучить деревенских детей бродить по ночам». И он сурово смотрит на стражника, упомянувшего о проклятии. Томми решает, что ему не хочется думать о кровожадных зверях, охотящихся на них в метель, вдобавок к тому, что он уже беспокоится о том, что они застрянут в пещере дольше, чем хватит их запасов, поэтому он подбирает фонарь, который, похоже, не используется, и направляется дальше в пещеру. Он пробирается мимо Пёрплда, присматривающего за лошадьми, и приседает рядом с Уилбуром, который подобрал брошенную тушу и зажимает между большим и указательным пальцами изящно сделанный клинок. «Это мой кинжал», — указывает Томми. Уилбур поднимает зайца за основания ушей. «Тогда может, ты сам снимешь с него шкуру?» Томми делает кислое лицо. «Если подумать, то ты можешь пока оставить его у себя». С выражением лица, как я и думал, Уилбур кладет зайца на землю. Тут появляется Фанди с ведром почти в половину своего роста, до краев наполненным снегом. Он уже запыхался от усилий, но еще больше надулся от гордости, когда Уилбур принял от него ведро с радостным «Спасибо». Искры в глазах Фанди немного угасают, когда он замечает Томми, и в то время, как грудь Томми опускается, словно кто-то надавил на его грудину и отпустил в один и тот же момент, Уилбур снимает пальто и кладет его на холодный пол. «Давайте, садитесь, оба», — говорит он, закатывая рукава. «Тесей, подержи мне свет?» Фанди подчиняется первым, и после некоторого молчания Томми садится на самый край. Он чувствует на себе взгляд мальчика, когда поднимает фонарь, чтобы осветить круг вокруг Уилбура, но не хочет встречаться с Фанди взглядом, боясь того, что он может увидеть. Обеспокоенность — причинит боль. Отвращение — удвоит и похоронит его под волнами самобичевания. Но страх разбил бы его вдребезги, как стеклянную фигурку, безжалостно брошенную на пол. Поэтому он не смотрит, да ему и не нужно знать. Сидя на расстоянии вытянутой руки друг от друга, они могли бы стоять на противоположных краях бездонной зияющей пропасти. Уилбур зачерпывает из ведра горсть снега и тщательно втирает его в шерсть зайца и почему-то в камень, на который он его кладет. Томми пугается, когда он берет одну из лап и выкручивает ее так, что раздается звуковой треск и вся она отделяется. Не успев опомниться, Уилбур уже тянется к следующей лапе и повторяет процесс. Желудок Томми скручивается в узел. Он бросает взгляд на Фанди, который, похоже, ничуть не смущается, с интересом разглядывая отброшенные лапы, и сглатывает, заставляя себя сохранять спокойствие — и ему это удается, даже когда Уилбур вонзает кинжал в основание заячьей шеи и вращательным движением отрубает голову. А когда Уилбур делает точный надрез на спине зайца, и шкурка с двух сторон счищается так же легко, как с печеного яблока, его грудь судорожно сжимается в непроизвольном позыве к рвоте. Его рука, держащая фонарь, дрожит, заставляя свет качаться взад-вперед по земле. «Ты очень побледнел», — говорит Уилбур, останавливаясь и поднимая глаза, чтобы увидеть, что Томми вцепился в ткань пальто и решительно смотрит куда угодно, только не на руки брата. «Я думал, ты уже бывал на больших охотах?» «Конечно, был», — процедил Томми сквозь стиснутые зубы. Он наполовину уверен, что если откроет рот еще шире, то желчь и его последний обед вырвутся наружу. «Невозможно создать все связи, просто бездельничая на чаепитиях, а некоторые дворяне очень любят тыкать диких животных острыми палками». Он гримасничает и добавляет, уже не так обиженно: «Я видел, как умирает много дичи, но никогда не оставался ни на разделку, ни на расчленение. Вся эта концепция кажется мне довольно… жуткой». «А откуда берется мясо на твоем столе? А подкладка в вашей зимней одежде?» Уилбур смотрит прямо на него, и это похоже не столько на осуждение, сколько на любопытство или легкое подталкивание. Томми дотрагивается до своего пальто, ощупывая мягкий мех вокруг воротника. Это не та мысль, которая случайно приходит ему в голову, когда он занят тем, что придумывает, как вести застольные разговоры так, чтобы никого не оскорбить и не ухудшить свою репутацию к тому моменту, когда слуги придут собирать остатки еды. Он никогда раньше не задумывался о том, как от них избавляются. Очередная волна тошноты подкатывает к желудку, когда он думает о том, сколько еды выбрасывается с дворцовых пиров, да и вообще с обеденных столов ежедневно. «То, что кто-то другой сделает это за тебя, не избавит тебя от этого», — говорит Уилбур, видя его потрясение. «Я предпочитаю заниматься этим сам. Это почти как… проявление должного уважения к животному, если не сказать больше. Ты можешь оплакивать его и ценить. Во всяком случае, именно этому я пытаюсь научить Фанди». «Наверное», — пробормотал Томми, сглатывая слюну с отчетливым привкусом кислоты. Уилбур ободряюще улыбается ему и возвращается к разделке зайца. Оставшаяся часть шкурки счищается, обнажая нежно-розовую мякоть под ней, пропитанную жиром. Хотя желудок Томми бурчит в знак протеста, он не может заставить себя отвести взгляд от вновь обретенной точности и деликатности движений Уилбура. Тот вариант, который Томми знал, — вспыльчивый, необдуманный, капризный Уилбур — проявлял такую осторожность только при накручивании новых струн на гитару. Сосредоточившись на наблюдении за Уилбуром, он не замечает, как племянник перебирается к нему, пока колено, не врезается в его бедро, а ржавая копна кудрей Фанди не подпрыгивает в углу зрения. У Томми перехватывает дыхание, словно кровь в его жилах застывает. «Ему не больно», — торжественно сообщает Фанди, вкладывая маленькую лапу в его ладонь — этот мальчик, которому еще нет и полных шести лет, имеет гораздо более мирные отношения со смертью, чем Томми, которому она была посвящена, чтобы следовать за ним, как верная тень. Он бы добавил, что Фанди сталкивался со смертью гораздо менее жестоко и близко, чем он… но это уже не совсем так. «В тот день», — произносит он едва слышным шепотом и понимает, что не может продолжать. Волны дрожи пробегают по его рукам до кончиков пальцев, и он решает поставить фонарь на место, пока не уронил его. «Этот человек…» Он плотно закрывает глаза, но даже в темноте нет покоя. Золото живет за его глазами, золото и синева, закрытые двери в кабинет отца, холодная земля, жаждущая обнять его, зовущая его по имени. Внутри него что-то сочится и гноится, и когда Уилбур разрезает брюхо зайца, именно на него высыпаются мухи, личинки и все, что пирует на давно сгнивших вещах. «Ты убил его», — шепчет Фанди, и это тот толчок, который нужен Томми, чтобы вернуться в свое тело и сделать шаг. Если говорить более грамотно, он сжимает ладонь Фанди. «Я был напуган», — признается он. «Боялся за тебя и твоего отца. Ты знаешь, что я не… я никогда не причинил бы вреда ни одному из вас». Фанди молча смотрит на него. «Хорошо», — говорит он и упирается головой в руку Томми — так просто. Как будто Томми уже несколько дней не мучился, как ему загладить вину за то, что Фанди недостаточно взрослый, чтобы понять, и недостаточно доверчивый, чтобы поделиться. Возможно, он настолько привык к тому, что его отношения рушатся из-за одного неудачного случая, что не ожидал, что их можно так же легко починить, если оба человека держат швы вместе. Он полуобнимает Фанди одной рукой, так же осторожно, как тянулся бы к цветам тернового венца, но его не укалывает и не отталкивает. Уилбур закончил разделку. Он отложил всю тушу в сторону, а оставшимся снегом оттер руки. Его пальцы, шея и уши покраснели от холода. Томми вскакивает с места, Фанди протестующе пищит, и быстро накидывает пальто Уилбура себе на плечи. «Да не так уж и холодно», — скулит Уилбур, так как Томми почти уверен, что он хотел подражать ему во вчерашнем. Он со злости щелкает брата по лбу. «Все это хорошо, — говорит Пёрплд, который уже давно закончил с лошадьми и делал вид, что занят, чтобы не вклиниваться в задушевные разговоры, — но как вы собираетесь развести огонь, чтобы приготовить это?» «Мы могли бы разобрать один из ящиков с припасами, чтобы использовать его в качестве дров», — предлагает Томми. Пёрплд открывает рот, чтобы возразить ему, но потом закрывает его, поскольку действительно обдумывает его слова и вынужден признать, что это не такая уж плохая идея. После некоторой возни с кремнем и сталью Уисп разжигает огонь. Вспышки алого и оранжевого цвета мерцают на камне. Иногда они похожи на невиданных зверей с широко разинутыми пастями и когтями, скрученными в серпы, иногда на прекрасные и гротескные лица, а иногда на смеющихся дев, прыгающих через пламя с развевающимися юбками, как паруса на море. Томми не осознавал, насколько ему было холодно, пока тепло не вдохнуло в его тело прежние ощущения. Он благодарно стискивает зубы, когда Уилбур достает из повозки еще одно одеяло и накидывает его ему на плечи. Зайца жарят целиком, нанизав на тонкие длинные прутья дерева. Когда мясо хрустит и темнеет, с него стекает жир и шипит, попадая на тлеющую золу, Уисп снимает его с огня и начинает острым ножом отрезать кусочки. Ему передают ножку, настолько горячую, что он вынужден передавать ее из рук в руку, чтобы не обжечь пальцы. Если есть какие-то колебания, связанные с тем, что он видел того же зайца в шкуре и целиком, его тело быстро отключает сопротивление разума и вгрызается в него зубами. Взрыв насыщенного, пикантного вкуса застает Томми врасплох. Землянистое, терпкое, напоминающее черный грецкий орех, мясо по консистенции не слишком похоже на птицу, но более постное и не так легко разрывается. Крошечная часть мяса обуглилась настолько, что пепел хрустит между зубами, а изо рта пахнет дымом. Затем в его желудке словно открывается пещера. Он с невиданным даже для самого себя рвением набрасывается на оставшееся мясо, откусывая быстрее, чем жуя, пока не захлебывается. Пока он кашляет, в углу его зрения появляется мешочек. Он выпивает все содержимое, и холодная вода становится чистым блаженством на его горящем языке. «Спасибо», — прошептал он, передавая мешочек обратно охраннику слева от себя. Когда их пальцы встречаются, абсурдность ситуации поражает Томми с рассветной ясностью: он, наследный принц великой Антарктической империи, разделяет трапезу с людьми, которые настолько ниже его по статусу, что не могут смотреть ему прямо в глаза. Звучит как шутка, но суть ее в том, что Томми поглощает пищу голыми руками, как какой-то некультурный дикарь. Он вспоминает всех учителей и наставников, которые до сих пор вбивали в него правила этикета и приличия до звона в голове, и представляет себе, какой ужас они испытали бы, увидев его сейчас, одетого как обычный нищий, с жирными руками и лицом, перепачканным сажей; презрение и отвращение дворян, которым он так старался доказать свою состоятельность. На долю секунды его охватывает такая мощная волна стыда и отвращения, что он на мгновение задумывается о том, чтобы сунуть руки в огонь, почувствовать, как кожа шипит и пузырится, оттаивая от костей… Порыв быстро меняющего направление ветра врывается в пещеру и обдувает их холодом. Огонь взвивается, как разъяренная кошка, шипит на снег, падающий в пламя, и на мгновение становится темно настолько, что силуэт у входа отбрасывает тень. Он вырастает на глазах, его темный жесткий мех щетинится, как иголки, он такой огромный, что метель меркнет за ним. Уисп тянется к ножу на поясе- Фрэн оскаливает зубы и рычит- Уилбур поднимается, готовый встать перед Томми и Фанди- И все они выглядят невероятно глупо, когда к ним пробирается женщина, с ног до головы одетая в медвежью шкуру. Она сурово хмурится, уперев руки в бока, и спрашивает: «Ну что? Вы останетесь здесь или предпочтете провести ночь под настоящей крышей?» *** До коронации еще несколько месяцев, но первые подарки начали поступать так рано, что пройти по гостиной, не споткнувшись при взгляде на один из них, практически невозможно. Слуги, расставляющие их на столах и табуретах, разглядывают их с явным интересом, и Ранбу без раздумий предлагает им помочь с распаковкой. Еще несколько недель назад одно только предложение приводило их в ужас («Мы не посмеем, нам нельзя»), но после почти ежедневных уговоров и призывов прийти посидеть и выпить с ним чаю они только переглядываются, ожидая, что кто-то первый возразит, а когда этого не происходит, устраиваются в креслах и на диванах. А посмотреть есть на что. Драгоценные камни, серьги и браслеты разных размеров и цветов, ткани, такие мягкие, что струились по рукам, как вода, расписные чайные сервизы, ручное зеркало в изящной серебряной оправе, шуба из соболиного меха, картины маслом в половину его роста и многое другое. Пока слуги, задыхаясь, показывают ему то одну, то другую вещь, Ранбу грызет сладости из одной из коробок и рассматривает письма, приложенные к подаркам. Они почти не отличаются друг от друга, и он размышляет, не будет ли оскорбительным, если он напишет всем одинаковые благодарности. Одна из служанок достает из зеленой коробки стеклянный пузырек и роняет его на пол. К счастью, он не разбился, а покатился по полу к ногам Ранбу. Он откладывает письма в сторону, берет пузырек и вертит его в руках. Вязкая жидкость, плещущаяся внутри, окрашивается в цвета рассвета, розового и сияющего золота. «Это духи?» — спрашивает он у сидящего рядом Туббо. Его друг ничего не отвечает, глядя куда-то вдаль. «Туббо?» Туббо вздрагивает и смотрит на него так, будто только что понял, что с ним заговорили. «Да?» «Ты знаешь, что это такое?» Туббо забирает у него пузырек, сует руку в коробку и достает оттуда небольшой сосуд, по форме напоминающий песочные часы. На дне стоит свеча, а сверху — небольшая фарфоровая чаша. Туббо наливает туда немного воды, откупоривает стеклянный пузырек и осторожно поддевает его так, чтобы упало несколько капель, затем зажигает свечу пламенем канделябра. «Это масляная горелка», — объясняет Туббо, когда в воздухе разливается сладкий аромат жасмина и ромашки. «Свеча нагревает чашу, медленно испаряя жидкость, что приводит к распространению запаха. На севере Империи это большая редкость. Одного такого флакона хватает на целый месяц». «Хороший подарок», — соглашается Ранбу, радуясь, что наконец-то получил подарок, сделанный со вкусом и не бросающийся в глаза своей экстравагантностью до такой степени, что ему неловко его принимать. Чаша вырезана в форме птичьей купальни, по стенкам идут замысловатые узоры, которые приятно обводить пальцами. «Что говорит отправитель?» Туббо взглянул на короткую записку, прикрепленную к флакону. «Надеюсь, что Вы примете это как знак моих искренних поздравлений и поддержки. Искренне, Лорд I». Туббо переворачивает записку, чтобы убедиться, что на другой стороне ничего нет. «Знаешь ли ты кого-нибудь с такими инициалами, Ранбу?» «Нет, — говорит Ранбу, — но я мог забыть. Позже я просмотрю свой дневник, может быть, что-нибудь вспомню. Не мог бы ты отнести это в мою спальню?» Он передает горелку служанке и, как только она выполнит его просьбу, отправляет всех на отдых, вручая им по выкройке из ткани и по маленькой жемчужине. Он хотел дать больше, но Туббо предупредил его, что это будет воспринято как пренебрежение к подаркам и их отправителям, а не как жест щедрости, а Ранбу не хотел расстраивать вельмож еще до того, как ему представится возможность познакомиться с ними лично. «Итак, что происходит?» — спросил Ранбу, когда последние слуги вышли из зала. «Что ты имеешь в виду?» Туббо, как и следовало ожидать, притворяется невеждой. За все время, что они знакомы, заставить его говорить о своих мыслях и чувствах так и не удалось — это все равно что раскалывать гречневый орех голыми руками. «Ты весь день, да и весь предыдущий, был каким-то отстраненным. Я не хотел давить, но, очевидно, тебя что-то беспокоит», — он берет руку Туббо и слегка сжимает ее. «Ты можешь мне сказать». Плечи Туббо вздымаются вверх и опускаются с долгим, усталым вздохом. «Это всего лишь моя сестра», — признается он пристыженным тоном. «Последние несколько недель Лани была в городской страже со своим наставником, может быть, она что-то подхватила от вновь прибывших, но последние дни она прикована к постели. Отец отправил ее домой, чтобы она выздоровела, а ехать далеко, я не смог ее навестить, и я… в общем, я волнуюсь». «Лани не живет во дворце?» — спросил Ранбу. «Не круглый год. У нашей семьи есть небольшая вилла на окраине, мы с Лани там выросли. Там мы проводим праздники и выходные дни». «Тогда ты должен поехать туда прямо сейчас и узнать, как она себя чувствует». Туббо моргает, в его глазах надежда борется с долгом. «Но… А как же ты? Я не могу просто уйти, когда твой список дел на два метра длиннее». «Хочешь, мы поедем вместе?» — предлагает Ранбу. «Тогда тебе не придется беспокоиться о том, что ты меня оставишь. Если, конечно, я тебе нужен!» — поспешно добавляет он, заметив выражение лица Туббо. «Меньше всего мне хотелось бы навязываться…» «Ты шутишь, да?» — воскликнул Туббо. «Она спрашивает о тебе почти каждый день!» «Значит, решено», — с улыбкой говорит Ранбу. Через два часа они подъезжают к двухэтажному зданию из белого камня, окруженному высоким забором и рощей пышных деревьев. Туббо не преувеличивал, когда говорил, что поездка будет долгой. Далеко позади осталось сердце столицы с ее шумными рынками и модными магазинами, выстроившимися, как солдаты, вдоль тщательно продуманных улиц; природа преобладает над цивилизацией в этом уголке, вырубленном в самом лесу, где человечество кажется случайным гостем, а не торжествующим победителем. Туббо достает из кармана связку ключей. Приходится долго возиться и с силой толкать ржавые ворота, но они протискиваются и оказываются на узкой каменной дорожке в тени фруктовых деревьев. Ветви низко свисают под тяжестью пухлых абрикосов и блестящих яблок, белки шуршат, выковыривая семена из упавших плодов, которые еще не кишат муравьями. Одно из вишневых деревьев стоит наискосок, на нем виден шрам, где оно когда-то потеряло одну из своих больших ветвей — то ли от разгневанной бури, то ли от того, что мальчик, собирая самые спелые плоды с верхушки для своей младшей сестры, не оценил своего веса. По бокам виллы был разросшийся плющ, рядом с ним — укромный садик с деревянными скамейками без спинок вокруг пруда, заросшего зелеными водорослями. По газону, истоптанному бесчисленными вылазками к ягодным кустам, проложены тропинки, а у стены, укрытой от дождя грядой, — три ряда блеклых линий, преследующих друг друга. «Это не замок как таковой», — говорит Туббо, подходя к нему сзади с опущенными глазами и раскрасневшимися щеками. «Один из моих предков получил эту землю и титул в обмен на верную службу короне. Наш прадед построил виллу, которую мой отец унаследовал позже. Здесь есть комнаты для гостей, но большинство из них запираются с осени до весны, чтобы не отапливать лишние помещения. Слуг у нас немного, и, честно говоря, за садом можно было бы ухаживать и получше, но — это дом». Ранбу, стоя на уровне роста Туббо, проводит пальцами по самой яркой линии. «Тут чудесно», — искренне говорит он. Туббо опускает взгляд на ноги, но на его лице появляется призрак улыбки, а щеки покрывает румянец, но не от стыда, а от тепла. «Пойдем», — говорит он, дергая его за рукав. «Моя матушка захочет с тобой познакомиться». Они входят в дом, и Туббо объявляет об их прибытии. Он не часто говорит о своей семье, поэтому Ранбу был застигнут врасплох, когда в прихожую вошла женщина с самым добрым голосом, который он когда-либо слышал, и с таким же лицом. Еще более удивительными становятся изменения, происходящие с Туббо, когда он переступает порог дома и попадает в приветственные объятия матери. Отстраненный, замкнутый, жесткий Туббо остается за порогом, как в доспехах, а его место занимает Туббо — маленький, хрупкий и доверчивый. Когда Ранбу наблюдает за тем, как волнения растворяются в воздухе, словно пена, к нему приходит осознание того, что до сих пор странным образом ускользало от него: Туббо еще юн. Где-то я это уже видел, думает Ранбу, представляя вместо карих глаз голубые, наполненные горькими слезами, а не радостью воссоединения. Тесей и Туббо росли вместе, и вполне логично, что они носят одинаковые доспехи, но если у Туббо было надежное убежище, чтобы время от времени сбрасывать их, то что можно сказать о том, как Тесей чувствовал себя во дворце, где его доспехи были навечно приклеены? Мать Туббо не ограничивается лишь приветствием, и примерно через полчаса Ранбу оказывается с полным желудком фруктов и коллекцией историй из детства Туббо, которые он разложит по полочкам, чтобы потом подтрунивать над ними. Он хотел послушать еще, но Туббо заявил, что у него заболит живот, если он съест еще одну грушу, и вытолкал его в коридор, ведущий в комнату Лани. Он сначала просовывает голову, чтобы убедиться, что она не спит, а затем распахивает дверь. «Оу, Ланиии-», — пропел он, — «угадай, кого я привел!». «Не мог бы ты сделать мне одолжение и заткнуться? Мне кажется, что моя голова сейчас лопнет». Шторы в комнате задернуты, и только по голосу Ранбу определяет, что большая фигура в углу — это кровать, а лежащая на ней фигура — сестра Туббо. Комната больше, чем покои слуг во дворце, но гораздо меньше, чем гостиная Ранбу, не говоря уже о спальне, а половицы скрипят, как умирающие мыши, при каждом шаге. «Я бы сделала реверанс, Ваше будущее Высочество, но не думаю, что мое падение лицом на пол окажет вам честь». Лани садится на кровати, решительно отказываясь от помощи Туббо, и они втроем некоторое время болтают о последних дворцовых сплетнях. Ранбу рассчитывал немного отойти в сторону, пока братья и сестры общаются, но как только они закончили препираться, на него посыпались вопросы: «Уже назначена дата твоей коронации?» (Нет, еще нет), «Когда, по-твоему, тебе назначат личную охрану?» (Без понятия), «Эй, тебе стоит выбрать меня! При мне на вас никто не станет покушаться» (Хорошо? Подождите, что вы сказали о покушениях-). Очевидно, что Лани до смерти надоело лежать в постели из-за небольшого, по ее словам, кашля. Она выглядит бледнее обычного, немного тише, чем обычно, несмотря на браваду, но в остальном — все та же восторженная личность. Туббо убеждает ее, что уход за ней дома поможет ей быстрее поправиться, но Лани остается неубежденной, пока он не заключает с ней пари, что, как только она встанет на ноги, он превзойдет ее в метании топора. Он говорит об этом как об обычном развлечении, и Ранбу мысленно отмечает, что никогда не будет врагом этой семьи. А пока они препираются, он смотрит на Лани другими глазами, просто чтобы унять свое беспокойство. Он обнаруживает, что Туббо и Лани сияют одинаковым, лучистым оттенком янтаря, и что болезни влияют на рисунок человека иначе, чем раны. Нити вокруг ее груди тусклее, медленнее, и там, где он ожидал бы наиболее сильного свечения, есть какое-то темное пятно. Ранбу присматривается, хмурится, когда дверь внезапно открывается, и он чуть не падает с кровати от испуга. «Лани нужно отдохнуть», — объявляет она. Ранбу вскакивает на ноги, сердце колотится в груди, но, кажется, никто не заметил ничего необычного. Туббо только посмеивается над ним, а Лани жалобно хнычет, когда они выходят за дверь. «Не забудь, ты обещал сделать меня частью своей стражи!» — кричит она вместо прощания. «И навещай меня почаще!» Солнце уже клонится к вечеру, но никто из них не готов уходить. Они по очереди бросают камешки в пруд, а когда это занятие теряет свою силу, слоняются по саду, перекусывая малиной, сорванной с кустов, и их пальцы становятся красными и липкими от сока. Когда Ранбу приседает, чтобы собрать побольше, он находит меч, спрятанный под листьями. Он передает его Туббо, который, кажется, ничуть не удивлен находкой. «Это один из мечей нашего отца, — объясняет его друг. «Лани, наверное, тайком ходила тренироваться и забыла положить его на место». Он несет меч к кругу для спарринга, очерченному на земле камнями, но когда приходит время поставить его на подставку, Туббо колеблется. Он слегка поправляет рукоятку и рассекает небо широкой плавной дугой. Ранбу затаил дыхание, завороженный языками закатного пламени, скачущими по металлу, как золотые стрекозы, — пока Туббо не убрал меч в ножны, словно боясь, что они соскочат с клинка и обожгут его. «Ты когда-нибудь жалеешь об этом?» — спрашивает Ранбу. «О том, что она пошла по стопам твоего отца, а ты нет?» Багровая тень ложится на одну сторону прищуренного лица Туббо. «Да», — говорит он. И затем, как признание и Ранбу, и всему миру: «Нет». Пока Туббо закрывает глаза, Ранбу становится свидетелем чего-то грандиозного — падения колосса, столетней крепости, раскалывающейся на куски и превращающейся в ревущий оползень — и сырого, как открытая рана. «По правде говоря, я не знаю», — говорит он немного сокрушенно. «Не знаю, принесет ли мне это удовлетворение, и есть ли у меня то, что нужно, чтобы посвятить всю свою жизнь рыцарству. Сколько я себя помню, я сопровождал других на их пути поиска цели, но мне никогда не предоставлялась возможность искать свой собственный». Его голос, перешедший на высокие, отчаянные ноты, снова падает. «Может быть, это и есть моя судьба — всегда быть чьим-то последователем». Ранбу молчит. Что он может сделать, чтобы утешить это десятилетнее горе, кроме как позволить ему течь своим чередом, как весенней реке, очищающейся от ила и грязи? «Ты уже подумал, что будешь делать, когда меня коронуют?» — спрашивает он, когда Туббо исчерпывает список горестей и отрешенность вновь грозит охватить его. Туббо поворачивает голову, широко раскрыв глаза и, возможно, немного испугавшись. «Ты не хочешь, чтобы я тебе больше служил?» «Это не так», — спешит сказать Ранбу. Он никогда не позволит Туббо думать, что тот брошен или не нужен. «Конечно, я был бы счастлив, если бы ты решил остаться… но это будет меркнуть по сравнению с тем, что ты наконец-то начал жить для себя». «Даже если это означает расставание с тобой?» — спрашивает Туббо. «Особенно в этом случае», — твердо говорит ему Ранбу. «Ты заслуживаешь того, чтобы быть там, где ты счастлив». На мгновение кажется, что Туббо забыл, как дышать, но затем он выдыхает, словно сбрасывая с плеч тяжесть неба. «Я подумаю об этом». Он идет класть меч на место и на полпути оглядывается назад с искренней, легкой улыбкой. «И, Ранбу? Я думаю, из тебя получится хороший принц». Поездка во дворец была долгой и спокойной. Карета катится по тускло освещенным улицам, и через некоторое время Туббо начинает дремать. Ранбу жалко смотреть, как он просыпается каждый раз, когда его голова наклоняется в сторону, и он предлагает себя для поддержки. Пока Туббо пускает слюни по его руке, Ранбу думает о себе, Лани и о том, что значит быть братом и сестрой. Они могут сколько угодно драться и угрожать друг другу, но если с одним из них что-то случится, другой будет бороться за их безопасность. Ранбу уверен, что Лани будет первой, кто поддержит Туббо, если тот решит отказаться от наследия семьи и нынешнего места во дворце и отправиться за какой-то третьей, не связанной с ним мечтой, и это одновременно успокаивает его и поражает печалью, которой он никогда раньше не знал. Он не препирался с Уилбуром за обеденным столом по поводу того, кому достанется последняя сладкая булочка, не ныл родителям, когда Техно слишком сильно толкал его во время игры, и — сквозь стиснутые зубы и горькую историю — не был предметом неохотной заботы Тесея. Он был ребенком, который нравился большинству членов этой семьи, а может быть, и был любим, но он никогда не станет одним из них, не будет тем, с кем они росли и кого лелеяли с самого его рождения. И это его беспокоило. Он никогда и ни с кем не сможет этого иметь. Его лишили этого в тот день, когда разлучили с семьей и бросили в это жалкое поместье, как забытую, бесполезную игрушку. Ранбу считает, что если уж на то пошло, то он хотя бы заслуживает того, чтобы узнать, почему. *** Из мира грез Томми выводит пронзительный крик какой-то птицы. Это не утренняя перекличка воробьев или скрипучее карканье ворон. Скорее это похоже на то, что птицу готовят живьем. Он рывком поднимается на ноги, сердцебиение учащается, ноги путаются в одеяле, и он понимает несколько вещей. Во-первых, он обслюнявил себе все лицо. Во-вторых, он спал на полу. И третье, что, пожалуй, важнее всего, он понятия не имеет, где находится. «Наконец-то он очнулся», — произносит женский хрипловатый голос, и Томми поворачивает голову, чтобы увидеть, что его обладательница смотрит на него с явным неодобрением. Очнувшись, Томми не совсем понимает, что происходит, и первая мысль, промелькнувшая в его паническом сознании, — это то, что его похитили или взяли в заложники. В голове проносится десяток воспоминаний о том, как Техно готовил его именно к такому сценарию, и как его обучали — от того, как распутать большинство веревочных узлов при ограниченной подвижности, до превращения первого попавшегося под руку предмета в оружие. «Доброе утро, Тесей». И тут он замечает, что Уилбур и остальные участники их поездки смотрят на него из-за грубого деревянного стола, и события прошлой ночи встают на свои места. Спрятав раскрасневшиеся щеки, Томми вытирает слюну с уголка рта, срывает с ног одеяло и плюхается на свободное место, освободившееся после того, как Уилбур посадил Фанди к себе на колени. Он не обращает внимания на ухмыляющегося на дальнем конце стола Пёрплда и расправляет плечи, как будто сидит на троне, а не на скрипучей деревянной скамье. Женщина смотрит на него долгим тяжелым взглядом. Сменив медвежью шкуру на косуху и накрахмаленный фартук, она мало чем сглаживает свою грозность. Она почти такого же роста, как и Уилбур, несмотря на сгорбленные от возраста плечи, более широкие, чем у некоторых солдат. С мощной челюстью и широким плоским лбом, с кожей, испещренной крошечными впадинами шрамов от оспы, с отвисшими веками, придававшими ей постоянно угрюмый вид, и руками, большими, как деревянные бревна, она выглядела наполовину человеком, и наполовину медведем. Томми сомневается, что даже Уилбур, искусный льстец, нашел бы в ней хоть одну черту, достойную похвалы. Она отворачивается и направляется к очагу в центре комнаты, где за ручку подвешен кипящий стальной котел. Томми был так измотан прошлой ночью, что едва мог отличить потолок от пола, поэтому он воспользовался этой возможностью, чтобы впервые как следует осмотреть дом. Мебели рядом с обеденным столом почти нет — только несколько громоздких сундуков, старый шкаф, зияющий в углу, и шкафы, полные глиняной посуды, — и все же здесь так тесно, что человеку крупнее Томми пришлось бы пригибаться и протискиваться боком, чтобы не зацепить одну из сухих трав, висящих вверх ногами. Солома разбросана по полу и тщательно разровнена, а крыша, поддерживаемая рядом прочных балок и деревянных костылей, настолько обуглилась, что если бы Томми провел по ней пальцем, то он непременно сошел бы с черным пятном. Угол кровати выглядывает из-за льняной занавески, пережившей не одно нашествие моли, и нигде не видно очертаний двери в другую комнату. Томми взял бы на себя смелость предположить, что это потому, что ее нет. Женщина возвращается, зачерпнув половником содержимое кастрюли, и ставит на стол перед Томми глиняную миску со сколами. У всех уже есть по одной, и, видя, что Фанди хорошо владеет ножом и вилкой, он оживляется, только морщится и оттопыривает верхнюю губу, когда оказывается лицом к лицу с блюдом, полным какого-то вязкого, липкого, комковатого осадка, по цвету напоминающего рвоту. «Что это такое?» — рвется у него изо рта, но он успевает произнести только «что-», как рука Уилбура хлопает его по спине с такой силой, что он едва не ударяется лицом о стол. «Ешь с закрытым ртом», — укоряет он, повышая громкость голоса. «Да, Тесей, где твои манеры?» Пёрплд хмыкает, явно наслаждаясь обращением к нему по имени. Томми пытается пнуть его под столом, но промахивается и бьет одного из охранников по голени. Тот издает придушенный звук, и Томми, с виноватым бурчанием в животе, отвлекается на то, чтобы вымыть осадок из своей миски в миску Фанди. Оглянувшись через плечо, женщина увидела, что охранник слегка покраснел, Пёрплд отчаянно сдерживает смех, Томми делает вид, что ему очень интересно, как устроена кривая ложка, Фанди растерянно смотрит на свою миску, а Уилбур смотрит на них, как на провинившихся детей. Однако, заметив ее взгляд, он приветливо улыбается. «По-моему, во вчерашней суматохе у нас не было возможности спросить ваше имя», — говорит он на выдохе. «Хедда», — отвечает она таким тоном, словно ее вырывают из холодных мертвых рук. Улыбка Уилбура непроницаема. «Что ж, Хедда, от своего имени и от имени моих спутников я хотел бы еще раз поблагодарить вас за то, что вы позволили нам остаться здесь прошлой ночью». «Слава костям Императрицы-основательницы, что я была достаточно близко, чтобы заметить костер. Что за дела у вас так высоко в горах? Несколько дней назад здесь были разбойники, а теперь вы». «Ох?» — Уилбур спрашивает непринужденно несмотря на то, что все остальные за столом напряжены. Томми и Уисп обмениваются взглядами. «Разбойники, здесь?» «Они представились странствующими купцами, но я прекрасно могу отличить честного торговца от разбойника, вынюхивающего добычу. Мы прогнали их, как подонков». Она насмехается, а затем прищуривается на них, ничуть не скрывая своего недоверия. «Вы ведь здесь не для того, чтобы украсть?» Томми приходится прикусить язык, чтобы не спросить: а у вас вообще есть что-нибудь, что можно украсть? «Вряд ли, — с легким смешком отвечает Уилбур, — не так уж много грабежей можно совершить с ребенком и братом, которого так воротит, когда он видит, как забивают скот. Что же касается наших спутников, то сейчас опасные времена: безопаснее путешествовать вдвоем, что мы и доказали, едва оторвавшись от разбойников всего несколько дней назад… Вы, наверное, слышали о белой чуме, распространившейся по низинам, да? Города и поселки закрывают свои ворота для тех, кто бежит из деревень, в надежде избежать заражения этой болезнью. У нас есть родственники в Сноучестере, которые, как мы надеемся, примут нас и наших друзей. Боюсь, однако, что мы немного заблудились, пытаясь выбрать короткий путь». Уилбур — хороший лжец, но еще лучший рассказчик. Когда Томми не является потерпевшей стороной в его схемах, он даже может немного восхититься тем, как из полуправды и двусмысленности он создает правдоподобное повествование. Хедда, не догадывающаяся о том, что чума вовсе не так широко распространена, как это представляется Уилбуру, кажется, даже немного смягчается. «Вы не слишком далеко зашли», — нехотя признает она. «Сноучестер находится всего в полутора днях пути отсюда, но вы бы погибли, пытаясь найти дорогу в такую бурю». Уилбур хмыкает. «Можете ли вы позволить нам воспользоваться вашим гостеприимством, пока буря не утихнет?» Это возвращает ей хмурое выражение лица. Она смотрит на них, столпившихся вокруг ее крошечного стола в ее крошечном темном доме. «Слишком много ртов, которые нужно кормить, и это даже не считая ваших лошадей. Вы съедите мои зимние запасы, как тараканы». «Мы могли бы заплатить вам». Как бы Томми ни ужасала мысль о том, чтобы провести еще час в этой хижине, это было лучше, чем жить в пещере. Он вытаскивает монету из своего браконьера и катает ее между пальцами, чтобы она сладко блестела и мерцала в тусклом свете свечи. В дороге деньги, кажется, отсекают все жалобы и вопросы, и поэтому, когда женщина смотрит на него с недоумением, это застает Томми врасплох. «Мне не нужно твое серебро, мальчик». Взгляд Хедды возвращается к Уилбуру и Фанди, который прекрасно ориентируется в комнате и натягивает на себя свой лучший невинный взгляд очаровательного ребенка. На мгновение она кажется задумчивой. «Но я полагаю, что в деревне всегда нужны сильные умелые руки». Что бы Томми ни ожидал увидеть, когда она выведет их всех из дома на пронизывающий холод, это не куча лопат, брошенных им под ноги, и не указание расчистить дорожки между дюжиной каменно-еловых зданий, присевших на корточки в двух футах нетронутого снега. По сравнению с тем, как обветшали некоторые из них, дом Хедды кажется почти дворцом. «Чистить снег, пока он еще идет? Это что, шутка такая?» — Томми насмехается, как только она выходит из зоны слышимости. «Наоборот, — говорит Уисп, беря в руки лопату, — лучше разгребать ее, пока она свежая, а не ждать, пока дно потом замерзнет и станет практически невозможно пробиться». Странно, но никто, кроме него, не испытывает никаких проблем с работой на чужом дворе. Уилбур, что ж, Уилбур его не удивляет, а вот Уисп, уважаемый капитан, и имперские гвардейцы, каждый из которых сам по себе рыцарь, берутся за инструменты так, словно не считают оскорбительным для своего мастерства и многолетних энергичных тренировок заниматься крестьянской рутинной работой. И тут Томми неприятно напоминают, что они — крестьяне. Давным-давно в военную службу не берут никого не знатного происхождения, а его гвардия состоит в основном из потомков простых ремесленников и фермеров. Думать, что они не испытывают хотя бы малой гордости от того, что выросли так далеко от своего родового положения… Томми насмехается и отворачивается. Он находит шаткий деревянный забор и, скрестив руки, забирается на него, наблюдая, как стражники без лишних разговоров решают разойтись и начать с разных мест. Собственно, и решать-то особо нечего, даже в снегопад Томми видит ободранный деревянный столб, обозначающий границу деревни. В тени дома Хедды Фанди пытается слепить снеговика. Он выглядит настолько решительным, что Томми решает не объяснять ему, что для того, чтобы снежок прилип, он должен немного подтаять под солнцем. Он закрывает рот обеими руками и зовет: «Фрэн!». Крики оказались излишними, когда ее сонная голова пробилась сквозь неприметный сугроб совсем рядом с ним. Он беспокоился, что она может замерзнуть, когда Хедда не пустила ее в дом прошлой ночью, но она выглядит здоровой и счастливой, выкарабкиваясь из снега и приветственно виляя хвостом. С такой густой шерстью, как у нее, это, наверное, счастье — хоть раз не перегреться. Он гладит ее между ушами и извиняется, когда она ищет в его перчатках лакомства и не находит. «Наверное, тебе снова придется охотиться самой».       «В чем дело, Тесей?» — Пёрплд окликает его чуть поодаль, опираясь на лопату как на трость. «Боишься немного потрудиться?» «Чтобы тыкать землю палкой, ума не надо, так что я оставлю эту задачу тебе». Он наслаждался тем, как Пёрплд бормочет, пока не собрался вытереть снежинку из глаза, и как только его рука опустилась, что-то ударило его в грудь. Томми взмахивает руками в тщетной попытке восстановить равновесие и падает спиной вперед на снег. «ЭЙ!» — кричит он, вскакивая на ноги, когда ухмыляющийся Пёрплд уже снова заносит руку. Томми уворачивается, и снежок попадает в забор. «Ну, ты попал». Он набирает немного снега, скатывает его и бросает. Пёрплд уклоняется влево, но следующий снежок попадает ему в плечо. В ответ он бросает сразу два, и Томми поворачивается так, чтобы они без вреда попали ему в спину. Снег еще свежий, почти порошковый, поэтому большинство снежков рассыпаются, не долетев до цели. «Твой прицел не так уж плох», — признает Пёрплд, когда они подходят ближе, с одной и той же мыслью — увеличить силу своих атак, кружа друг вокруг друга, снаряды наготове. «Но это тебя не спасет». И он бросается вперед, как бык, получая прямые удары в живот и лицо, прежде чем подойти достаточно близко, чтобы схватить Томми. Томми не успевает отпрыгнуть, как ему в лицо впивается кулек снега. Отплевываясь и брызгая слюной, он вырывает руку Пёрплда и опрокидывает его на землю. В этой схватке в ход идет все: локти и колени, удары ногами и руками. Синяки, полученные Томми несколько дней назад при падении с холма, жестоко болят, но боль заглушается стуком крови в ушах и жаром, который приливает к щекам от холода. Каждый раз, когда ему кажется, что он прижал Пёрплда, Пёрплд ускользает и делает то же самое с ним в ответ, и драка возобновляется. Не помогает и то, что Фрэн решает, что она тоже должна участвовать, и бегает вокруг них кругами, иногда набрасываясь, чтобы неглубоко прокусить их сапоги. Фанди, бросивший вечно крошащегося снеговика, сбрасывает на них охапки снега, скандируя: «Драка, драка, драка!». «Что вы там творите?» — гремит голос Хедды. Томми от удивления отпускает ногу Пёрплда, а Пёрплд, в свою очередь, перестает пытаться вытереть мордой землю. Задыхаясь и пыхтя, с лицами, блестящими от пота и тающего снега, они трусят перед лицом двух возвышающихся фигур. Даже Фрэн поджимает хвост под себя и пригибается. «Э-э, возвращаемся к работе?» — кротко предлагает Пёрплд. Хедда бросает на него суровый взгляд. «Если я увижу, что вы опять отлыниваете от работы…» «Да, мэм». И Пёрплд исчезает ни телом, ни духом, а Томми остается наедине с пугающей медведицей. Томми не… боится ее, как таковой, — принц ни за что не стал бы бояться какой-то низкорослой старухи, — но, когда он смотрит в ее глаза, по спине пробегает непрошеный холодок. «Это волчья порода». Она кивает на Фрэн. «Да, я в курсе». «С дикими животными не стоит шутить, мальчик. Я знаю человека, который убедил их быть безвредными, и очень за это поплатился». «Не помню, чтобы я просил совета». Томми впивается пальцами в затылок Фрэн, и она откликается на его прикосновение, как это делает любой ласковый питомец. Щепотка на лбу Хедды наслаивается поверх морщин старческой хмурости. Очевидно, что люди редко разговаривают с ней в таком тоне. Томми воображает, что вызывает в ней те же чувства, что и Пёрплд в нем: волнение сверх меры и желание поставить надоедливую букашку на место, но, по крайней мере, в их случае оно было оправданным. Если бы только он мог сказать, с кем она на самом деле разговаривает, ее отношение было бы совершенно иным. «Большинство собак убегает при запахе волка, но только не те, которые выведены для охоты на них или для охраны скота», — снова заговорила она. «Тебе будет полезно держать ее подальше от тех и других. Дай мне свои руки». «Зачем?» — Томми возражает. Надменность вытекает из него с воплем, когда его руку без предупреждения хватают и тянут для более тщательного осмотра. «Мягкая, почти как у леди», — заключает она с усмешкой. У Томми закладывает уши. Он хочет сказать, что это неправда, у него есть шрамы от тренировок на мечах, но они кажутся свежераскатанным листом бумаги по сравнению с ее раскрошившейся пергаментной кожей. Он вырывает руку, оскалившись, когда Уилбур подходит и подхватывает Фанди на руки. «Мой брат родился таким слабым, что мы побоялись подвергать его тяжелым работам». И Уилбур ласково гладит его по волосам, к большому неудовольствию Томми. Он отводит руку брата, сурово нахмурившись. «Тогда он сможет помогать по хозяйству», — говорит Хедда, как будто Томми вообще не говорил. «От того, что он вытирает пыль и подметает полы, еще никто не умирал. Обычно за мной ходит соседская девчонка, но тебе придется это делать». И она хватает Томми за шиворот, как провинившегося щенка, и бесцеремонно тащит его к дому, несмотря на его протестующий вопль. *** Император, одетый в простые льняные одежды и фартук, представляет собой причудливое зрелище. Подавальщицы и виночерпии оправдываются тем, что несут посуду, чтобы задержаться в уголке, отведенном для верховного правителя Антарктической империи и будущего четвертого принца. Старший повар подходит и быстро пресекает это зрелище, хотя Фил с добродушной улыбкой просит его не отчитывать их слишком строго за любопытство. «Признаться, когда ты предложил мне провести некоторое время вместе, я не ожидал такого», — говорит он. После разговора с пьяным Тесеем в саду и слов, подслушанных во время их с Уилбуром ссоры, Ранбу уже не мог видеть Фила прежним. Они по-прежнему разговаривали почти каждый день, вместе ужинали и совершали долгие прогулки по дворцовым галереям, но Ранбу все равно стал наблюдать за ним пристальнее и внимательнее, словно что-то из сказанного или сделанного им могло выдать его знание о том, что его младший сын пытался покончить с собой. «Техно сказал мне, что в прошлом тебе нравилось готовить, а в последнее время ты выглядел таким усталым, что я подумал, что тебе не помешает отвлечься», — говорит Ранбу без запинки, что, пожалуй, более подозрительно для него, чем если бы он спотыкался на каждом слове. Фил, похоже, не чувствует ничего плохого. Он проводит рукой по столу, задерживаясь на некоторых царапинах на дереве, словно узнавая их из тысячи, похожих друг на друга как капли воды. «Давненько это было», — соглашается он с некоторой отстраненностью, затем поворачивается и с восторженной улыбкой сцепляет руки. «Ну что, начнем?». Пока Ранбу мучается над нелепо длинными завязками своего фартука, Фил несколько раз выходит и возвращается из кладовой, балансируя в руках мисками с ингредиентами и расставляя их вокруг длинного деревянного стола. «Я подумал, что можно приготовить ревеневый крамбл», — говорит он, возвращаясь с небольшой корзинкой, полной красноватых стеблей, и разделочной доской, засунутой подмышку. «Это не займет много времени, а рецепт очень простой. Можешь пока заняться ревенем. Вымой его в тазике, убери листья, а стебли нарежь кусочками». В поместье в Эсемпи Ранбу никогда не доверяли готовить еду, максимум — помогали носить посуду на стол и обратно. Мытье и ополаскивание — минутное дело, но когда он переходит к нарезке, Ранбу прошибает пот — наполовину от усилия держать нож как можно дальше от себя, а наполовину от тяжести осознания того, что он собирается делать. Фил возвращается, раздув угли в духовке, и перекладывает несколько ингредиентов на стол поближе. «Теперь к начинке», — говорит он. Мука, сахар и соль один за другим пересыпаются в большую деревянную миску. Фил закатывает рукава и собирается вымыть руки в тазу, как вдруг Ранбу восклицает: «Подожди!». Фил ждет, слегка удивленный. «Твое кольцо», — заставляет себя сказать Ранбу, несмотря на то, что его горло грозит запершить от чувства вины. «Ты не собираешься его снимать? Ты можешь его уронить». В устах любого другого человека это прозвучало бы подозрительно, но именно тот факт, что никто не ожидает от Ранбу подвоха, делает его идеальным вором. Фил лишь мельком взглянул на изумруд, после чего кивнул: «Ты прав», — и снял с пальца маленький серебряный перстень. Он кладет его в карман своего фартука. Ранбу смотрит на его очертания на дне кармана, пока ему не начинает казаться, что изображение выжжено на его веках, и он заставляет себя отвести взгляд. «Кто тебя всему этому научил?» — спрашивает он, когда Фил начинает смешивать ингредиенты в миске так уверенно, словно делает это уже много лет. «Твои родители?» Фил усмехается, как будто сама мысль об этом его забавляет. «Вовсе нет», — говорит он. «Я могу только догадываться, чем покойный император и его жена занимались на досуге, с тех пор как император отправил меня в Сноучестер, когда мне едва исполнилось семь лет». «Почему он решил отослать тебя?» «Он думал, что там я буду в большей безопасности», — отвечает Фил, пожимая плечами, нарезая масло и добавляя его в смесь. «Как единственному сыну и наследнику моего отца, мне было важно дожить до совершеннолетия. Но, к сожалению, он не знал об истинном положении дел в семейной обители и о том, что бабушка в ее немощном возрасте не в силах обуздать нерадивых слуг. Подозреваю, что и переписку они взяли на себя, потому что все письма, которые я получал, были о том, как он рад, что у меня все хорошо. Когда моя бабушка умерла, я был предоставлен самому себе, и приготовление пищи стало для меня одним из тех занятий, которым я должен был научиться, чтобы выжить». Он говорит об этом так непринужденно, что тот, кто смотрит, но не слышит, никогда бы не догадался, что он вспоминает, как в детстве, будучи всего на пару лет старше Фанди, сам добывал себе пропитание в далеком замке, расположенном в трех неделях пути от остальных членов его семьи. «Это… ужасно», — говорит Ранбу, как только ему удается заставить свой рот работать. «Это было очень давно», — говорит Фил, скатывая тесто в шар. «Кроме того, в Сноучестере у меня было много приятных воспоминаний. Например, спарринг с отцом твоего друга Туббо или прогулки с сестрой на берегу озера». Он достал кольцо и рассеянно потер его между большим и указательным пальцами. «Я женился на любви всей моей жизни там, под первым снегом». Его глаза приобретают отстраненный, стеклянный оттенок. Улыбка сохранилась, но она грустна и полна печали. «Какой она была?» — спрашивает Ранбу. Он столько всего слышал о покойной императрице, столько хвалебных слов, любви и восхищения, что казалось, она оставила отпечаток своего присутствия везде — от огромных дворцовых садов до мельчайших улочек в городах, по которым Ранбу бродил за неделю своих скитаний между побегом от Квакити и встречей с Филом. И все же ему пришло в голову, что он ни разу не слышал, чтобы император упоминал о ней вскользь или как-то иначе, кроме того, единственного случая, когда он созвал весь дворцовый персонал, чтобы узнать о потерянной драгоценности. Фил кладет кольцо на край стола и смотрит Ранбу в глаза. Это взгляд императора: лед, сталь и серьезность, отчего его слова кажутся клятвой, священным обетом. «Я скажу тебе», — говорит он. «Когда она проходила мимо, все задерживали дыхание, потому что так уважали ее и потому что она оказывала на людей такое воздействие, что им хотелось зажмуриться от благоговения. Когда она говорила, люди слушали: старые и молодые, глупые и умные, благородные или нет — неважно. Она шла навстречу опасности ради других, как будто у нее были другие жизни, и все же, когда дело доходило до защиты тех, кого она любила, вы не нашли бы рыцаря вполовину столь же отважного и свирепого. Просыпаясь по утрам от боли, редко дыша, она всегда первым делом спрашивала о детях. Вот какой женщиной она была». «Жаль, что мне не удалось с ней познакомиться», — говорит Ранбу. Фил улыбается ему, глаза блестят. «Думаю, ты бы ей очень понравился. А теперь, как там дела с ревенем?» Заслушавшись, Ранбу забыл, что должен был резать. Осталась еще половина стеблей, а те, что он успел нарезать, оказались кривыми и разной длины. Он краснеет от стыда, но вместо того, чтобы раздражаться, Фил обходит стол и встает рядом с ним. «Позволь мне немного помочь тебе, приятель». Он кладет свою левую руку поверх правой руки Ранбу, сжимающей нож, словно бешеное животное, рвущееся на волю. «Перемести большой палец чуть дальше основания рукоятки. Да, вот так. Теперь ты должен быть точным, но не слишком напряженным. Начни отсюда и продвигайся вниз. Старайся, чтобы куски были примерно на длину большого пальца, но ничего страшного, если в итоге получится немного короче». У Фила успокаивающий голос, такой, какой успокаивает ребенка, разбуженного кошмарами или ударом грозы. Слушая его терпеливые наставления, Ранбу вспоминает первую встречу с Филом: как он, спотыкаясь, вышел из леса и оказался на пути его повозки. Как он мог сомневаться в нем, который был таким добрым человеком и императором, чтобы уступить свое место на постоялом дворе какому-то нищему, которого он подобрал на дороге? Как может быть плохим тот, кто так хорошо относится к чужому ребенку? «Теперь нужно дать ему закипеть», — говорит Фил, когда все нарезанные стебли вместе с сахаром перекладываются в кастрюлю и отправляются в духовку. Он снова идет мыть руки, но не успевает обернуться и замечает взгляд Ранбу. «Что-то случилось?» «Вовсе нет», — поспешно отвечает Ранбу. «Я просто… хотел узнать, какие у меня будут обязанности после коронации». «Поскольку наша семья так мала, мы десятилетиями воздерживались от дальних путешествий. Западу Империи было бы полезно, если бы король занялся некоторыми территориальными вопросами, а король Карл из королевства Киноко уже давно приглашал Империю с дипломатическим визитом. Но торопиться не стоит. У тебя есть время узнать больше, набраться опыта и отпраздновать свой первый день рождения в семье». «Но я не знаю, когда у меня день рождения». «Тогда ты можешь выбрать любой день. Возможно, я не слишком опытен в организации праздников, но я уверен, что Уилбур с радостью окажет тебе помощь». Мысль об этом приводит Ранбу в восторг. Насколько он помнит, он никогда не праздновал день рождения. «Мне нужно убедиться, что он не совпадает ни с чьим другим. Я уже знаю, когда родились Уилбур и Техно, а Тесей…» Он нахмурился, что-то поняв. «Когда у Тесея день рождения?» «Весной», — отвечает Фил, споласкивая руки. «Но в каком месяце? И в какой день?» Фил делает паузу. Он повернулся спиной, поэтому Ранбу не может видеть, какое выражение принимает его лицо. Наступает гробовая тишина, как перед свободным падением, и чем дольше она тянется, тем глубже опускается сердце Ранбу. Причины легко приходят ему на ум. Может быть, это вылетело из памяти; Фил — император, у него много дел, а может быть, Тесей не очень любит отмечать дни рождения, но ни одно из этих оправданий не может оправдать того, что Фил говорит дальше: «Это важно?» «Наверное, нет», — выдавил из себя Ранбу. «Я… там еще много муки осталось. Я пойду и положу ее на место». Он берет миску и, проходя мимо, смахивает со стола кольцо. Оно беззвучно падает в муку, и он уносит его быстрее, чем Фил успевает обернуться и заметить пропажу. Сердце колотится, когда он добирается до темного коридора, ведущего к кладовым и складским помещениям. Головокружение то появляется, то исчезает, во рту пересохло, а миска слегка подрагивает от неуправляемого дрожания рук. Самое страшное то, думает Ранбу, с ямой размером с каньон во всем, что он знал об этом человеке, которого он почти стал считать своим родителем, и о мальчике, которым он стал, — что я все еще не хочу в это верить. Он ненавидит то, что так легко увидеть. Каждая улыбка, которую он получал так же легко, как солнечный свет, отнималась у того, кто годами стоял тенью в очереди. Каждое резкое слово, колючее и обидное, которое он приписывал своему не слишком благородному происхождению, когда у Тесея была куда более простая причина отвращаться от его присутствия. Сломанные вещи заменяют… Оглядываясь назад, Ранбу должен был заметить это издалека. Единственный раз, когда Фил хорошо отзывался о Тесее, он говорил о том, каким тот был раньше, никогда не переживая годы милой детской невинности, как будто он говорил в любящей памяти об умершем мальчике, а не о своем дышащем, живом сыне. Ранбу давно знал, что существует множество Тесеев, в зависимости от того, кого спрашивают, но до сих пор не задумывался, что это значит, что и Филов может быть несколько: любящий опекун, могущественный император и отец, и отторгающий собственного ребенка из-за обвинений в декадентстве, и при этом выставляющий лучшее отношение к Ранбу напоказ, как жестокую насмешку. Он забегает в ближайшую кладовую и едва успевает закрыть за собой дверь, как ему нужно на что-то опереться. Прячась за ящиками и мешками, он достает кольцо и оттирает его от муки, пока изумруд не заблестит. В углу зрения за ним наблюдают внимательные, живые нефритовые глаза. Ранбу приседает, протягивая руку. Из темноты выскользнул Дрим, явив свою новую форму: животное с длинным гибким телом и короткими ногами, вдвое крупнее домашней кошки, с головы до хвоста покрытое грубым рыжеватым мехом. Он бросается вперед, но Ранбу быстрее смыкает пальцы, чем Дрим успевает выхватить драгоценность. «Мне говорили, что фейри погибают, если нарушают сделку», — говорит он. «Я искренне надеюсь, что это правда». Животное медленно моргает и кивает. Ранбу разжимает кулак. Острые как бритва челюсти смыкаются вокруг серебряного кольца, осторожно, чтобы не поцарапать ладонь, и затем он исчезает за дверью с ловким коричневым хвостом.