The revenge

— Уже через неделю я смогу забрать тебя домой, — сжимая руку дочери, Джинсу улыбается, пока в уголках глаз скапливаются слезы. — Все будет хорошо, ладно? Я очень… — неконтролируемый всхлип, — очень рада, что ты опять здесь, рядом со мной. Прикладывая руку Мины к горячему лбу, женщина снова начинает тихо плакать, чувствуя, как быстро стучит сердце, отбивая ритм, раздающийся эхом в голове. Делая глубокий вдох, девушка приподнимает голову и осматривает потолок больничной палаты, все еще не веря в то, что находится в полной безопасности. Здесь ее никто не тронет, не накричит, не ударит… Не причинит боль, испытывать которую уже не хватает сил. «Только не плачь, только не плачь» — Скажи что-нибудь? — встречаясь с заплаканным взглядом таких родных глаз, Мина ощущает, как язык прилипает к верхнему небу. — Ты молчишь уже три дня, с того самого момента, как пришла в себя… Я очень хочу услышать твой голос. Прошу… Медленное покачивание головой из стороны в сторону заставляет Джинсу сжать руку дочери сильнее. Нет ничего, что женщина может сделать. Ничего, что выведет Мину на желанный разговор. И это доставляет столько дискомфорта, столько проблем… — Хорошо… Хорошо, я не буду на тебя давить. Просто знай… — шуршание пакета с фруктами, который все это время лежал на коленях женщины, привлекает внимание. — Просто знай, что я очень-очень-очень… — дрожащими губами Джинсу оставляет еле ощутимый поцелуй на внешней стороне ладони Мины, — очень сильно люблю тебя. Ты… Не знаю, что бы я делала, если бы все закончилось по-другому. Женщине самой себе признаваться тяжело в том, что она думала о таком исходе событий. Ночные кошмары, мучающие ее вот уже две недели без перерыва, связаны с самой худшей тематикой из всех возможных. Со смертью Мины. Джинсу в каждом сне видит то, о чем всеми силами старается не думать. Сегодня женщина в кошмаре наблюдала со стороны за тем, как несут гроб, в котором неподвижно, со сложенными на животе руками, лежит ее бледная… Холодная… Мертвая девочка. — Я правда очень-очень-очень… Я не знаю, кого мне благодарить за твое возвращение. Не знаю… Не знаю… Ты… Я не могу позволить себе потерять тебя… Мина шмыгает заложенным носом. После того, что произошло, после этой отвратительной погоды в день побега, девушка заболела, но уже чувствует себя лучше. Температура невысокая, голова перестала болеть с утра до вечера, слабость в теле периодическая. — И что… Она… — пролетающая над только-только заваренным кофе муха отмахивается рукой. — Она совсем ни с кем не разговаривает все это время? Даже матери ни слова не сказала? Слова утопает в шуме в коридоре, поэтому приходится повторить их во второй раз. — Врачи говорят, что это одна из возможных естественных реакций мозга на произошедшие травмирующие события, — вздохнув, Дже вытирает вспотевший под шляпой лоб и с нахмуренными бровями надевает ее обратно. — Ни одного слова за все три дня. Я бы даже сказал… Ни звука. Аманда облокачивается на стоящий рядом со входом в палату столик. Так у нее получается лучше рассмотреть происходящее внутри небольшой светлой комнаты через идеально чистое стекло. Джинсу все так же держит дочь за руку, говорит что-то, постоянно обнимает и целует, пока сама Мина словно абстрагирована от всего, что ее окружает. Реакции заторможены, глаза почти всегда закрыты, неподвижная, достаточно неудобная, поза лишь подтверждают догадки Аманды. — Я не в первый раз сталкиваюсь с таким случаем, — ручка щелкает, когда женщина, поочередно закусывая накрашенные блеском губы, достает пишущий предмет, чтобы сделать заметку в блокноте. — Конечно… Я думаю, что мы имеем дело с посттравматическим стрессовым расстройством. Оно может быть причиной отсутствия желания говорить. Однако… Если это не просто желание, — сдувая прядь челки со лба, женщина продолжает тихим голосом, — то я боюсь, что все намного серьезнее, чем может показаться на первый взгляд. — Что ты имеешь в виду? Портфель скользит по гладкой поверхности стола, когда дверь открывается. После очередного разговора с дочерью, больше напоминающим монолог, Джинсу чувствует себя настолько потерянной, что начинает думать, не кажется ли ей все это. Мина точно хочет что-то сказать, по глазам ее видно… — Пожалуйста, — когда Аманда, поправив пиджак, касается пальцами дверной ручки, Джинсу останавливает ее аккуратным толчком в спину. — Пожалуйста… Помогите моей девочке, я ее совсем не узнаю. Джинсу не пожалела денег для того, чтобы нанять лучшего специалиста города. Во время прочтения профессиональной анкеты посреди ночи женщина даже неосознанно заверила себя в том, что именно этот психолог сможет помочь в решении возникшей проблемы. — Я не могу обещать вам этого, — кладя ладонь поверх дрожащей руки Джинсу, Аманда с сожалением вздыхает и прикрывает глаза. — Но у вас… Я могу вам пообещать, что сделаю все, что в моих силах. Все будет хорошо. Говорить о радужных перспективах, когда еще ничего неизвестно, — не то чтобы профессионально, но Аманда не может не произнести обнадеживающих слов, когда видит этот взгляд. Дже отводит Джинсу в сторону кофейного автомата, придерживая ее под локоть, пытаясь начать разговор о чем-то отстраненном, и Аманда пропадает за дверью в палату, не проходит и десяти секунд с того момента, как эти двое уходят. — Привет, Мина, — лучезарная улыбка не вызывает никакой реакции. Нехороший знак. — Я… — стул издает неприятный скрипящий звук, стоит только Аманде пододвинуть его к краю кровати. — Меня зовут Аманда Райс, можешь звать меня просто по имени. Как будет удобно. Наблюдая за каждым движением, Мина кусает внутреннюю сторону щеки. Пытаясь по внешнему виду определить, кто перед ней, девушка ненадолго выпадает из реальности, однако так и не приходит ни к какому выводу: на незнакомке обычных офисный костюм, даже бейджика нет. — Я клинический психолог. Моя специальность заключается в помощи пострадавшим от физического и сексуального насилия. Еще и психологического, — утрируя, женщина продолжает улыбаться, но все также не получает в ответ даже легкого дерганья уголка девичьих губ. — У меня есть к тебе пара вопросов. Не возражаешь? Это первый раз, когда Мина дает хоть какой-то ответ, пусть и невербальный. Слабый кивок головой вызывает дрожь по телу Аманды, она отзеркаливает выражение лица и трет переносицу. Отставляя портфель, наполненный бумагами, в сторону, женщина открывает свой блокнот и делает глубокий вдох, пытаясь в голове разложить все по полочкам. «С чего лучше начать?» — Сколько тебе полных лет? — показывая пальцами «семнадцать», Мина покачивает головой, давая понять, что она еще не закончила, стоит только Аманде коснуться ручкой чистого листа. — Что-то еще? Для Мины это оказывается сложной задачей: чтобы донести тот факт, что через неделю ей исполняется восемнадцать, девушке требуется около семи минут. — Хорошо… Черкая в блокноте, женщина вызывает у Мины нескрываемое любопытство. — Дальше, если мои вопросы покажутся тебе некомфортными или ты не захочешь на них отвечать, дай мне знать, договорились? — наклоняясь вперед, женщина немного вскидывает брови. — Давай так. Если захочешь дать мне ответ, перед этим кивни, чтобы я поняла, ладно? Если не захочешь отвечать — покачай головой из стороны в сторону. Мина безмолвно кивает, и Аманда неосознанно повторяет за ней. Этот жест даже немного успокаивает. — Отлично. Все-таки… Будет лучше, если ты ответишь на большинство из того, что у меня сегодня для тебя есть. Это поможет быстрее… Быстрее решить проблему… Девушка не спеша осматривает сидящую рядом с ней женщину, когда та погружается в работу. Аманда не вызывает никаких негативных ассоциаций. Наоборот, ее приятный и спокойный голос дарит какую-то надежду. — Ты… — пытаясь быстро сообразить, как лучше сформулировать вопрос, Аманда складывает руки в замок и отводит взгляд ненадолго. — Врачи сказали, что, судя по анализам и состоянию твоего тела… Ты подвергалась сексуальному и физическому насилию? — Мина подтверждает кивком. — Это был один человек? — девушка поднимает только указательный палец. — Один… Это был мужчина? Женщина? Сможешь сказать мне, сколько этому человеку было лет? Мина принимает сидячее положение и стаскивает одеяло с ног. Поджав их, девушка опускается на пятки и старается всеми возможными способами дать нужный ответ. Аманда внимательно смотрит, делая пометки. «Это оказалось сложнее, чем представлялось» — Тридцать? — активное покачивание головой. — Нет? В районе… В районе двадцати и двадцати пяти? — еще одна заметка. — Но ты не уверена точно, да? Хорошо. Это молодой парень, в возрасте от двадцати до двадцати пяти, допускаются незначительные отклонения от этих цифр, — Мина шмыгает и кивает три раза, укладывая руки на бедрах ладонями вверх. — Как вы познакомились? Это твой бывший возлюбленный? Общий… Знакомый? Или вы ни разу не встречались до того, что произошло? Чем больше вопросов Аманда задает, тем сложнее для Мины оказывается отвечать на них. То ли из-за стресса, который все еще находится на достаточно высоком уровне, то ли из-за страха показать руками что-то неправильно, девушка то и дело пропадает в себе. Обратить на себя внимание Аманде удается с трудом, но она не намерена уходить до того момента, пока не почувствует, что получила все, что могла. — Ты не говоришь, потому что не хочешь? Или потому что не можешь? Есть ощущение, что в горле какой-то ком? Или ощущение, что разговаривать не умеешь и никогда не умела? Мина пробовала открыть рот и произнести хоть слово, ни раз пыталась, но все попытки заканчивались лишь тихим кряхтением, по которому ничего понять невозможно. Девушка и сейчас предпринимает попытку заговорить, но не выходит; словно какой-то барьер внутри, не позволяющий словам спасть с губ. — Тогда… Может, вот так будет легче? Отрывая листок блокнота, Аманда протягивает его Мине, и та забирает бумагу только тогда, когда между пальцами оказывается зажата черная ручка. — Да, так точно лучше. Можешь писать ответы на вопросы и показывать мне. Приготовившись и выпрямив спину, девушка замирает. — Напишешь мне имя этого парня? — зрачки исчезают под верхними веками, и Аманда еле заметно хмурится. — Не напишешь? Почему? — по мычанию, отдаленно напоминающему что-то конкретное, женщина не сразу осознает причину. — Не знаешь имени? Точно? — вытирая вспотевшие ладони об одеяло, Мина неуверенно кивает и пожимает плечами. — А… Что насчет фамилии? Тремя большими буквами Мина пишет «Чон» на клетчатом листе бумаги и сразу же переворачивает его. Аманда поджимает губы, понимая, что это совсем не сужает круг подозреваемых: в одном только этом городе парней с этой фамилией не счесть. — Какое последнее воспоминание помнишь? Помнишь ли ты все, что было связано с произошедшим, или какие-то моменты размыты? Мина заставляет шестеренки в мозгу крутиться. — Это очень важно. Постарайся ответить как можно точнее. Воспоминания обрывками проносятся прямо перед глазами. Сменяя позу, девушка облокачивается на железную спинку кровати и начинает теребить ручку, вертя ее между пальцами. Проходит минута, две, три, Мина все также молчит, а потом внезапно разрывается в истерике, чувствуя, как от неожиданно переполнивших эмоций становится так плохо, что хочется провалиться сквозь землю. — Помнишь, о чем я сказала? Если не хочешь отвечать на вопрос, то не делай этого. Только дай мне знать. Пряча раскрасневшееся от слез лицо за руками, Мина громко всхлипывает и отворачивается. Ей хочется рассказать обо всем, о чем она помнит, хочется быть полезной, перестать ощущать себя выжатым лимоном, но получается только неконтролируемо плакать вот уже третий день подряд. Любезно протянутый бумажный платочек служит спасением, когда соплей становится слишком много. Высмаркиваюсь, Мина на протяжении нескольких секунд смотрит прямо психологу в глаза, цепляется за каждую родинку на лице и с облегчением выдыхает, когда избавляется от сильного ощущения жара в груди. Аманда дает ей время на то, чтобы успокоиться. — Я понимаю, что это тяжело. Понимаю, что больно вспоминать о произошедшем, так что не прячься, хорошо? Плач, если захочется. Я здесь для того, чтобы помочь тебе, не хочу ставить в неловкое положение или в положение, заставляющее чувствовать себя плохо. Понимаешь? После всего того, что Мина пережила, ей даже на мгновение кажется, будто все это сон. Хорошее отношение, протянутая рука помощи, лекарства, лечение, — словно все это вот-вот пропадет, разобьется вдребезги о суровую реальность, и девушка вновь откроет глаза в той злосчастной комнате, прикованная к кровати. — Готова идти дальше? Разговор растягивается на два часа. Продолжая спрашивать, после внезапного срыва Аманда старается обходить грубые формулировки и моменты, которые могут вызвать триггер. Она знала, что будет нелегко, но это теперь один из самых сложных случаев за всю ее многолетнюю практику, с какой стороны лучше подойти женщина пока не понимает. Что-то, лишь отдаленно напоминающее осознание выстроенных Миной границ, приходит только ближе к завершению диалога. Мина под конец чувствует себя совсем плохо. Словно в свежей ране вот так поковырялись ножом и соли насыпали. Если бы не осознание того, как сильно каждое ее слово может помочь, девушка бы точно укуталась в одеяло и повернулась к психологу спиной, ничего не сообщив. Опухшие от слез глаза закрываются, когда Аманда поднимается со стула. — Позволишь задать мне последний вопрос? Мина комкает бумажку, все это время находящуюся в руке. — Откуда это у тебя? Шрамы от порезов на предплечьях сейчас кажутся достаточно свежими. То ли из-за накручивания, то ли из-за стресса Мина придумывает себе, что из царапин вот-вот польется кровь. Эта мысль пускает табун неприятных мурашек по коже, девушка вся напрягается и прячет руки под одеялом. — Это появилось до встречи с этим парнем? Или уже после? — быстро сменившееся выражение лица Мины смущает. Ответ женщина получает не сразу. — До, поняла. Я оставила свой номер на бумажке на тумбочке, если захочешь что-то мне написать, то не стесняйся. Обещаю, что игнорировать не буду. В любое время дня и ночи — пожалуйста, никаких ограничений. Мина опускает веки и всхлипывает. — Я еще приду к тебе завтра в обед. Принесу вкусный кофе, уверена, тебе понравится. Любишь горький шоколад? — склоняя голову на бок, девушка почти незаметно кивает. — Тогда и его захвачу. А сейчас доброй ночи, спасибо за разговор. Стоит только двери закрыться со стороны коридора, как тело сразу расслабляется. Все мысли пропадают, оставляя за собой лишь туман из обрывков прошлого, который тоже рассеивается уже через несколько секунд. Все еще пряча руки под одеялом, девушка аккуратно укладывается на спину и замирает, как только вытягивается на постели струной. Судя по времени, показываемому настенными часами, через десять минут заглянет медсестра, чтобы сменить повязки на животе. «Все хорошо, ты в безопасности. Выкини все плохое из головы» Подумать как всегда гораздо легче, чем сделать. Как бы сильно Мина не старалась избавиться от постоянно крутящихся в мыслях негативных моментов, она каждый раз возвращается к тяготящим воспоминаниям и разочаровывающим рассуждениям. Будь то диалог с врачами или с матерью, — девушка почти не слушает чужого голоса, пропадает где-то глубоко внутри себя и редко реагирует на внешние раздражители. «Теперь ты можешь спать, когда захочешь, есть, когда захочешь, даже пить тебе никто не запрещает» Осознание нахождения на лишенной всякой угрозы территории еще не закрепилось окончательно. Мина неосознанно ищет во всем подвох, думая о том, что находится в сладком сне, игнорирует характер проявления заботы и любви, поэтому процесс восстановления займет много времени.

***

— Извините… Что? Женщина вскидывает брови, когда слышит новую информацию. — Ваша дочь беременна, — спокойным голосом повторяя такие ужасные для Джинсу новости, врач поправляет без конца сползающие с переносицы очки. — Ранний срок. Если речь пойдет об аборте, то сделать его можно до конца этого месяца. Дальше — не рекомендуется. — Пождите… Вы… Вы уверены? — Пришли анализы УЗИ, можете с ними ознакомиться, — лист шуршит, когда мужчина протягивает его прямо Джинсу в руки. Та, не опуская глаз, на ощупь перехватывает бумагу. — Пока… Пока не нужно говорить об этом с дочерью, во время завтрашнего разговора с пациенткой миссис Райс сделает все, что нужно, чтобы подготовить ее к такой новости. Если собираетесь зайти к Мине сейчас, то лучше ничего ей не сообщайте. Вы же и сами понимаете… — клацанье клавиш клавиатуры немного раздражает, — сами понимаете, в каком нестабильном состоянии сейчас находится ваша дочь. Джинсу была уверена в том, что не может чувствовать себя еще хуже, но, когда она вышла из кабинета в опустошенный коридор, то не смогла даже устоять на ногах. Опустившись на стул, женщина приложила руку ко лбу и нервно хихикнула, совсем не представляя, что делать дальше. Казалось, что вот она — пропасть. Женщина действительно забежала к дочери за пять минут до окончания времени посещения. Все хорошенько обдумав, Джинсу поняла, что Мине на самом деле нужно больше дней, чтобы прийти в себя, поэтому вместе со слюной проглотила желание высказаться по поводу недавно полученной информации, как только переступила порог палаты. — Постарайся отдохнуть, ладно? — пальцы путаются в волосах Мины, пока та бездвижно лежит на кровати, рассматривая лицо матери, склонившейся над ней. — Поспи. Все обязательно будет хорошо. Когда я заберу тебя домой, мы сможем заняться всем, чем только захочешь, обещаю. И Джион по тебе очень скучает. «Этот ублюдок» После упоминания ненавистного имени в глазах у Мины вспыхивает огонек злости, и она отворачивается, высвобождая кисть из хватки. Не придав этому особого значения, Джинсу тихо выдыхает сквозь сжатые зубы и оставляет поцелуй на девичьей щеке, прежде чем на пятках разворачивается к выходу из комнаты. — Я говорю серьезно… Пожалуйста, просто поспи. Тебе это сейчас необходимо. С болью в сердце из-за отсутствия даже малейшей реакции со стороны Мины, Джинсу хлопает ресницами и бесшумно покидает палату, аккуратно закрывая дверь. Если бы можно было остаться ночевать в больнице — женщины бы непременно воспользовалась этой возможностью, но ей придется вернуться домой и заснуть в своей холодной постели в полном одиночестве с мыслью о самочувствии Мины.

***

— Какой кошмар… Миссис Чон подпирает голову рукой, смотря телевизор, одновременно с этим натирая морковь на салат. Глаза ее широко распахнуты, движения резки, так можно и пораниться. — Ты следи, что делаешь-то, — хмуро кинув, мистер Чон указывает пальцем на маленькое блюдце, из которого уже сыпется на стол натертый овощ. — Ну вот, убирать теперь. Чонгук не помнит, когда в последний раз ужинал с родителями. Он вообще мало что помнит теперь. Чувство страха за собственную безопасность сковывает руки и ноги, парень представить не может, что именно случится, когда Мина расскажет полиции и врачам обо всем, что с ней произошло. Арест — единственная вещь, которая приходит на ум. Но еще? Реакция родителей? Срок? А что скажут знакомые и друзья? Однако волноваться обо всем этом надо было раньше; когда план с похищением только-только формировался в голове. Теперь поздно. Сейчас нужно решать проблемы по мере их поступления. — Я прочитала в интернете… Такой ужас, — обеспокоенный голос матери гонгом бьет по ушам. Чонгук хмурится. — Вот тут царапины, тут синяки, все тело в очень плохом состоянии. Бедная… Бедная девочка. Кем нужно быть, чтобы сотворить такое? Мистер Чон периодически кидает комментарии в ответ на возмущения жены, не отрываясь от прочтения газеты. Чонгук наблюдает за ним и осознает, что мысли отца заняты лишь бизнесом, случившееся с бедной семнадцатилетней Миной даже близко не пролетало. — О-о! Сделай громче! — «… сейчас пациентка в полном порядке, ничто ей не угрожает. Девушка находится под пристальным наблюдением врачей и идет на поправку…» — Идет на поправку, тц, — не переставая возмущаться и комментировать каждое слово, произнесенное врачом по телевизору, миссис Чон активно перемешивает уже почти приготовленный салат. — Убить таких уродов мало. — Ты сегодня какой-то совсем тихий, — строгость не покидает голос отца даже тогда, когда он пытается подбодрить. Медленно переместив взгляд уставших глаз на невозмущенное лицо мужчины, Чонгук ведет плечом. — Что-то случилось? — Просто задумался. «Мама своими же руками тебя придушит, если вся правда всплывет» Поужинать в тишине и спокойствии не удается: мать все никак не замолкает, из головы не выходит побег Мины и рассуждения о возможном наказании. Чонгук надеялся, что хоть в родительском доме он перестанет нервничать и будет чувствовать себя лучше, но тут атмосфера оказалась даже хуже, чем в пустой квартире, каждый уголок который словно пропитан причинами для постоянного самообвинения. — Надеюсь, этого гада найдут и посадят на пожизненное. Хотя этого чертовски мало, справедливо будет заставить его пройти через все это самому! — звон тарелок, которые миссис Чон собирает, чтобы поставить в раковину, эхом отдается где-то на задворках сознания. Чонгук все также молча сидит, закинув одну ногу на ногу. — В интернете были фотографии… Я даже долистать до конца не смогла, как мне жалко эту девочку, не могу. — Она же нашлась. Все с ней хорошо. Впервые за три часа, проведенные у родителей, Чонгук реагирует на слова матери о Мине. Это вызывает удивление, которое женщина даже не пытается скрыть: ее брови высоко подняты, плечи расправлены, а рот приоткрыт. — А если бы не нашлась? Даже не представляю, что сейчас чувствуют ее близкие. Что чувствовала ее мать? Как только представлю, сразу плохо становится. Обсуждение ситуации с похищенной девушкой не утихает даже тогда, когда Чонгук, наспех накинувший куртку, выходит на передний двор дома: парень слышит связанные с этой темой слова, стоя на улице. Из-за моросящего дождя как-то неуютно, слишком холодно, поэтому Чонгук старается идти как можно быстрее, не обходит лужи и смотрит только под ноги. Руки сжимаются в кулаки в карманах, брови сводятся к переносице, а губы сами поджимаются, превращаясь в тоненькую линию. От ситуации с Миной Чон не может спрятаться даже в подъезде дома: все обсуждают услышанное в новостях так, будто ничего важнее в их жизни нет, не было и не будет. Кнопка лифта нервно нажимается четыре раза. Не в силах справиться с увеличивающимся уровнем тревожности, подпитываемой злостью и раздражением, Чонгук старается успокоиться, думая о том, как завалится в постель и забудет обо всем хотя бы на ночь. Парень уже смутно помнит, как именно отреагировал на побег Мины: кажется, он был удивлен. Или больше сердит? — Веста, не путайся под ногами, черт возьми! Громкий хлопок двери помогает прийти в себя и вернуться в реальность. Облокотившись на стоящую неподалеку тумбочку, Чонгук с шумным выдохом присаживается на пол и вытягивает ноги. Он бы так и просидел всю ночь, если бы не нужно было кормить собаку, если бы не было непреодолимого желания принять прохладный душ и смыть с себя все комками грязи налипшие возмущения. — Как можно было… Какой идиот! Чон знал, что нужно разобраться с окнами прежде, чем оставлять Мину в полном одиночестве. Он знал, что ему необходимо быть на шаг впереди. Знал… Он все знал, но позволили себе расслабиться и понадеяться на то, что в таком ужасном состоянии, в котором девушка была оставлена в тот вечер, она не сможет даже с кровати подняться. И это было самой серьезной ошибкой. — Сука… Когда снова окажешься у меня, маленькая дрянь, — небрежно кидая куртку на диван, Чонгук шикает, — будь уверена, я сделаю все возможное, чтобы не было и дня, когда бы ты не жалела о том, что позволяла себе даже думать о побеге.