С первого взгляда

      Ему снилась башня над зелеными холмами Люрнии, полуразрушенная, открытая всем ветрам. Люди, стоявшие на ее вершине, выкрикивали его имя, пока крик не превратился в шепот, а шепот — в тишину. Из их пустых глазниц тек желтый огонь, и зеленые холмы то и дело окрашивались больным исступленным желтым.       Вайк проснулся — не рывком, как от кошмара, а словно от полудремы — еще путая выдуманное и настоящее. Лихорадочные видения, что раньше навещали его только в свете согревающих камней Хьетты, теперь приходили сами по себе и казались куда реальней. Может быть, они в самом деле были правдивы. Может, так видел мир Шабрири: через десятки чужих глаз, в которых жило Пламя.       — Возьми, лорд Вайк. Это уймет боль.       Наверное, в его глазах тоже поселились желтые отблески; ни слезы, ни холодный ветер не мог унять гнетущий жар где-то внутри. Он не стал спрашивать, откуда Хьетта знала, что его преследует боль.       — Почему ты не спишь? — Вайк принял из ее рук горсть ягод. Он узнал их даже в полутьме закутка полуразрушенного святилища, где они остановились на ночлег — пусть даже в Фарум Азуле никогда не бывало ночи. Ягоды Йелоу росли только в землях, зараженных Яростным Пламенем, поэтому единственными, кто снабжал целителей ценным лекарством, были торговцы-кочевники.       — Мне не по себе здесь, в городе зверолюдов. Мне снятся жуткие кошмары.       — Из-за Пламени? — прямо спросил Вайк. Хьетта чуть качнула головой.       — Нет. Мне снится звериный народ, убивающий всех, кто попадется им по пути. — Она передернула плечами. — Может быть, магия этого города так влияет на меня.       Они позаботились о том, чтобы в святилище не осталось ни одного зверолюда, прежде чем остановиться здесь на привал. Даром что те были огромными, выше взрослого мужчины, и носили свои тяжелые мечи из цельного куска стали — Вайк уже успел понять, что ничто из этого не мешает им красться тихо, как кошки, и с кошачьей же ловкостью уворачиваться от его копья. Хьетте пришлось сотворить немало целительных чар после первой встречи с местными обитателями.       — Почему ты пошла за Пламенем?       Хьетта тихо засмеялась.       — Наверное, ты хочешь услышать не тот ответ, который первым приходит на ум, лорд Вайк?       Вайк бросил короткий взгляд на Шабрири. Тот спал — хотя, может, и нет; с повязкой, скрывающей его глаза, трудно было сказать наверняка, но их голоса едва ли ему мешали.       — Тот мы уже слышали, — усмехнулся Вайк. — И всё же, чтобы пожертвовать собственной жизнью ради пары слов, нужна веская причина, леди Хьетта. Какие слова могут убедить тех, кто остался глух к крику Шабрири?       Хьетта ответила не сразу. Опустив голову, она рассеянно перебирала в пальцах мелкие едва заметно светящиеся камешки — таких светляков в Фарум Азуле можно было собрать полную горсть в любой груде обломков.       — Девы-служанки должны вести Погасших по пути благодати, — наконец сказала она, — но меня саму пришлось вести другим. Это стоило многого… не мне, нет; тем, кто приносил мне виноград, тем, кому пришлось вырваться из подземных катакомб, чтобы найти меня. Разве Шабрири, так долго ходивший по Междуземью, не сумел бы найти нужные слова, если бы только захотел? Ему не нужны слова. Может быть, я тоже не нужна теперь, когда ты на свободе, лорд Вайк. Но я хочу понять. Если ты благословишь меня Пламенем, я смогу заглянуть в его волю так глубоко, как ты не сумеешь до тех пор, пока не станешь лордом Элден. Я увижу истину, которая пытается быть высказанной со времен задолго до того, как кому-то выкололи глаза за клевету; и я смогу сказать ее, лорд Вайк, я смогу найти для нее слова. Пусть даже их услышишь только ты — разве их истинность от этого поблекнет?       — И эта истина стоит того, чтобы отдать за нее жизнь?       — Конечно, — с легким удивлением ответила Хьетта. — Ты собираешься сжечь мир, разве не так? Чего вообще стоит моя жизнь, если Пламя заберет ее в любом случае?       Вайк вздохнул и отвел взгляд, моргая в темноту. Ягоды Йелоу начинали действовать; он почти уже не ощущал боли, но лихорадочный дурман овладевал им снова.       — Я спустился за Яростным Пламенем, чтобы спасти жизнь девы-служанки, что должна была сгореть вместо меня, — негромко сказал он. — А когда вышел на поверхность из тех подземелий, то спросил себя, готов ли я отдать жизни всех тех, кто мне дорог, и свою собственную, чтобы мир поглотило Пламя. Кем бы я ни был сейчас, когда-то я был рыцарем, леди Хьетта; я носил титул правителя, у меня было могущество и власть, а с любым могуществом и любой властью приходит ответственность. И я не смог… глядя в лицо Пламени… я не смог представить, что откажу ему. Что выйду из катакомб, прячущих величайшие преступления — неважно, какого Порядка и какого народа — и заставлю себя забыть о них.       — Что услышишь крик Шабрири, и тебе будет все равно.       Светящиеся камешки высыпались из ладони Хьетты и замерли, так и не достигнув пола. Магия Фарум Азулы не знала порядков и законов.       — Да. Однажды… я думаю, однажды Пламя сожжет во мне всё, что сочтет лишним, и я больше не вспомню, кого любил и кого пытался уберечь. В этом есть некоторое милосердие.       Лекари давали ягоды Йелоу тем, кого невозможно было уже спасти, — больным и раненым, страдающим от невыносимой боли. Последние свои дни те проводили в полубезумном беспамятстве, но уже без прежних мучений.       — Когда мы еще только искали тюрьму, где ты был заперт, я спросила Шабрири — неужели мир и вправду нельзя исправить никак иначе. — Хьетта поднялась на ноги, стараясь двигаться тише. — Лорд Вайк, пожалуйста, отведи меня к окну.       Вайк послушался. Окном служил пролом в стене за углом — сквозь него пробивались лучи неизменного дневного света, пусть и тусклого из-за грозовых туч.       — И он ответил «пусть хаос поглотит мир»?       — Он ответил, что не знает. Здесь, наверное, очень красиво… может, ты мог бы рассказать мне, что видно из этого окна, лорд Вайк, если ты все равно не спишь?       Мир заливало желтым, как люрнийские холмы из его сна. Вайк моргнул и потер глаза рукой.       — Представь вихрь ветра такой силы, что способен сломить каменную скалу. И представь драконов, чьи крылья крепче каменной скалы. На изнанке крыльев их чешуя блестит, будто золото, и искрится алым, когда они призывают магию штормов…       — Твой голос, лорд Вайк, — Хьетта повернулась, чуть хмурясь. — Ягоды Йелоу?       Ветра Фарум Азулы шептали голосами одержимых и сливались в один. Вайк повернул голову; Шабрири все так же спал, завернувшись в свой плащ.       — Четыре крыла. Когда дракон взмахивает ими, чтобы оторваться от земли, порыв ветра сбивает с ног рыцаря в полном доспехе. Хаос скоро поглотит мир, леди Хьетта; если ты хочешь послушать про Фарум Азулу, позволь мне рассказать о ней до того, как всё обратится в пепел.       — Ты думаешь, она обратится в пепел? Она ведь заперта в ином времени. Даже законы Порядка не властны над ней до конца.       Сквозь повязку спящего не пробивалось мучительное желтое пламя, не текло по каменному полу, как янтарная кровь; это было лишь наваждением — должно было быть лишь наваждением. Вайк отвернулся к бушующему за каменным разломом шторму и ответил искренне:       — Не знаю.

***

      Дракон — один из Древних — не пропустил их. Ему не были интересны люди, судьба Горна и Смерть Предначертанная; только когда Вайк назвал себя, он сложил крылья для разговора. В его голосе звучало отстраненное любопытство, когда он смотрел на рыцаря, когда-то прозванного Драконьим копьём; безумие заберет тебя, сказал дракон, в этом сражении ты не одержишь победу. Ты заплатил слишком большую цену за силу, которую взял себе; но я буду рад испытать ее.       Что еще им оставалось, тем из Древних, кто предпочел вечно кружиться в одном и том же нескончаемом шторме?.. Здешние драконы не спускались в Междуземье, подчиняющееся слишком многим законам. Ланссеакс и немногие из тех, кто остался в землях людей после войны, бросили вызов Золотому порядку и его правилам мироздания; другие вернулись сюда, в Фарум Азулу, застывшую в безвременье, как комар в янтаре. Должно быть, мир вне грозового вихря был для этого Древнего как старый и давно позабытый сон, достойный разве что мимолетного любопытства.       Когда бой окончился, Вайк удержал копье от смертельного удара — а Шабрири нет. Он сражался, как сражаются охотники на драконов; он знал их повадки, знал уязвимые места, не защищенные чешуей. Вайк только усмехнулся: какова ирония; его, рыцаря Ланссеакс и друга драконов, вел к трону Элден дух в теле мертвого охотника за драконьим причастием. Но они делили одно Пламя, и все остальное становилось неважным.       Лабиринт Фарум Азулы заставил их возвращаться по уже пройденному пути в который раз; дороги по руинам древнего города то и дело обрывались пропастью, которую было не перепрыгнуть. Идти через гробницы зверолюдов Вайк не хотел до последнего: живых зверолюдов там было немногим меньше, чем мертвых, и этот путь мог очень быстро и преждевременно завершиться.       — Леди Хьетта…       Ему стоило в самом деле уже привыкнуть к тому, что слепая дева-служанка ничего не боялась. Хьетта, сидящая на самом краю раздробленного на осколки моста, повернула голову и беззаботно улыбнулась.       — Не тревожься за меня, лорд Вайк, я не упаду!       — Правду говорят, что ведомые Пламенем сплошь безумцы, — мрачно ответил ей Вайк, но возражать не стал. Какой бы свет ни дарил ей виноград Шабрири, Хьетта до сих пор не сорвалась в пропасть, а пройти без этого по Фарум Азуле хотя бы сотню шагов было непросто.       Отвернувшись, он вновь вгляделся в расколотую на несколько огромных плит площадь далеко впереди. На ней можно было различить фигурки зверолюдов — те собрались там, будто на молитву, и не спешили никуда уходить уже гораздо дольше, чем Вайк рассчитывал. Другого пути к драконьему храму он не знал, но вступать в бой с десятком зверолюдов разом было бессмысленно — те прикончили бы его раньше, чем он успел бы призвать хотя бы одну молнию.       Ах да. Его чары растворялись в воздухе, не достигая цели. Зверолюды были слишком далеко, но стоило подойти ближе, и те набросились бы на них всей толпой.       — О, лорд Вайк, но разве ты не один из нас, — мягко сказал Шабрири. Вайк оглянулся; он и не услышал, как посланник Пламени подошел к нему.       — Я тоже безумец, что послушал тебя. Может, твои всевидящие глаза найдут путь, где нас не перережут зверолюды?       Пламя, горящее внутри, лишало его покоя. Он привык сражаться один, но даже с клинком Шабрири он не решился бы выйти против дюжины.       Шабрири подошел ближе к кромке моста; ветер нещадно трепал его старый плащ. Вайк взглянул на вихрь, бессильно пытавшийся проглотить крупные обломки зданий — пока что ветер кружил лишь мелкие камни и пыль, но упорства ему было не занимать. Вполне могло статься, что однажды Фарум Азуле все же суждено рухнуть полностью. Краем глаза он поймал рыжий отблеск, сморгнул и…       Он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как два ярких луча прорезают всё пространство отсюда до площади далеко впереди. Пламя Шабрири перемахнуло пропасть, не заметив ее; лучи плетью хлестнули по зверолюдам, расплескав вокруг беспощадный желтый огонь. Вайк крепче стиснул копье, когда ветер швырнул в них вой десятка нечеловеческих глоток; Пламя уже исчезло, растаяло без следа…       Зверолюды бросились прочь — кто быстрее, кто медленнее. Приручившие огонь целую вечность назад, сейчас они бежали от него в таком же бешеном страхе, как бегут от факела дикие звери. Один темный силуэт неподвижно скорчился на каменных плитах: взгляд посланника Пламени зацепил его первым.       Шабрири не отнимал от глаз ладоней.       Вайк вдохнул разом потеплевший, иссушенный воздух, и мерно выдохнул.       — Я видел, как нечто похожее делали безумные кочевники, — хрипло прошептал он. — Но когда Пламя вырывалось из них, то расплескивалось повсюду вокруг, и те люди кричали так, словно оно сжигало им глаза.       — Пламя трудно упорядочить, — сказал Шабрири. — Чтобы заставить его быть оружием, как заставляют сталь быть клинком, нужна воля, способная выдержать соприкосновение с волей самого Пламени. Носить его в человеческом теле нелегко.       Вайк видел, что оставалось от этих тел. Угли, мерцающие янтарем.       — Для тебя у Пламени особые правила? — спросил он, отвернувшись, чтобы позволить Шабрири повязать обратно ленту.       — Это тело испытывает боль, как любое другое. Я не могу обратиться Пламенем и выжечь Фарум Азулу до последнего камня — сосуд, в котором я нахожусь, подобная сила уничтожит гораздо быстрее.       Он подошел ближе, и Вайк повернул голову. Желтые всполохи вновь скрылись за серой полосой повязки, почти невидимой под касой.       — Ты назвался воплощением хаоса. Впервые я слышу, чтобы у хаоса была воля; не говоря уже о том, что она способна установить порядок, — заметил Вайк.       Хьетта ошиблась. Шабрири помнил себя. Должен был помнить — иначе он был бы всего лишь воющим безумцем, вроде тех, кого Пламя забрало до конца.       — Ты поймешь, мой лорд Вайк, — произнес Шабрири после долгой паузы. — Однажды. Яростное Пламя все сжигает дотла и все сплавляет воедино, но чтобы позволить голосу отчаявшихся звучать, Шабрири должен оставаться всего лишь собой — хотя бы отчасти.       — И каково это? — не смог удержаться от мрачной усмешки Вайк. Достойная Междуземья ирония; Пламя стирало все порядки и границы, но его посланник не мог разделить до конца его единство.       — Пока тебе нужна моя помощь, Шабрири будет отвечать тебе, лорд Вайк. Но когда лорд Яростного Пламени обратит в прах Кольцо Элден, наши имена смешаются воедино, как и пепел тел, и огонь духа.       Не будет больше границ и различий, шепнул ветер. Не будет больше лордов и слуг, палачей и осужденных; не будет героев и не будет преступников, останется лишь Пламя, а затем — лишь пепел, а затем…       Звезды когда-то рождались из пыли; так говорил ему посланник в их первую встречу. Когда не было ничего, кроме тысяч тысяч песчинок раскаленного света, свет тянулся к свету и становился чем-то большим, чем был. Шабрири знал о магии мироздания; возможно, он был — теперь — магией мироздания, он знал ее тайны, но Вайк был только рыцарем.       Порыв холодного ветра отрезвил его на мгновение, вырвал из порожденных огнем видений. Зажмурившись на миг — глаза жгло изнутри — Вайк повернулся и окликнул Хьетту. Пора было идти, пока зверолюды не побороли страх перед неведомым желтым пламенем.       Храм, единственный, что мог таить в себе Смерть Предначертанную, был уже совсем близко.

***

      Когда вихри расступались, можно было разглядеть его среди белых башен. Святилище древней веры походило на гладиаторскую арену издалека; на многоэтажный колизей, чудом оставшийся целым вопреки нескончаемым штормам. К нему вел всего один мост.       И Вайк пытался найти дорогу на этот мост уже в четвертый раз. Дважды им пришлось возвращаться, когда путь привел к непреодолимой пропасти, и еще раз — когда зачарованный подъемник отказался двигаться, заперев их на одном ярусе города. О петлях, которыми водил их лабиринт Фарум Азулы, Вайк не хотел даже думать.       У Хьетты кончились ягоды Йелоу, и ничто больше не могло унять огненную дрянь, выжигающую ему глаза изнутри. Он всё ещё мог видеть — так же остро, как и прежде, но боль заставляла его вслушиваться в Пламя, ища спасения; в лихорадочном шепоте голосов, в дурманящем рассудок первородном гневе боль теряла силу. Отделять себя от него становилось трудней. Вайку иногда казалось: однажды он забудет, зачем боролся с Пламенем, пытаясь удержать право на собственную волю и разум, и тогда божественная ярость перемелет его в искрящийся янтарем пепел, оставив лишь то, что сочтет нужным.       Ему просто нужно было дойти — до Маликета, до Древа, до Кольца Элден. Славно было бы, если бы Маликет к этому дню уже умер от старости — если, конечно, древняя тварь вообще могла умереть. Вайк очень на это надеялся.       Когда им попался первый мертвый зверолюд, он поначалу подумал — проклятый лабиринт вновь водит их кругами, они напрочь заблудились между обломков городских ярусов. Но за первым мертвым зверолюдом был второй, а следом и третий, и тогда Вайк насторожился всерьез. Он привык к здешним воинам, подстерегающим их в коридорах и на крошечных обломках над пропастью — с ними могло справиться как и простое оружие, так и магия; но эти зверолюды были убиты…       Он не знал. Он не знал такой магии.       — Они словно иссушены изнутри, — прошептала Хьетта. Она склонилась над одним из тел; ее пальцы скользили по густой шерсти мертвого зверолюда. Вайк не назвал бы его «иссушенным»: воин выглядел здоровым и сильным, только… мертвым. Поднявшись, дева-служанка сотворила защитные чары, хотя Вайк не был уверен, что они помогут. — Это запретная магия, лорд Вайк… глаза Шабрири видели ее в Междуземье, в предгорьях Гелмира. Кто-то принес в этот город ересь.       Райкард. Пламя его забери.       Ересь Райкарда не признавал ни один орден и ни один народ. В своё время Вайк не решился бросить ему вызов — слишком могущественным тот стал, заключив союз со змеиным богом. Впрочем, едва ли в Фарум Азулу пришел сам лорд Райкард; скорее всего, один из его слуг, а слуги — в отличие от полубогов — были смертны.       Вайк вышел из коридоров лабиринта под полное серых ветров небо, взглянул на человека, разглядывающего храм впереди, на его украшенный звериными ликами доспех, на его оружие — и остановился, так и не подняв копье. Услышав его шаги, воин обернулся и снял шлем. Его лицо ничуть не изменилось за вечность, минувшую в снежной тюрьме.       — Так, значит, это все-таки был ты, — сказал Бернал, рыцарь Круглого стола, один из первых Погасших, предатель и еретик. — Долго же ты шёл, лорд Вайк.