Курить вредно

      По приходу домой Сону и не думает снимать с себя толстовку старшего, он прям с улицы, даже не удосужившись скинуть пыльные кроссовки, плюхается на кровать, укутываясь носом в воротник еще сильнее. От кофты пахнет детским мылом и немного цитрусами, запах приятный, Сону думает, что если бы была его воля, то вся его небольшая комнатка была бы залита этим запахом.       И совсем не потому что это был запах красивого старшекурсника, который одной своей улыбкой заставлял небольшой мирок Кима совершать кувырки туда обратно.       Он совсем забывает о том, что обещал Сонхуну отписаться, когда придет домой, про настойчиво звонящих друзей он тоже забывает, уплывая мыслями куда-то далеко и не туда. Глаза сами закрываются, и впервые за эти кошмарные несколько недель блондин моментально проваливается в спокойный сон.       Наутро он обнаруживает двадцать три звонка от Чонвона, четырнадцать от Нишимуры, созданный общий чат со старшими хенами, где его отметили тоже около десяти раз точно, явно не с добрыми намереньями. Сонхун отправил ему всего одно смс с обещанием надрать младшему уши за то, что заставил беспокоиться. Сону думает, что никогда их вместе всех знакомить не будет. Он все-таки переодевается в домашнюю одежду, а кофту старшего аккуратно складывает на пуфик у двери.       Чуть позже Сону перезванивает по видео-связи Чонвону с четким осознанием того, что сейчас он будет выслушивать причитания лучшего друга на протяжении получаса, а если рядом еще и Чонсон, то еще больше. У Сону сейчас настроение вполне хорошее, так что позавтракать под ругательства Яна он не против. Блондин параллельно заваривает чай, что ему заботливо вчера собрал Сонхун. Упаковка шоколадки на дне пакета почему-то приятно греет душу, сердце и вновь поплывший от воспоминаний о вчерашнем вечере рассудок.       Пока уже Чонсон расписывал в красках как его любимый Чонвон-и вчера распереживался за негодяя Кима, что чуть не стал обзванивать все морги в Сеуле (Чонвон ему охотно поддакивал где-то на заднем фоне), в дверь настойчиво начали трезвонить. Сону никого не ждал, не звал, значит открывать дверь ему совсем необязательно.       - Кто к тебе так настойчиво ломится? – Чонсон выгибает бровь по ту сторону экрана и случайно роняет Чонвонов телефон себе на ноги от резкой вибрации.       - Без понятия, на самом деле, - Сону опускает шторку и видит еще плюс одно сообщение от фигуриста, в нем он снова обещает надрать уши мелкому засранцу, только теперь за игнорирование его персоны по ту сторону двери, - Хен, подожди пять минут, я сейчас дверь открою.       Блондин с места подрывается и несется к входной двери, матеря про себя вселенную, которая наделила Пака умением разговаривать и приходить так не вовремя. Он распахивает дверь, чуть не ударяя старшего по лбу, и быстро извиняется за ожидание.       Чонсон по ту сторону экрану успел перебраться в объятия Яна и с наслаждением слушал перепалку Сону с каким-то неизвестным ему человеком. Занятие забавное, он ничего сказать не может:       - Ты не написал мне вчера, я, между прочим, переживал. Ты утащил мою любимую толстовку. А может тебя б украли по пути домой, знаешь, как грустно будет, если она пропадет, - неизвестный голос пытался видимо быть грозным, но в его интонации Пак все равно слышал нотки смеха.       - Ты хочешь сказать, что не обо мне беспокоился, а о кофтенке своей? – Сону запищал как мышка и послышался стук удара обо что-то мягкое и протяжное «Ау».       Сону шлепает на кухню, злобно сопя на старшего хена, а тот продолжал тихонько и противно гыгыкать. И умудрился же Сону впервые в жизни втюриться, да еще и в этого несносного фигуриста. Ким от этой мысли дергается и застывает в проходе. Она словно гром среди ясного неба выбивает его из состояния равновесия, буквально бросая юношу с многокилометровой высоты вниз, чтоб он разбился, а потом снова собрался через многочисленные думы. Кажется он действительно за такое короткое время смог влюбиться. Сону разворачивается к Сонхуну, что уже уселся на противоположный стул, и снова начинает бессовестно разглядывать его худощавую фигуру.       Сону вновь открывает для себя осознание того, что Пак красив до дрожи в коленях. Он будто самый успешный образец мужчины, которого Бог создавал по подобию своему. Даже если Пак Сонхун и был задуман подобием Бога, то тот явно проебался – фигурист превосходил его во всем. Сону, конечно, Бога не видел, но Сонхуна перед собой разглядеть вполне мог.       Поразительный.       Чонсон в трубке громко кашляет, привлекая внимание младшего, который уже успел позабыть о том, что он вообще-то разговаривал с друзьями.       - Сону-я, я так понимаю у тебя гости, так что давай до встречи, - Чонсон подмигивает ошалевшему Киму, который никак не отойдет от внезапно открывшейся ему истины, и скидывает звонок.       Блондин аккуратно присаживается на свой стул, не отрывая взгляд от старшего, что уже откуда-то выудил кружку. Своими до безобразия красивыми руками он аккуратно придерживал чайник и заливал кипятком чайный пакетик, который бессовестно стащил из подаренного пакета. Он ставит его обратно на подставку, а после оборачивается к младшему и отзеркаливает его позу.       - Ты что так смотришь? Влюбился что ли? – Сонхун снова улыбается, а Сону хочет с ним согласиться прямо здесь и сейчас, но «похоже на то» остается не озвученным.       Вообще чувство влюбленности он испытывал не так часто и обычно оно проходило за пару дней и такого спектра эмоций, как в этот раз, Ким никогда не чувствовал. Обычно, чувствуя в своей душе смятение, что пульс учащается, дыхание спирает, и прочие вот эти все признаки влюбленности, Сону старался максимально отдалиться и забыться в рисовании или учебе. Это работало всегда, как по часам, пару дней и он приходил в обычное состояние.       Отношения Сону никогда не интересовали.       А отношения с Пак Сонхуном почему-то очень даже.       Нет. Нет. Нет. Нет. Только этого ему сейчас не хватало, лучше б получил заражение крови от осколков, чем влюбился в человека, которого знает от силы три дня. Сону часто-часто моргает и пытается придумать, что ему делать, как избавиться от чувств, что сейчас ни к селу, ни к городу. Сбежать в рисование у него не выйдет больше, от него его воротит еще сильнее.       - Эй, я пошутил, что ты напрягся так?       - А? нет, ничего, я просто не проснулся еще, - Сону делает вид, что хочет спать и трет лисьи глазки до звездочек, - Ты пришел забрать толстовку?       Пак шумно сглатывает горячий напиток, ставит слишком как-то громко кружку на стол (или блондину просто так кажется), а после выдает:       - На самом деле я просто переживал, дошел ты или нет, а на смс ты не отвечал, поэтому я пришел сюда, - сердце Сону замирает, - Спросил у консьержа на входе где ты живешь, и эта прелестная женщина мне все рассказала.       Ким снова трет глаза и зевает, он коротко кивает и скрывается в своей комнате, а потом снова появляется на пороге кухни. Он протягивает старшему его вещь и извиняется за то, что не ответил. Ему действительно совестно – заставил малознакомого человека переживать за него, совсем совести нет.       Чуть позже Пак прощается, снова обнимая младшего, правда чуть дольше, чем до этого и чуть крепче. Или Сону снова это надумал своим влюбленным мозгом. Он уверен, что сейчас любое неосторожное действие старшего будет для него сигналом, что тот тоже к нему не равнодушен. Ким закрывает дверь в квартиру и сползает по стенке.       Что ему делать?       Сону планирует бегать от чувств так долго, пока они сами не пройдут, а если этого не случится, то там уже по ходу решит. Отношения совсем в его планы не входят, даже если ему и хочется узнать, что значит любить и быть любимым.       Он вспоминает первые отношения Чонвона - в старшей школе он встречался со своим одноклассником, который очень сильно залез тому в душу, а после разорвал в клочья своим: «Я просто сделал это на спор».       Тогда младший долго отходил, замкнулся в себе и не разговаривал ни с кем вообще, а Сону вечно пропадал где-то на подготовительных курсах. Он очень корит себя за то, что рядом его в тот момент с ним не было. Рассчитывать поэтому на Чонвона в этой ситуации он права не имел, он в принципе такого светлого человека не заслужил.       И все-таки, что ему делать?