Отныне и во веки веков...

—Билл, ты мне лгал! Куда на самом деле ведет портал?

×××

Стенфорд просыпается в холодном поту. Почему он снова согласился уснуть? Лампа на столе ярко горела, заставляя сощурить глаза. Прошло уже больше недели, и он снова вспомнил день запуска портала. Он снова вспомнил, и что-то больно чиркнуло по мягкой слизистой сердца, заставляя скрючиться, спрятаться под теплое одеяло, обняв себя за колени, и не выходить. Никогда снова. Теперь любое воспоминание скребло по душе, вонзая коготки в нежную кожу, улыбаясь невинно, будто все случайность, будто ничего не произошло. Тянуще и болезненно. Нужно отвлечься. Форд откидывает теплое покрывало, встречаясь полуголым телом с холодом помещения. Он забыл закрыть окно. Ну и пусть. Быстрее проснется. Мужчина со злобой и через чур громким скрипом сдергивает стул с места и валится на него. Перед ним закрытый дневник, и его искренне не хочется открывать. Почему? Он же вовремя опомнился, вовремя вырвался и сжег все мосты что выстраивал так долго и старательно. Он смог. Точно смог. Сейчас нужно просто погрузиться во что-то кроме Сайфера, что занимал все последние страницы во что-то достаточно увлекательное и достаточно сложное. Шестипалые ладони открывают дневник сразу с конца, чтобы точно не попасть на отвратительные и болезненные страницы. Когда-нибудь он вырвет их. Когда-нибудь, когда сможет хотя бы просто смотреть на них. Хотя смотреть "просто" он уже врядли сможет. Нужна работа.

×××

Прошел час, сон уже сошел на нет, будто его и в помине не было. В помине не было и ни единой полезной записи. Только корявый заголовок, совершенно нечитаемый, если не знать, что именно ты писал. Форд уже не знал. Ниже шли всего пара строк. Их он по памяти переписывал из прошлых наблюдений, записанных в блокноте. Рядом красовалась стертая до уровня салфетки бумага и катышки от ластика с пятнами размазанных набросков. След от карандаша, который Форд пару раз ломал, потому что вдавливал в бумагу со всей силой, въелся в волокна, и теперь не оттерся бы даже при желании и хорошем ластике. Ластика хорошего не было, желания тоже. Сгорбленную фигуру очерчивала рассветная розовизна. 4:30. Позади проползает еле-различимая тень. Чужие руки обвивают поясницу. Закатывая футболку и накинутую поверх безрукавку, они ползут по животу. Целуют ребра холодными подушечками пальцев. К виску примыкают ледяные губы. И Стенфорд тает. Тело расплывается, мякнет, скатываясь ниже по спинке стула. А руки трогают. Одна ползет выше, холодными ожогами касаясь соска, вторая без промедлений ласково тянется к ширинке. Все медленно, плавно и тякуче. Пальцы расправляются со штанами и сразу ползут в трусы. С губ срывается хриплое мычание. Сил противиться нет. Дыхание замирает. Он весь поалевший, с некрасиво и варварски приподнятой футболкой и спущенными штанами, распластался по сидению, без зазрения совести позволяя демонстрировать побагровевшие приподнятые соски и вставший член. Чужие руки бегают по его телу. Сзади слышится нежная улыбка. —Ты у меня такой красивый... И один палец мельком касается головки члена, отчего орган еще пару секунд покачивается и дрожит. Форд распущенно стонет, запрокидывая голову, демонстрируя кадык и касаясь лбом чужой переносицы. Золотые пряди падают ему на глаза, он покорно их закрывает, снова выдыхая протяжное "ммм". Руки щекочут, скользят и ласкают. Подушечки пальцев обеих кистей усиленно и размеренно массируют соски, оставляя член без внимания и заставляя человека еще больше раскраснеться. —Боже, мой милый, я хочу прямо сейчас искусать твою прекрасную грудь и вылизать соски, навалившись на тебя всем телом, чтобы ты еще сильнее стонал и горел от стыда. В подтверждение тому руки обхватывают грудь и начинают мять, наслаждаясь возбужденными вздохами. И обладатель этих самых рук невероятно доволен найденной эрогенной зоне. —Ты же хочешь, чтоб я вышел из-за твоей спины, уселся тебе на бедра и вжал с силой в стул, сминая губами твои мягонькие сосочки. Чтобы твой член потирался о мои брюки, пока я ерзаю у тебя на коленях? Хочешь же, милый мой человек? Стенфорд сглатывает и несколько раз кивает, уже прдеставив его на собственных коленях, жарко сжимающим его бедра своими. Он расслабляет поясницу, та съезжает на край стула. Половой орган снова раскачивается, ноги развратно раздвигаются в стороны, заставляя ткань натянуться на бедрах. В такт ласкам сосков мужчина двигает тазом, ерзая от возбуждения и алея, чувствуя, как капля спермы медленно стекает на брюки. Все ощущения резко пропадают, а затем возобновляются, когда на бедра ложатся две холодные ладони. Они трутся о ноги и поднимаются выше, обвивая тело. Прикосновения становятся чуть теплее. Он приобнимает мужчину, утыкаясь лбом в грудь, ластится, стоя на коленях. Пальцы очерчивают позвонки.  А потом он стекает ниже, мельком касаясь мокрым и хлодным носом головки члена, примыкает к нему губами. Они тоже ледяные и влажные. Не опускаясь дальше головки, он просто целует и редко лижет орган. Все что видит Стенфорд–блондинистая макушка, изредка покачивающаяся в стороны. Они еще ни разу не посмотрели друг другу в глаза. А тусклый рассветный отблеск падает на золотистые волосы. Он льется по острым плечам и ладоням. Хорошо и приятно. И хочется не двигаться, оставшись в таком положении навечно. Хочется снова с ним. Когда мужчина кончает на тонкую бледную шею, руки снова поднимаются выше по пояснице, подтягивая за собой их обладателя. Он снова его обнимает, наконец поднимая голову. Самые страшные, самые красивые, самые ненастоящие, самые божественный и дьявольские глаза устремляются на Стенфорда. Золото претекает по их радужке, острые зрачки смотрят в душу. —Мы можем поговорить..? Все меркнет, звук перекатывается эхом по пространству или всего лишь в голове человека?.

×××

Стенфорд просыпается в холодном поту. Почему он снова согласился уснуть? Он мигом направляется в душ и спустя минут двадцать выскальзывает на крыльцо. Дерево тихо поскрипывает под совершенно голыми ногами, на теле один лишь халат. В стеклах запотевших от смены температур очков отражается рассветное солнце. Оно ласкает бревенчатые стены, утренний холод лижет голые лодыжки и слегка намокшие волосы на затылке. Какой же он идиот. На глаза наворачиваются слезы от обиды и злобы. Отвращение медленно затягивает мужчину на дно. Хочется скулить и ломать все вокруг себя, до разбитых в кровь костяшек, до головной боли от нескончаемых слез, до руин. Сердце гложет болью от воспоминаний недавнего сноведения, в нереальности которого Стенфорд уверен не был, ведь проснувшись он четко увидел–время перекатило за пять часов утра. Это не было доказательством, но к горлу подступала паника и тошнота, и что-то очень глубоко надеялось, что это был сон. На ровне с обратными надеждами. Он сглотнул. Все медленно превращалось в ад, в независимости от того, отключал ли Форд портал или же нет. Все медленно становилось мерзким, невыносимым и жутко пугающим. Все горело обидой и стыдом. Все пропахло ненавистью и алкоголем, который Стенфорд с горя налил в железную обшарпанную кружку и сейчас томно пил, не замечая ни горечи в горле, ни обмерзших пальцев, ни застланных туманом очков. Все медленно рушилось, и Форд был готов разрушиться вместе со всем прямо сейчас. На крыльце собственноручно выстроенного храма для собственноручно вызванного одноглазого Бога. И так прошло не меньше пары часов, пока мужчина не ввалился в хижину, весь замерзший и пьяный до ноющей головной боли и маршей в ушах. Взгляд упал на раскрытый дневник, и конечности похолодели от осознания. Это был не сон. Точно не сон, потому что стертая до дыр последняя страница была и неприятно мазолила глаза одним своим существованием. Верить не хотелось, думать не хотелось, слышать, видеть и пробовать на вкус тоже. Все хотелось мигом отключить, вырвать из розетки, щелкнуть по клавише, чтобы стало хоть чут-чуть проще. Финальный аккорд. Заправляя кровать, он обнаруживает ярко-желтый отклеившийся стикер. "Мы можем поговорить..?" Он машинально отклеивает еще один желтый листочек и чиркает первой попавшейся ручкой твердое и краткое: "Нет." Теперь точно нет.