Часть 2
18 мая 2022 г., 16:00
Он совсем не думал, что их встреча пройдёт так.
Стид вообразил себе массу возможных сценариев. Эд преследует его со шпагой наперевес; Эд даёт ему шанс объясниться; Эд отсылает его («Это всё ещё может случиться», — напоминает ему уродливый внутренний голос, который он предпочитает игнорировать); Эд принимает его с распростёртыми объятиями; Эд прощает его через две минуты, и Стид бросается к нему в объятия, Эд ловит его, а затем они целуются перед всей командой, чтобы Эд знал, как много он для него значит; Эд метает в него нож, когда он взбирается обратно на корабль с оптимистичным «дорогой, я дома» — это рассмешило бы Эда, тот бы улыбнулся, Стид уверен! И, возможно, у них был бы шанс сесть и поговорить. Даже если бы Эд бросил его на гауптвахту, шанс всё равно бы был.
Но ничто не могло подготовить его к такому повороту событий.
Стид стиснул зубы от измождённого вида лица Эда вкупе с жуткими синяками от бессонницы, которые не могло скрыть никакое количество краски, и непослушных, неопрятных и неухоженных волос. Время от времени он деликатно смачивает в холодной воде повязку на лоб и убирает прилипшие от пота пряди с его лица. Очень часто Эд бормочет что-то во сне, а его глаза беспокойно двигаются под закрытыми веками, наблюдая какое-то далёкое тревожное видение. Стид крепко держит Эда за руку, надеясь одолжить ему свою собственную силу, чтобы тот мог пережить развернувшийся в разуме жуткий шторм.
Даже сейчас, потный, потрёпанный и разбившийся о скалы, Эд всё ещё самый красивый мужчина, которого Стид когда-либо видел.
А ещё была кровь. Так много крови, что это чудо, что Эд не умер от кровопотери, когда Таракан наконец зашил его. Стид не переставал держать его руку в отчаянной хватке, отказываясь отпускать, даже когда собственные руки дрожали от страха. С его губ срывались слова ободрения и сладкие пустяки до самого конца операции, пока Таракан не объявил, что Эда наконец-то можно переместить со стола на кровать. И теперь им оставалось только... ждать.
Стид до сих пор не может поверить, что его руки не тряслись, когда он переносил Эда.
Теперь Эд лежит там, где раньше была кровать. Лишённая матраса, одеяла и подушек, это была обычная жёсткая деревянная скамья, которую Стиду пришлось снабжать одеялами и подушками с собственного корабля, чтобы снова сделать этот уголок мягким для Эда, насколько это было возможно. Остальная часть каюты абсолютно пуста, за исключением одного стола, покрытого зарубками от ножа. Повсюду разбросаны пустые бутылки — Стиду потребовалось некоторое время, чтобы убрать их все, в том числе и разбитое стекло. Ему нужно было чем-то занять себя между сменой повязок Эда, оценкой его состояния и ожиданием, когда тот очнётся.
Теперь он сидит на полу в изножье кровати, положив голову на её деревянную раму, и даже не думает покидать свой пост.
Прошло два дня, а лихорадка Эда ещё не спала.
***
На палубе все были заняты ремонтом и празднованием воссоединения. Джим прыгает в объятия Олу, забыв обо всей суматохе вокруг них. Только когда Иззи снова объявляется с криком о чёртовом Стиде Боннете, Джим неохотно отрывается от Олу, чтобы заткнуть Иззи, приставив нож к его горлу и пригрозив, что, если он, нахуй, не успокоится сам, его успокоят они. Иззи неохотно прислушался. В отсутствие капитанов и де-факто первого помощника, освобождённого от обязанностей, ответственность за управление кораблём легла на плечи первого помощника Олу. Но под сердитым взглядом Джима команда единогласно решает, что это может подождать, и громко пытается создать иллюзию деятельности, пока те ведут Олу в уединение своей каюты. — Мы просто будем... чинить вещи на палубе. — Да, а я хочу устроить пытки паре заложников. — Где молоток, я прибью что-нибудь к дереву. — Что именно? — Не знаю... просто... что-нибудь. — Итак, чем вы тут занимались? — спрашивает Крошка Джон. — Практически ничем на самом деле. Устроили несколько набегов и грабежей. — Французик бренчит на своём инструменте, наблюдая, как Фэнг и Айвен весело здороваются с командой, направляясь к оставшимся британским офицерам. — Набросал несколько незаконченных песен и немного занялся... — Он указывает на флаг, развевающийся высоко на мачте. — Шитьём, наверное. — Это сердце? Как любовь? — нараспев уточняет Швед. — Больше похоже на кровоточащее сердце, — прищурившись, отмечает Пит, — посмотрите на точки. Это кровь. — Ты проделал замечательную работу с красным цветом, — хвалит Джон, — очень впечатляет. — О, спасибо, приятель! — Французик сияет от комплимента, а затем пожимает плечами. — Не лучшая моя работа, но капитан хотел именно этого, у него было очень ясное видение результата, как будто он был одержим кошкой, — с содроганием объясняет он. — Боже, он такая королева драмы, — фыркает Люциус, закатывая глаза, — мне хочется злиться на него за то, что он чуть не убил меня, но мне просто грустно от всей этой истории. — Ну, он пытался убить нас, а из-за нашего неожиданного появления он получил ранение в живот... теперь мы квиты? — размышляет Таракан и, прислонившись к фальшборту, прослеживает взглядом расклеившихся британских офицеров: — Как думаете, он разрешит мне устроить пытки этим заключённым, если я вежливо попрошу? Люциус бросает взгляд на каюту капитана, из которой Стид не выходил уже два дня. — Я думаю, это зависит от того, выживет он или нет.***
Горло настолько пересохло, что похоже на грёбаную наждачную бумагу. Когда Эд приходит в себя, он ощущает только слабость. В следующую секунду приходит понимание, что воздух в каюте непривычно свеж и что он окутан знакомым запахом, который возвращается к нему только на границе между сном и явью. Шторы задёрнуты, отрезая прямые лучи палящего солнца и создавая тёплый рассеянный свет, от которого всё в помещении кажется живее. Вечная вонь алкоголя исчезла. Однако его рука придавлена под таинственным весом, и при ближайшем рассмотрении (просто повернув голову вбок) он понимает, что на полу подле его кровати спит человек, устроив голову на его руке. Стид. Стид выглядит мирным во сне, но черты его лица огрубели от жизни в море. Он одет в белую сорочку, подвязанную тёмно-зелёным куском ткани, и простые брюки. Между бровями залегла хмурая морщинка, и Эд чувствует импульсивную потребность её разгладить; его нос и щёки усеивает множество веснушек, а подбородок покрылся щетиной после долгих недель без бритья. Красивый, как всегда, тогда как Эд лежит здесь болезный и немощный. Стараясь не разбудить его (Эд боится, что что-то может нарушить этот момент: он хочет посмотреть, как Стид спит ещё немного... прежде чем им придётся обговорить то, что отравляет атмосферу между ними), Эд бесшумно тянется к воде, чтобы промочить пересохшее горло — только за тем, чтобы разбудить Стида визгом. Он не знал, что его раны всё ещё были такими чувствительными. — Что случилось? — Стид крепче сжимает руку Эда, притягивая её к своей груди, как будто собирается бороться с самой Смертью, если она придёт, чтобы забрать его. Эд наполовину верит, что так и будет. Глаза Стида замечают его и расширяются от надежды, облегчения... и чего-то ещё, что Эд боится назвать. — Ты очнулся! — Э... да, — отзывается Эд и неловко ёрзает, его ладонь надёжно зажата в руках Стида. — Можешь передать воду, пожалуйста? Стид с энтузиазмом кивает и помогает ему сесть. Крепкие ладони поддерживают голую спину, посылая мурашки по всей коже. Стид не отрывает от него взгляда, пока он пьёт воду, и даже предлагает ещё одну порцию, как будто ожидал, что ему понадобится больше. И как бы ни ненавистно было это признавать, Эду понадобилось больше. — Как ты себя чувствуешь? Осторожнее. — Стид останавливает себя на полпути от прикосновения к его торсу, когда тот морщится. — Не то твои внутренности вывалятся наружу. — Какого хрена ты здесь делаешь? — Эд стискивает зубы от боли. — В смысле? Я пришёл за тобой, — заявляет Стид, как будто это простая истина вселенной. — Эд, я люблю тебя. — Нет, не любишь. — Эд ненавидит то, как ломается его голос, и ему приходится сдерживаться, чтобы не сказать больше в страхе, что может расплакаться. Стид не должен снова увидеть, как он плачет. — Эд, дорогой, пожалуйста. — Стид укладывает его руку между ладонями и потирает умоляющие круги большим пальцем на её тыльной стороне. — Пожалуйста, позволь мне объяснить. — Дай угадаю, жена выгнала тебя, поэтому ты вернулся ко мне поджав хвост. Потому что старина Эд никогда не будет чьим-то первым выбором и, конечно же, не твоим. Он просто игрушка, с которой можно играть в пиратов и которую потом можно выбросить за ненадобностью. Слова Эда жалят, и Стид вздрагивает, явно поражённый. — Я знаю, что тебе больно, Эд. Но это просто неправда. Реакция Стида заставляет Эда смягчить свою резкость, и он неуверенно продолжает: — Нет? Тогда почему ты здесь? Разве ты не должен быть мёртв? — Эд украдкой бросает на него взгляд, продолжая: — Я думал, ты мёртв. — Что ж, это было всего лишь наебательство, — хихикает Стид. — Мэри помогла всё устроить. — Мэри. — Эд отворачивается и изучает горизонт в щелях между занавесками. Ему не нравится это чувство, эта уродливая ревность, как будто он имеет какое-то право её испытывать. — Как поживает твоя жена? Согласилась отпустить тебя снова в море на сколько... две недели? Три? Прежде чем ты вернёшься домой? Стид не отвечает, только медленно моргает, глядя на него. Эду больно: ему нельзя попадаться на приманку. — Что ж, полагаю, она счастлива, так как мы попрощались друг с другом, — терпеливо говорит Стид. — Я не думаю, что она хотела бы, чтобы я вернулся после своей безвозвратной кончины. Кроме того, у неё есть Даг. — Кто, чёрт возьми, такой Даг? — О, её преподаватель живописи и новообретённая любовь. Мы были очень несчастны в браке, я рад, что она нашла правильного человека. А Даг просто замечательный. Детям он тоже нравится. — Замечательный. Детям он тоже нравится. Но это не ответ на мой вопрос. — Какой именно? — Когда ты возвращаешься обратно? Молчание затягивается, а Эд не отрывает взгляда от горизонта, благодаря небеса за то, что не может расплакаться из-за обезвоживания. — ... Эд? — Мгм? — Он пытается выглядеть равнодушным, но его голос звучит слишком высоко. — Эд, посмотри на меня... — Стид нежно кладёт ладонь на его голень. — Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня, когда я скажу это, пожалуйста? Осторожно, опустив глаза и стараясь ни на чём не фокусироваться, он наконец встречает непоколебимый и открытый взгляд Стида. И такой серьёзный, что его сердце пропускает удар. — Я никогда не вернусь обратно, — заявляет Стид, глядя ему в глаза, — я отдал поместье и всё своё богатство Мэри и Дагу, всё до последнего пенни. Я никогда не вернусь, всё кончено. Я буду здесь. С тобой. Пока ты этого хочешь. Я буду рядом, и я буду любить тебя, пока мои кости не рассыпятся или пока мы оба не постареем и не поседеем, и тогда я буду любить тебя ещё сильнее, просто чтобы ты знал. Потому что я не могу жить без тебя, Эд. Я останусь здесь навсегда. Или пока не умру — в зависимости от того, что наступит раньше. Нет такого места... нет никакого другого человека, с которым я хотел бы быть сильнее, чем с тобой. Я люблю море, я люблю команду. Но больше всего на свете... Я люблю тебя. Из горла Эда вырывается всхлип, а глаза устремляются в пол. — Ты лжёшь. Ты снова лжёшь. Его дрожащий от уязвимости голос разбивает Стиду сердце. — Прости. — Он опускается на колени, пытаясь поймать взгляд Эда. — Прости, что заставил тебя усомниться в моей искренности, Эд. Мне жаль, что я заставил тебя почувствовать, что ты не был тем, чего я желал больше всего на свете. Ты — всё для меня, и даже больше. Долгое время я думал, что никому не могу ничего предложить, тем более такому человеку, как ты. Такому храброму, красивому и забавному. Такому человеку, который заставляет меня смеяться и верить, что я всё ещё достоин любви, даже когда я такой, какой я есть. Я не встречал никого, похожего на тебя, Эд, и теперь, когда мне довелось узнать тебя... Я не могу потерять тебя. Ты имеешь полное право злиться на меня, и я проведу остаток своей жизни, заглаживая свою вину. Я поступил неправильно, когда ушёл не сказав ни слова, я знаю. Я причинил тебе боль, ты не должен меня прощать, но как ты думаешь, ты мог бы дать мне шанс? Чтобы доказать, что я достоин? Чтобы показать тебе, как сильно я лю... — Ты бросил меня, Стид, — перебивает его Эд, глядя куда угодно, только не на него. Стид не знает, на что это было похоже, когда прислушиваешься к каждому звуку, надеясь, что, может быть, на этот раз... только чтобы эта надежда разбивалась снова и снова, измельчалась до трухи, развеявшейся по ветру. — Ты мог бы оставить записку. Мог бы что-нибудь сказать. — Эд, если бы я... — Стид колеблется. — Если бы я пришёл к тебе на пирс той ночью... Я не думаю, что смог бы отпустить тебя. Эд резко отдёргивает руку. — Тогда отпусти меня! Отпусти меня и иди, куда захочешь! Как и в прошлый раз! — Сейчас всё не так, как в прошлый раз! В прошлый раз Чонси держал пистоль у моего лица и угрожал застрелить меня, он сказал, что я разрушил тебя. Что я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Моя семья, мои дети. Ты. Я не могу описать, каково это — найти человека, с которым ты хотел бы провести остаток своей жизни, только чтобы тебе сказали, что ты разрушил его, что ты разрушил человека, которого так сильно любишь. Ты отказался от своего имени, своей бороды, своей свободы. Твоей свободы, Эд. Мне ненавистно знание того, как много ты отдал ради меня и как много я эгоистично взял, просто существуя. Как я должен был убежать с тобой, зная, что тебе придётся дальше так жить со мной? Что я буду продолжать причинять тебе боль? Я думал, что, если отпущу тебя, ты снова станешь самим собой, что ты будешь свободен. Ты снова стал бы тем же Чёрной Бородой, которым ты был до встречи со мной и которого я разрушил, просто находясь рядом. Я не верил, что заслуживаю тебя, Эд. И до сих пор не верю. Но я готов быть тем человеком, который попытается. — Стид снова тянется к руке Эда, немного колеблясь. («Я могу?» — спрашивает он так вежливо, что Эду ничего не остаётся, кроме как кивнуть.) Когда Эд позволяет взять себя за руку, Стид нежно держит её между двумя ладонями и переплетает их пальцы: — Я не думал, что ты будешь скучать по мне, я думал, что тебе будет лучше без меня. Я был неправ. — Понятно, потому что мне очень, очень хорошо без тебя, если ты не заметил, — угрюмо говорит Эд, всё ещё отказываясь встречаться с ним взглядом. — О, да. — Стид слегка улыбается и оглядывает каюту. — Ты сделал ремонт. Здесь теперь столько открытого пространства. Очень вместительно. Эд поднимает голову и осторожно осматривает комнату, замечая отсутствие бутылок. — Ты избавился от моих украшений. — Да, прости. Убрал их, — извиняется Стид, осторожно заправляя несколько прядей волос Эду за ухо, чтобы открыть его лицо. — Подумал, мы могли в следующий раз закупиться новыми? — ... В следующий раз? — практически задыхаясь, переспрашивает он. — Когда тебе станет лучше, мы сможем купить новую мебель. Ты должен выбрать то, что нравится тебе, чтобы сделать это пространство по-настоящему своим. — ... Где мы её достанем? — Что ж, сначала нам надо будет устроить несколько рейдов, учитывая, что я официально мёртв и без пенни в кармане. Немного актов пиратства, чтобы обеспечить нас средствами, и потом мы сможем здесь всё обустроить... вместе. Эд на мгновение поднимает глаза, чтобы посмотреть, не издевается ли над ним Стид. Его лицо, как всегда, открыто, он улыбается, и вопреки здравому смыслу, Эд развлекается этой мыслью, ощущая, как в ушах стучит пульс. — Мгм, можно попробовать. Твоя спина не скажет тебе «спасибо» за сон на полу. — Нет, точно нет, — сияя, смеётся Стид, — но так я могу быть рядом с тобой, так что всё в порядке. — Он нежно проводит большим пальцем по нижней губе Эда, шепча: — Тем более что вид здесь просто прекрасен. Даже сейчас от лёгкости, с которой подобные заявления срываются с языка Стида, губы Эда невольно раздвигаются, а дыхание замирает в груди. Он практически льнёт к его рукам. — Так нечестно, Стид. — Эд качает головой. — Это твоя кровать, я должен спать на полу. Или вообще на гауптвахте. — О, что за вздор! — восклицает Стид. — Что моё — то и твоё. Сейчас и всегда. Но Эд не слушает, уже пытаясь передвинуться и встать, и снова морщится, когда пробует подтянуть колени к груди. — Ой, блять. Руки Стида аккуратно, но твёрдо пресекают его попытку. — Эд, остановись! Ты навредишь себе! — Кому какое дело, я Чёрная Борода, я в порядке... Ему только сейчас приходит в голову, что его лицо кажется менее грязным, а в следующую секунду он с ужасом осознаёт, что там всё ещё могут быть видны высохшие следы слёз. Он пытается проверить и замечает пятна угля на подушках и одеялах. Подушки и одеяла? — Они тут откуда взялись? — Эдвард Тич, если ты хоть на мгновение подумал, что я позволю тебе спать на холодной жёсткой скамье, то ты глубоко заблуждаешься. — Стид взбивает подушки и поправляет одеяло. — А теперь ложись обратно, пока не натянул швы и не поранился. Я принесу что-нибудь поесть. Эд ловит своё отражение в зеркале: угольная раскраска медленно, но верно отслаивается от кожи, как маска, и дотрагивается рукой до грязного подбородка, после чего отпадает ещё несколько тёмных хлопьев. Если Стид и замечает высохшие дорожки слёз, то не комментирует их. — Я не умыл твоё лицо, поверь мне, я хотел, но не был уверен, что тебе это понравится. Довольно пугающий образ, — говорит Стид, когда возвращается в каюту с наполненной чем-то миской. — Я тебя пугаю? Стид встречает его взгляд, и Эд наблюдает, как тот на мгновение действительно задумывается, а потом отвечает: — Ты не смог бы напугать меня, даже если бы попытался, мой дорогой. Я буду любить тебя, несмотря ни на что. Но ты меня беспокоишь. Эд не знает, что делать с тем, как его сердце пропускает удар каждый раз, когда Стид называет его этими... выражениями. — Ты позволишь мне сделать что-нибудь приятное и дашь тебя покормить, только в этот раз? — Нет, — ворчит Эд. — Очень плохо, потому что твои руки все в угле, а тебе нужно что-то съесть, чтобы поправиться. — Он подтягивает единственный стул в комнате и садится напротив Эда. — Оно может быть не таким хорошим, как блюдо из «Гриль-бара Чёрной Бороды, и других деликатесов, и развлечений, и рыболовных снастей» с сувенирным магазином в задней части, но я попросил Таракана приготовить всё именно так, как, по моему мнению, тебе понравится, так что давай. Открывай рот. — Нет, не буду. — Ну, давай же! Не отказывайся, пока не попробовал! Эд не сопротивляется, когда Стид скармливает ему первую ложку. Еда вкусная, но без изысков. И как бы неприятно ни было это признавать, ведь он уже бог знает сколько времени как следует не ел, она ему очень нравится. На самом деле он обожает эту терпкую сладость. — Так себе, — надувшись, говорит он. — Что ж, приятно слышать, я попросил Таракана добавить немного апельсиновой мякоти для свежести, — отвечает Стид, поднося ко рту ещё одну ложку, — знаешь, как в варенье, которое ты так любишь.***
— Как британцы вообще вас нашли? — спрашивает Стид позже тем же вечером, меняя повязки Эда. — Они не нашли нас. — Он пытается сосредоточиться на дыхании, а не на нежных прикосновениях Стида к его торсу; его мышцы напрягаются, когда тот проверяет рану и снова осторожно накладывает на неё бинты. — Нет? Тогда почему ты сражался с ними? — Я охотился на них. Руки Стида застывают в воздухе. — Эдвард, ты хочешь сказать, что искал повод для сражения с британским флотом? Эд пожимает плечами. — Предположим, да. Стид смотрит на него полными ужаса глазами и спрашивает: — Почему? Зачем тебе это понадобилось? Эдвард открывает рот, чтобы ответить, только чтобы понять, что ответ может быть слишком неловким. Слишком красноречивым. — Э-э... неважно. Это глупо. — Мне как-то трудно в это поверить. — Стид возвращается к перевязке и ждёт, когда Эд продолжит. — Я не отстану, пока ты не скажешь. — О, просто дай мне умереть, дай мне истечь кровью и умереть. — Ты действительно чуть не умер у меня на руках, так что нет, ни в коем случае! Ты думаешь, я смог бы дальше жить, если бы ты умер у меня руках? В мою смену? — Лучше бы так! — Эд дуется, и щёки горят от румянца. — Я хотел умереть тогда и хотел бы умереть сейчас, чтобы избежать этого разговора! — Ну, очень жаль разочаровывать, но я не отстану, не услышав ответа! — Это... Я... — Эд колеблется. Стид будет смеяться, если он скажет ему. — Я не буду смеяться, обещаю, — отвечает Стид, как будто прочитал мысли Эда. Его голос смягчается, а рука успокаивающе ложится на колено Эда, когда он продолжает: — Я просто пытаюсь понять, Эд. — Это глупо, но... Я слышал от одного конченого идиота, что это англичане убили... тебя, — отвечает он и наконец осмеливается оторвать взгляд от потрёпанных рукавов сорочки Стида и взглянуть на его лицо. В быстрой последовательности глаза Стида сначала расширяются от замешательства, затем в них появляется понимание, а через секунду — невыразимая мягкость. — Эд, я польщён! — На губах растягивается искренняя улыбка. — Ты хочешь сказать, что напал на британское судно, потому что хотел отомстить за моё убийство? — Ты пообещал, что не будешь смеяться. — Я не смеюсь, я... — Лицо Стида излучает нечто вроде откровенного обожания. — Никто раньше не убивал из-за меня, должен признать, это очень мило. Но не стоит подвергать себя опасности, я мог потерять тебя! — восклицает он и задумчиво почёсывает подбородок. — ... Но я понимаю. Я бы поступил так же. Эд не ожидал услышать это. — Правда? Ты бы тоже так сделал? — Конечно! Я грозный пират, дорогой. Я бы поразил их театральностью ума! — заявляет Стид и, как будто ничего не может с собой поделать, наклоняется, чтобы обхватить лицо Эда руками, словно нечто драгоценное, и целует его в лоб: — Если бы с тобой что-нибудь случилось, я не знаю, что бы я с собой сделал. Эд застывает на месте от простого прикосновения губ, маленького жеста выражения любви, такого болезненно интимного и, возможно, ничего не значащего для других людей. Он не может сдержать дрожь, пробежавшую по позвоночнику; кожу покалывает, а в груди разверзается голодная яма потребности. Как будто он находится на грани и в любой момент может пройти точку невозврата, но так и будет сидеть в оцепенении, не зная, что делать. Его лицо покрыто грязью, потом, сажей и кто знает, чем ещё, но почему-то Стид всё равно целует его. Затем Эд смотрит на него ошеломлённым взглядом, и глаза наполняются влагой, как будто он не может вынести эту нежность, не может принять ласку Стида, когда тот даже не представляет степени его злодеяний. — Я убил Люциуса, — выпаливает он, глядя в пол, и непрошенные слёзы, затуманивающие зрение, срываются вниз по щекам: — Я выбросил его за борт, я не должен был этого делать. Мне жаль. Я убил его, Стид. Я не должен был. — Эй, эй, эй... — Стид быстро садится рядом с Эдом и заверяет: — Всё в порядке. — Нет, ничего не в порядке! — И вот так плотина прорывается и плечи Эда яростно вздымаются. — Он видел, как я плачу, он пытался мне помочь. И я отплатил ему тем, что выбросил его за борт. Я не могу исправить это, я не заслуживаю твоего хорошего отношения. Стид тянет Эда в объятия, стараясь не тревожить рану. — Всё в порядке, всё хорошо. — И Джим! Я запер их в их каюте. Я хотел, чтобы они стали убийцей в моей команде, но сделал только хуже. Иногда мне хотелось, чтобы они пришли за мной и убили во сне, но они не появлялись. Я не могу спать, Стид. Я высадил твою команду и оставил их умирать. — Тише, я знаю, — шепчет Стид и успокаивающе гладит его по волосам, — я знаю, Эд. Всё в порядке. — Я ужасный человек, Стид. Ты правильно поступил, когда бросил меня. Все должны были бросить меня, я не заслуживаю счастья, я заслуживаю... — Эд, нет, — сурово обрывает он, не размыкая нежных объятий, — команда в порядке. Люциус в порядке. Все в порядке. Они немного злятся, но они не будут вечно припоминать тебе это, обещаю. Так что не говори все эти ужасные вещи о человеке, которого я люблю, мне правда больно слышать, когда ты так отзываешься о себе. — Его руки успокаивающе потирают спину Эда. — Мы оба совершили ошибки, Эд. По отношению друг к другу, по отношению к себе и к людям, которые нас окружают. Я знаю, что во многом виноват. Но я думаю, что пока мы пытаемся исправить эти ошибки, есть шанс, что завтра мы сможем стать немного лучше, чем сегодня, понимаешь? — Может быть... Я... — Эд устало вздыхает. — Мне так жаль, Стид. Очень жаль. — Я знаю... Мне тоже жаль. — Я рад слышать, что команда в порядке. Я хотел бы завтра извиниться перед ними. — Хорошо, уверен, они с радостью тебя выслушают. — Где сейчас Чонси? — спрашивает Эд после паузы. — Думаю, я хотел бы нанести этому ублюдку небольшой визит. — О, он мёртв, — хихикает Стид. — Споткнулся и выстрелил себе в голову. — Хорошо. — Эд вздыхает и глубже зарывается в объятия Стида. Какое-то время они сидят обнявшись и медленно покачиваясь вместе с кораблём. Через окна проникает мягкий лунный свет, превращая каюту в спокойную гавань во время бушующего шторма. — Ты правда думаешь, что мы можем стать лучше? — Я не знаю, — честно отвечает Стид. — Но точно уверен, что мы можем попытаться. На секунду Эд колеблется, всё ещё неуверенный, прежде чем немного отстраниться и сказать: — Стид, что касается нас... мы... Я... я никогда никому не доверял так, как... тебе. Ты предал моё доверие. Но ты... ты мне по-настоящему небезразличен. Ты делаешь меня счастливым. И я... не знаю, сколько времени мне понадобится, чтобы... снова довериться тебе... Но я готов попробовать... если ты тоже? — Он позволяет вопросу повиснуть в воздухе, предоставляя Стиду выход, как будто тот ещё мог отказаться в любой момент, если не будет знать, что Эд уже вручил ему своё сердце. (Стид знает. И он намерен обращаться с ним с максимальной осторожностью.) — Спасибо, Эд. Ты тоже делаешь меня счастливым, не забывай. И я готов предоставить тебе всё время в мире. — Стид убирает несколько прядей волос с лица Эда и целует его в висок. — Я люблю тебя. Эд дрожит, как и в прошлый раз, и Стид думает, что мог бы привыкнуть к этому: к Эду в его объятиях и к реакции Эда на каждое маленькое прикосновение, каждый мимолётный поцелуй. Эд поворачивает лицо, чтобы посмотреть на него, надеясь передать глазами то, что пока не может произнести вслух. — Стид, я... — Я знаю. — Яркость улыбки Стида может соперничать с звёздами. — Можешь не произносить это. Я знаю. Слабое сияние лунного света, наполняющего каюту, вызывает в воспоминаниях другой момент, произошедший на палубе «Мести». Тогда они тоже были вдвоём, только Эду не хватило храбрости поддаться тому же желанию, которое охватило его сейчас. Эд наклоняется, очень медленно, давая Стиду все шансы отстраниться, но Стид этого не делает, так что он прижимает лёгкий поцелуй в уголок его рта. — Я собирался сказать, что тебе идёт борода. Ты стал ещё красивее. Губы Стида подёргиваются, и Эд скорее чувствует, чем видит, как тот улыбается. — Правда? Я надеялся, что ты заметишь. Подумал, тебе может понравиться мой новый образ. — Мне нравится. Затем Стид целует Эда. Поцелуй выходит нежным и томным, он не торопится исследовать рот Эда. Становится совершенно очевидно, что Стид не знает, как развить поцелуй во что-то большее, так что Эд счастлив взять на себя инициативу и научить его кое-чему, позволить их рукам исследовать каждую плоскость и каждый изгиб, а губам — целовать каждый сантиметр плоти, но в пределах разумного, чтобы не потревожить швы. Им приходится напомнить себе, что пора остановиться, даже когда они хихикают, как пара школьников, которые открывают вместе что-то новое друг в друге и в себе.***
Позже ночью, когда все уже уснули, Эд настаивает, что уже может передвигаться, и с небольшой помощью добирается до ванной, чтобы первым делом умыться. — А вот и ты, — говорит Стид, протягивая ему полотенце, чтобы вытереть лицо. — Я устал от этого, Стид, — признаётся Эд, когда они возвращаются в каюту, — я устал быть Чёрной Бородой. Я подписал этот глупый Акт милосердия ради тебя, да. Но и ради себя тоже. Я устал от этой жизни, и я хотел выбраться... — Он садится обратно на кровать и продолжает: — На самом деле мне нравилось быть пиратом, только когда мы были с тобой вместе. Я не хочу постоянной шумихи. Я хочу чего-то спокойного, только для нас. — Только для нас, — повторяет Стид, уголки рта изгибаются в улыбке, которая затем освещает всё его лицо, как солнце, и соприкасается с Эдом локтями. — Это можно устроить, мне нравится, как это звучит, и экипажу, я думаю, тоже понравится. — Кстати, что случилось с Иззи? Я убил его? Отстрелил ему руку? — Ах, нет. — Стид хмурится, легонько ударяясь плечом о плечо Эда. — Ты всего лишь выбил пистоль из его руки. Отличная меткость. Ты не перестаёшь спасать мне жизнь, Эд. — Может быть. — Он пожимает плечами, пытаясь принять комплимент со всей небрежностью, и качает головой. — Ты спас меня в тот день, когда мы встретились, в самый последний момент. В ответ Стид просто берёт руки Эда в свои и касается губами костяшек пальцев. — Ты спас меня от смерти, могу я добавить. Причём печальной. — Его дыхание невесомо касается тыльной стороны ладони, и Эд с трудом подавляет дрожь, когда ощущает серию поцелуев на костяшках. — Тогда нам придётся просто продолжать спасать друг друга. — Да, не то чтобы кто-то вёл счёт, — говорит он, не сводя взгляда со Стида, который удерживает зрительный контакт. В свете свечей глаза Стида похожи на жидкий мёд. Эд не мог бы оторваться, даже если бы захотел. — Никто не ведёт счёт вообще, — кивая, соглашается Стид, но в этот момент они оба знают, что так и будет. Они будут считать, сколько раз спасли друг друга, просто для удовольствия. Просто из любви. Любовь — странное слово, оно поселяется где-то глубоко в горле Эда, даже когда Стид аккуратно развязывает платок на его шее. И он уже начинает скучать по его метафорическому весу, но Стид оставляет успокаивающий поцелуй на щеке и говорит: — Нужно постирать его, чтобы ты снова мог его надеть, хорошо, любимый? Эд замирает: ему кажется, будто Стид может читать его мысли. Как будто он знает его вдоль и поперёк; Эд хочет отшатнуться от такой фамильярности, от того, как его сердце наполняется радостью, когда он слышит подобные слова из уст Стида. Его шея обнажена, он сам обнажён, и Стид может видеть его всего, глядя на него вот так, Эд уверен. И всё же требуются некоторые сознательные усилия, чтобы не возражать против этого слишком откровенно. Как бы сильно он ни боялся довериться, у Стида всё-таки ужасно хорошо получается обращаться с ним нежно, даже когда Эд делает ему навстречу лишь по одному маленькому шагу за раз. Даже когда он держит платок в руках, Стид видит напряжение в его плечах, настороженность в широко раскрытых глазах. В тёплом свете свечей они выглядят как тёмные омуты, в которых Стид с радостью остался бы навсегда, именно там, где, как говорят, живёт Кракен. Но Стид любит Кракена так же, как любит Эда. Как он мог любить только часть его? Как он мог отвести взгляд от человека, который любил его настолько сильно, что с готовностью отправился навстречу опасности, чтобы отомстить людям, ответственным за его убийство? Стида никогда так не любили, и теперь, когда он ощутил безграничность этих чувств, он не хочет жить без них. Он хочет любить так же яростно, как Чёрная Борода. Как Кракен. Как его Эд. Как он мог отвернуться от этого человека, который съёжился в углу его кровати, как раненое существо, которое боится снова пострадать? Который напрягается при упоминании слова «любовь», как будто оно ему чуждо. Стид клянётся изменить это и убедиться, что Эд знает, что его любят. И нет, обычные слова здесь не помогут. Быстрыми движениями Стид развязывает ткань вокруг своей талии, подносит её к зубам и отрывает длинную полоску. Она не так изыскана, как многие его наряды, но это всё, что у него сейчас есть. Он осторожно вкладывает лоскут шёлка в открытые ладони Эда. — Может, это пока подойдёт тебе. Стид готовится снова лечь на пол, но Эд останавливает его, взяв за руку. — Я тут... Я просто подумал, — говорит он, нервно сглатывая, — на кровати достаточно места для нас обоих, я бы не хотел, чтобы твоя спина взбунтовалась после сна на деревянном полу. — Эд... — Великодушие предложения не ускользает от внимания Стида. — Ты уверен? Эд кивает. — Я уверен. — Хорошо. После тебя. — Стид улыбается в своей джентльменской манере, позволяя сначала улечься Эду, а затем занимает свободное пространство с краю и широко раскрывает объятия, чтобы тот мог прижаться к его груди. Эд осторожно проводит пальцами вдоль его челюсти, исследуя выпуклость носа, линию лба, текстуру лица; считая в лунном свете каждую веснушку. — Стид? Ты спишь? — шепчет он. — Нет, что такое, любовь моя? — Расскажи мне историю. — Историю? — Про наебательство. Как ты подстроил свою смерть? Стид хихикает, осторожно притягивая Эда чуть ближе, и рассказывает ему всё. О леопарде, карете, пианино. О Даге, Мэри, детях. О том, где Мэри пыталась убить его без шума, чтобы не разбудить детей («Проткнуть мне ухо! Шпажкой!» — со смехом восклицает Стид, что поначалу ужасает Эда, но потом он тоже разражается смехом, наблюдая за его реакцией.) Даже про окаменевший апельсин, одну половину которого он оставил Альме, а другую — всё ещё носит с собой. — Настоящее наебательство, — находясь под впечатлением, замечает Эд, — ты, чёрт возьми, отлично справился, Стид. — Ничего бы не вышло без помощи Мэри. Знаешь, именно она помогла мне понять... это глупо. Но. — Но?.. — Это она помогла мне понять, что я люблю тебя. Я уже знал, что ты был особенным для меня, что то, что я чувствую к тебе, я не испытывал ни к кому другому. Я просто... Я просто не знал, что это любовь. Не знал, что могу дать название этому чувству. — Стид смущённо качает головой. — Полагаю, сейчас хороший момент, чтобы признать... Я никогда раньше не был влюблён, поэтому понятия не имел, каково это, — объясняет он, поглаживая седеющие пряди волос Эда, — даже когда любовь всё это время была прямо передо мной. — Ну... я... — Эд прикусывает щёку изнутри, а затем всё-таки говорит: — Я тоже никогда не был влюблён. Перепихоны были чисто физическим занятием, чтобы прогнать скуку или скоротать время. Но... любовь? — Он неловко сглатывает, вздрагивает и тает в объятиях Стида, который проводит указательным пальцем вниз по его челюсти, чтобы повернуть его лицо к себе, а затем целует его в каждое веко, молча давая время набраться смелости и продолжить: — Я не знал таких чувств, пока не появился ты. И не думал, что они предназначены для таких людей, как я. — Что ж, тебе лучше поверить, что это не так, Эд Тич. — Стид целует его в кончик носа. — Мы оба новички в этих «любовных делах», поэтому мне кажется, мы можем помочь друг другу разобраться. Как со-капитаны. Как ты думаешь, дорогой? Как насчёт того, чтобы оба были честны друг с другом? — Да, — отвечает Эд, и уголки его рта дёргаются от невольной улыбки. Что он должен делать, когда Стид называет его всеми этими... ласковыми словами? Как будто он достоин таких нежностей? Эд сглатывает комок в горле. — Ты можешь быть моим компасом. — Мне это нравится, — шепчет ему на ухо Стид, — а ты можешь быть моим. Эд чувствует, как по спине проходит дрожь, и прячет лицо в изгибе шеи Стида, прижимая нос к воротнику сорочки и вдыхая его запах. Ровные подъём и падение груди Стида быстро усыпляют, окутывая Эда ощущением безопасности, будто он давно потерянный корабль, который наконец вернулся в родную гавань. Стид притягивает его ближе и нежно шепчет: — Спокойной ночи, любовь моя. Впервые за несколько месяцев сон накатывает, как волна, одаривая своим мирным покоем. Впервые за, казалось бы, вечность, Эд испытывает радость и счастье. Он засыпает под звук сильного и устойчивого сердцебиения Стида, уверенный, что это его собственное сердце так сильно бьётся в груди Стида, точно так же, как сердце Стида бьётся уверенно и с любовью — в его. И несколько часов спустя, впервые за несколько месяцев, он просыпается как раз вовремя, чтобы увидеть, как солнце поднимается над розовым океаном, находясь в объятиях всё ещё спящего Стида, спокойный и довольный. При свете дня Эд достаточно храбр, чтобы разгладить морщинку между бровей Стида и прижаться поцелуем к его тёплой щеке, поглаживая большим пальцем золотистую щетину на челюсти. Если бы только он мог сохранить этот момент навечно. Стид улыбается во сне, целует внутреннюю сторону его ладони, как будто знает, и прижимает его ближе. Эд чувствует, как от этого маленького жеста по венам разливается приятное тепло, наполняя тело энергией, а сердце — радостью. Он мог бы привыкнуть к этому.
