Глава вторая. Я ответил на твой вопрос, Гарольд?
24 мая 2022 г., 00:20
Каждый месяц на банковский счёт Гарри уже второй год подряд поступала небольшая сумма денег. Парень же каждый раз переводил её на счёт своей старшей сестры, не желая иметь ничего общего с подачками отца, который недавно перебрался в Лондон. Этот месяц не стал исключением: перекидывая деньги через мобильное приложение на карту Джеммы, Гарри, не моргнув глазом, нажал на подтверждение. Экран телефона на мгновение подсветил его лицо холодным светом. В строке уведомления появилось короткое «перевод выполнен», и Гарри почти сразу заблокировал экран, будто хотел поскорее избавиться от самого факта этой операции. Деньги никогда не задерживались у него дольше нескольких минут. Он не тратил их, не откладывал, не позволял себе даже думать, что мог бы купить на них что-то нужное. Эти деньги пахли отцом сильнее, чем любой его одеколон.
Отец знал, что его сын каждый месяц занимается своеобразной «благотворительностью» для старшей сестры и её маленького бизнеса, но упорно продолжал переводить ему деньги, будто ожидая момента, когда младший сын всё-таки воспользуется отеческой добротой. Оглядев небольшой студенческий бар, Гарри заметил, что до начала выступления его группы оставалось чуть больше пятнадцати минут, а заведение тем временем стремительно заполнялось студентами. Гарри сунул телефон в карман джинсов и провёл ладонью по волосам, стараясь выкинуть из головы раздражение. В баре было слишком шумно, тесно и живо, чтобы позволять мыслям об отце портить вечер. Над стойкой мигали тёплые лампы, кто-то уже стучал бутылкой по столу в такт музыке из колонок, бармен перекрикивал заказ сразу трёх человек, а у сцены ударник Билли и ребята из технической команды проверяли провода, усилители и микрофоны.
Группа White Eskimo давала концерты почти каждую субботу. Исключением становились только недели сессий, зачётов и экзаменов, когда даже самые отчаянные студенты внезапно вспоминали о дедлайнах, конспектах и преподавателях, которых лучше не злить.
В обычные же недели суббота принадлежала им. Маленькой сцене, старым колонкам, дешёвому свету и толпе, которая не всегда попадала в ноты, зато почти всегда пела громче самого Гарри. В такие вечера бар переставал быть просто тесным помещением с липким полом и дешёвым алкоголем.
Студент попал в группу случайно. Однажды он увидел на кампусе криво расклеенные постеры о поиске солиста в университетскую группу: листы висели на досках объявлений, у входа в библиотеку, возле кофейного автомата и даже на двери туалета в корпусе искусств. Гарри тогда долго смотрел на один из них, будто листовка могла сама решить за него, а потом всё-таки оторвал нижний край с номером и дрожащими руками засунул его в карман рюкзака.
Он носил этот обрывок с собой несколько дней. Каждый раз, доставая из рюкзака тетради, ручки или помятый чек из столовой, натыкался пальцами на бумажку и снова засовывал её глубже, словно она могла обжечь.
Спустя какое-то время этот обрывок заметила Шарлотта. Она сначала долго смеялась, потому что в её голове никак не сходились две вещи: Гарри, который когда-то пел в церковном хоре, и студенческая группа с дешёвым алкоголем и каверами. Потом назвала его трусом и буквально силком потащила на прослушивание, не принимая ни одного возражения.
Гарри тогда был уверен, что провалится ещё до первой ноты, но вместо этого вышел из аудитории с дрожащими коленями, пересохшим горлом и странным ощущением, что его жизнь только что незаметно свернула куда-то в сторону.
В аудитории пахло пылью, разогретой аппаратурой и кофе из автомата. Кто-то из ребят лениво перебирал струны, кто-то сидел на подоконнике, болтая ногой, а Гарри стоял посреди комнаты и не знал, куда деть руки. Но стоило музыке начаться, всё лишнее исчезло. Остался только голос. Его собственный голос, который вдруг оказался увереннее, чем он сам.
И вот уже чуть больше полутора лет Гарри Эдвард Стайлс пел в студенческой группе, которая, к удивлению самих участников, собирала всё больше слушателей.
Через некоторое время ребята стали выкладывать каверы и пару собственных песен на YouTube и SoundCloud. Сначала их слушали друзья, потом друзья друзей, потом какие-то незнакомые люди начали оставлять комментарии, спорить о любимых песнях и просить сыграть что-нибудь на следующем концерте.
Постепенно студенты прознали про «Эскимосов», и субботние вечера в баре стали маленькой традицией: кто-то приходил после библиотеки, кто-то после смены в кафе, кто-то просто потому, что там было шумно, тесно, дёшево и почти всегда весело. Иногда Гарри ловил себя на том, что перечитывает комментарии под их записями чаще, чем хотел бы признать. Особенно те, где писали о его голосе. Он просто сохранял их где-то внутри, как маленькие доказательства того, что в нём есть что-то не связанное с отцом, семейными скандалами и вечным желанием сбежать.
Сегодняшняя суббота не была исключением. Бар медленно заполнялся студентами: у стойки уже смеялись первокурсники, за дальними столиками кто-то спорил над открытыми ноутбуками, по полу тянулись кабели.
Гарри стоял возле микрофона, ожидая, когда остальные настроят инструменты, и машинально постукивал пальцами по стойке. В груди привычно смешивались волнение и предвкушение. Он любил эти несколько минут перед выступлением. Когда всё ещё могло пойти не так, но уже не было пути назад. Когда гул голосов сливался в плотный шум, свет бил в глаза, ладони становились влажными, а сердце начинало подстраиваться под будущий ритм ударных. В эти минуты Гарри почти нравился себе. Не полностью, конечно. До такого безумия он ещё не дошёл. Но хотя бы настолько, чтобы не хотеть исчезнуть.
— Это что значит, Стайлс, бросаешь нас на две недели? — заплетающимся языком произнёс гитарист Хенрик, делая глоток своего пива и приобнимая стоящую рядом Шарлотту за плечи. Студент бросил взгляд на свою соседку.
— Я вроде просил тебя не рассказывать ребятам о моей поездке, — укоризненно произнёс Гарри, обращаясь к подруге, которая попивала свой коктейль из голубой трубочки и невинно хлопала глазами.
Шарлотта выглядела так, будто не имела к происходящему никакого отношения. Хотя именно она, скорее всего, рассказала всем ещё до того, как Гарри успел закончить фразу «только никому не говори».
— Да забей, Гарри. Ты летишь в Америку, гордись этим, — поддержал кудрявого ударник группы Билли, закидывая руку на плечо юноши и копируя позу Хенрика.
Гитарист тут же поднял бутылку, будто собирался произнести тост, но передумал на середине движения и просто сделал ещё один глоток. Билли рассмеялся, Шарлотта закатила глаза, а Гарри попытался выглядеть недовольным, хотя уголки губ всё равно дрогнули.
После выступления «Эскимосов» ребята чаще всего пересаживались за небольшой столик, собирая вокруг себя друзей и знакомых и периодически выходя из бара, чтобы перекурить.
Хенрик иногда приносил на выступления травку и, раскуривая её, передавал из рук в руки остальным участникам группы, повторяя: «Без хорошей травы “Эскимосы” не могут называть себя рок-группой». На удивление, когда они с Гарри бывали вдвоём под травой, у них получалось сочинять отличные стихотворения, к которым позже записывалась музыка. При этом Гарри редко припадал губами к самокруткам Хенрика, поэтому их тандем срабатывал нечасто, и до Леннон-Маккартни им было далеко.
Но Хенрик всё равно любил повторять это сравнение, особенно когда был пьян, вдохновлён или просто хотел вывести Гарри из себя. Студент каждый раз фыркал, говорил, что им для начала неплохо бы научиться не спорить по сорок минут из-за одного припева, но в глубине души ему нравилось. Нравилось быть частью чего-то шумного, несовершенного, живого. Нравилось стоять рядом с микрофоном и знать, что через несколько минут он снова сможет на время перестать быть сыном своего отца.
***
Гарри добавили на Facebook в группу The Guardian для тех, кто собирался лететь в США. Парень просматривал новые поступающие сообщения в чате, пытаясь найти слова для своего первого месседжа. Экран ноутбука освещал его лицо, в комнате пахло кофе, пылью от батареи и сигаретным дымом, который Чарли упрямо выдыхала в приоткрытое окно. Сообщения появлялись одно за другим: кто-то представлялся, кто-то писал, из какого города летит, кто-то уже успел кинуть глупую шутку про американский кофе и джетлаг. Гарри несколько раз ставил пальцы на клавиатуру, но каждый вариант казался ему слишком сухим, дружелюбным или похожим на попытку понравиться. — Покажи, кто с тобой летит? — попросила Шарлотта. Тот открыл список участников, пролистывая страницу каждого. Здесь было много разных ребят, и они все были старше Гарри. На фотографиях мелькали незнакомые лица, аккуратно оформленные профили, ссылки на статьи, короткие биографии, снимки с конференций, стажировок и редакций. Гарри смотрел на всё это и сильнее чувствовал себя человеком, которого случайно пустили не в то место. — О, гляди, какой цвет волос у этой девушки! Я себе такой же сделаю, — прокомментировала Чарли, тыкая пальцем в экран ноутбука на девушку с яркими фиолетовыми волосами. — А вот этот парень горяч, посмотри только. Шарлотта буквально вырвала лэптоп из рук Гарри, открывая главную страницу некоего Зейна Малика. Она устроилась рядом удобнее, поджав под себя ноги, и начала листать фотографии с таким видом, будто занималась не просмотром участников медиашколы, а серьёзным расследованием. — Он горяч, но не в моём вкусе, — ответил Стайлс, наблюдая за серией снимков мужчины. — Странный у тебя вкус, Гарри. А это ещё кто такой? — спросила Шарлотта, переходя по страницам участников. На экране появилась знакомая страница. Гарри узнал лицо раньше, чем успел прочитать имя. — Это Луи Томлинсон. — Луи? Тот самый? Он тоже туда едет? — спросила Шарлотта. На удивление Гарри, она помнила, кто это. И не просто помнила: на секунду её голос изменился. Совсем немного, но Гарри уловил эту короткую заминку. Чарли перестала листать страницу, палец завис над тачпадом, а привычная насмешливая улыбка будто на мгновение сбилась. — Я вообще не думал, что он там будет. Луи — один из наших менторов, как я понял, несколько лекций он проведёт сам. — Ох, Гарри, не повезло тебе…— хищно улыбнулась Чарли. Она сказала это уже своим обычным тоном, ленивым и язвительным, будто предыдущей паузы не было. Но Гарри всё равно посмотрел на неё внимательнее. — Это ещё почему? — удивился кудрявый. — Ну, мужчина твоей мечты, а тебе светят исключительно профессиональные отношения. — Я туда еду учиться и работать, а не общаться с Луи. Тем более мы все разъедемся по городам, так что не думаю, что нам удастся с ним особо поговорить. Чарли фыркнула, но почему-то больше не стала развивать тему. Только откинулась на спинку дивана, потянулась за своей кружкой и слишком быстро перевела взгляд обратно на экран. Буквально на днях Стайлс получил на свою почту письмо с подробным планом его пребывания в Америке. Первые три дня он проведёт в Сиэтле, затем поедет в Аризону на съёмки локальных мест с парнем по имени Найл, а после вернётся обратно в Сиэтл, где все участники займутся монтажом отснятых кадров. После редактуры их ждёт финальный показ и прощание. Откуда Гарри знал некого Луи Томлинсона? Тот был основателем интернет-издания The Locust, но последние несколько лет занимался также тем, что ездил по разным странам и городам со своими лекциями и выступал на конференциях. Однажды Луи пригласили в качестве лектора в университет Лидса, где они и повстречались. Стайлс слышал о Томлинсоне раньше и следил за его изданием, но никогда не был близко знаком с системой подобного вида СМИ. Тогда Гарри учился лишь на втором курсе английской филологии и присматривался к тем направлениям, которые его интересовали. В итоге он набрал множество лекций и семинаров, связанных с журналистикой, рассчитывая в дальнейшем связать с ней свою жизнь. На лекцию Луи собрался практически полный зал: студенты ждали журналиста с заметным напряжением, переговаривались вполголоса, занимали места ближе к проходу и то и дело оборачивались на дверь. В аудиторию первым зашёл декан, а за ним уверенной и сильной поступью вошёл Луи Томлинсон. Он был ярким и заметным журналистом: снимал видеоинтервью, вёл подкасты, писал резкие колонки и умел говорить с аудиторией так, что его цитировали даже те, кто обычно не интересовался журналистикой. Поэтому в аудитории оказалось совсем мало лингвистов и очень много студентов, решивших перейти «на сторону зла». Луи Томлинсон и его команда снимали острые репортажи, ездили в различные точки мира и никогда не оставались в тени. Они появлялись там, куда другие журналисты добирались с опозданием, задавали вопросы, от которых политики начинали улыбаться слишком натянуто, и выпускали материалы, после которых интернет ещё несколько дней спорил, восхищался или требовал их отменить. В зал журналист вошёл в узких джинсах, свободной белой футболке и лёгкой джинсовой куртке сверху. На его плече небрежно висел рюкзак, будто он только что выскочил из такси, а в кармане брюк неаккуратно торчал телефон. Волосы были в полном беспорядке, то ли от ветра, то ли от привычки постоянно трогать их рукой, а глаза скрывали тёмные авиаторы, добавляя образу чуть-чуть того самого случайного, ленивого пафоса, который почему-то всегда срабатывал на зрителей. Он выглядел не как приглашённый лектор, а как человек, который мог пять минут назад спорить с редактором по телефону, десять минут назад курить у входа, а через час уже улететь в другой город с камерой, ноутбуком и одной сменной футболкой в рюкзаке. В нём было что-то раздражающе свободное. Никакой академической скованности, никакой попытки понравиться декану или выглядеть солиднее, чем он был. Луи двигался легко, уверенно, будто аудитория с самого начала принадлежала ему. Гарри заметил, как несколько девушек в первых рядах почти сразу подняли телефоны. Он был уверен, что половина из них интересовалась журналистикой примерно на уровне заголовков в Twitter, зато Луи Томлинсоном интересовалась куда серьёзнее. Кто-то делал вид, что фотографирует слайд на экране, хотя никакого слайда ещё не было. Кто-то просто снимал его, пока он шёл к преподавательскому столу, и Гарри почему-то стало одновременно смешно и немного неловко за всех присутствующих. — Всем привет! — улыбнулся мужчина, небрежно оставляя свой рюкзак на преподавательском столе и снимая очки. Зал отреагировал сразу: кто-то засмеялся, кто-то зашептался, кто-то заёрзал на месте. Луи даже не сделал ничего особенного, просто вошёл, улыбнулся и снял очки, но внимание уже намертво прилипло к нему. Следующее слово было за деканом. — Как вы все знаете, сегодня Луи Томлинсон почтил вниманием наш университет специальной лекцией для начинающих журналистов, — речь декана прервал гул голосов новых ребят, забегающих в аудиторию. В зале не хватало мест, все сиденья были заняты, но Гарри был из тех, кто приходил одним из первых, в ожидании полезной лекции от журналиста. — Луи Томлинсон, основатель интернет-издания The Locust, сегодня сможет поделиться своими знаниями с нашими многообещающими студентами. Гарри достал свою ручку и блокнот, находясь в ожидании умопомрачительных советов от мистера Томлинсона, как и остальные студенты. Декан передал слово Луи и отошёл в конец зала, следя за поведением студентов. — Да, кхм, всё верно. Меня зовут Луи и я, прошу заметить, один из основателей The Locust. Я не единственный его создатель, данную платформу я запускал вместе с Лиамом Пейном, после того как нас выперли из универа, — по залу прошёлся тихий смех, на что Луи удовлетворённо усмехнулся, чувствуя, как всё внимание принадлежит только ему, и продолжил свой рассказ. Он не пытался читать лекцию с правильной интонацией и скучным лицом человека, который заранее выучил текст. Он говорил живо, то садился на край преподавательского стола, то снова вставал, то проходил вдоль аудитории, будто выступал не перед студентами, а перед знакомыми в прокуренной редакции после тяжёлого дня. Томлинсон вылетел из высшего учебного заведения ещё на втором курсе. Ему надоели лекции, семинары и преподаватели, поэтому он перестал видеть хоть какой-то толк в обучении и перестал ходить на занятия. После того как Луи провалился по всем зачётам, его отчислили. Он рассказал, как пытался найти работу в сфере журналистики, но к парню без образования не относились серьёзно, да и самого шатена в итоге устраивало далеко не всё. Это продолжалось до тех пор, пока Томлинсон не уговорил своего уже бывшего одногруппника попробовать запустить собственное издание. Лиам с радостью, но с некоторой опаской согласился на авантюру Луи. Первые взносы оплачивались из стипендии Пейна и мелкого заработка Томлинсона. В тот период голубоглазый парень переехал жить в маленькую съёмную студию Лиама, спал днём на полу в гостиной, а ночью подрабатывал барменом в клубе. — Повторять всё это я никому не посоветую. Мне тогда повезло: отчим тянул мою маму и целую армию сестёр, так что я мог не думать о том, как прокормить семью, и позволил себе всю эту безумную затею. В любом случае, будьте авантюрными. Но понимайте, что не всё может получиться…— рассказывал Луи, усаживаясь на преподавательский стол и игнорируя комфортный стул, будто специально подчёркивая: он всё ещё бунтарь, а не занудный лектор. Гарри видел, как аудитория ловила каждое его слово. Даже те, кто пришёл просто посмотреть на знаменитого журналиста, постепенно переставали шептаться и начинали слушать. В этом и была его сила: Томлинсон умел превращать собственную биографию в историю, от которой невозможно было оторваться. Главный редактор продолжал рассказывать о том, как началась его карьера журналиста. Он всегда интересовался событиями в мире, писал какие-то заметки, публиковал небольшие статьи в школьной и студенческой газетах и в целом был уверен, куда ему двигаться дальше. Вместе с Лиамом они понемногу зарабатывали, параллельно обустраивая свой сайт и заполняя его материалами ещё до официального открытия. — Мы думали только об интернете и понимали, что основная движуха сосредоточена в сети. Мы даже не рассматривали печатные медиа, хотя эти старички ещё долго будут занимать большую часть британских СМИ, — продолжал рассказывать молодой человек. Сайт не произвёл фурор, как того ожидали Пейн и Томлинсон. Бывшие однокурсники периодически интересовались деятельностью Луи, но чаще всего делали это ради смеха. Пока один из их аналитических материалов не выстрелил. — Статью прочла Мэри Дежевски, журналистка, автор и колумнист британской газеты The Independent, и твитнула в свой блог. То есть вы можете себе представить? Сидят несколько человек в маленькой квартире Лиама, пытаются что-то создать, не зарабатывая на этом ни цента, и тут приходит оповещение, что Дежевски запостила у себя нашу статью. Мы вообще не поняли, что произошло, но на нас начали подписываться люди, а аналитика сайта выросла в тысячи раз! Поэтому, ребята, социальные сети — очень важная вещь. Изначально мы с Лиамом делали ставку на интернет, и получилось так, что выстрелили мы благодаря твиттеру. Луи продолжал рассказывать о своей работе, держа каждого в зале в напряжении. Сейчас The Locust публикует специальные репортажи и проекты, чередуя их с новостями, и с каждым днём находит всё большую аудиторию. Несмотря на это, Гарри знал, что издание Луи часто пишет провокационные материалы и не раз оказывалось замешано в крупных скандалах. Поэтому приход Томлинсона в университет был ещё более волнующим. На самом деле многие студенты даже не верили, что Луи появится в их здании: уж слишком пугающей и неоднозначной фигурой он казался в медийной среде. Репортёр продолжал разговаривать с аудиторией, теперь уже отвечая на вопросы студентов. Он говорил о серьёзных вещах, делился опытом, но при этом не забывал шутить. В этом была странная лёгкость: Луи мог за минуту перейти от провального зачёта к политическому скандалу, от шутки про редакторские дедлайны к разговору о том, как важно проверять источники, и ни разу не потерять внимание зала. — Самое опасное, что может случиться с журналистом, — это желание всем понравиться, — произнёс Луи, и в зале стало чуть тише. — Преподавателю, редактору, владельцу издания, герою интервью, собственной аудитории. Вас здесь, скорее всего, учат аккуратности, структуре и красивым формулировкам. Это важно, не спорю. Но если после всех этих лекций вы выйдете отсюда удобными, вежливыми и абсолютно беззубыми, то поздравляю: вы станете идеальными авторами пресс-релизов, а не журналистами. По аудитории прошёлся нервный смешок. Декан в конце зала заметно выпрямился, но Луи даже не посмотрел в его сторону. — Конечно, нужно понимать, в какой сфере журналистики вы предпочитаете работать: аналитической или художественно-публицистической, а возможно, это радио или телевидение. Но вы должны осознавать, что вам всегда нужно находиться в тонусе. Вы должны быть подписаны на множество групп и сайтов и отслеживать новости каждый день. Вы не сможете отдыхать на выходных и выключать телефоны, потому что даже в воскресенье монархия способна объявить о смерти Королевы Елизаветы, и вы обязаны в ту же минуту создавать контент. Гарри хотел задать вопрос, но медлил. В аудитории было слишком светло, слишком душно и почему-то слишком тихо всякий раз, когда кто-то поднимал руку. Остальные студенты продолжали засыпать Томлинсона вопросами: «Сколько можно заработать в журналистике?», «Стоит ли углубляться в журналистику, если основной профиль — английская литература?», «Что ждёт журналистику в Великобритании дальше?», «Чем плох или хорош BBC?». Луи отвечал легко, почти лениво, но без потери внимания. То проходил вдоль первого ряда, то останавливался у стола преподавателя, то опирался бедром о край кафедры и смотрел на студентов так, будто одновременно слушал вопрос и уже заранее понимал, куда заведёт ответ. Стайлс наконец набрался смелости и поднял руку. Луи заметил его не сразу: сначала дослушал девушку со второго ряда, коротко кивнул ей, а потом перевёл взгляд на кудрявого парня у окна. — Да, ты. Гарри выпрямился, чувствуя, как несколько человек рядом повернулись в его сторону. — Привет. Кхм, меня зовут Гарри Стайлс. У меня вопрос: как ты понял, что тебе нужно развиваться в интернет-журналистике? Луи едва заметно скривил губы, будто вопрос показался ему слишком общим, но почти сразу спрятал эту реакцию за привычной внимательной улыбкой. Гарри, кажется, успел уловить только короткое движение в его лице: не настолько явное, чтобы обидеться, но достаточное, чтобы почувствовать себя чуть неувереннее. — Хм, не знаю. Хороший вопрос, — сказал Луи, хотя по тону было не до конца понятно, действительно ли он так считал. Он коснулся пальцами подбородка, будто всё же решил отнестись к вопросу серьёзно. — На самом деле всё произошло как нечто само собой разумеющееся. Я всегда знал, что за интернетом будет первое место в медиа, как бы британцы ни любили типографию, газеты и всё это старьё. Я никогда не сидел в комнате и не задавался вопросом: «Что же меня интересует на самом деле?» Скорее просто шёл туда, где уже начинало что-то происходить. Он чуть прищурился, внимательнее рассматривая студента. — Ты не знаешь, куда двигаться и чем заниматься? — На самом деле, я чувствую, что меня тянет везде и всюду, но куда двигаться, я пока не понимаю. — Давай поточнее. Где ты уже пытался себя реализовать? Гарри на мгновение опустил взгляд на свои руки, потом всё же ответил: — Мои видеоролики недавно приобрёл местный телеканал, но я никогда не видел себя на телевидении. Я фотографирую, но не рассчитываю, что это станет основным видом моей работы. А ещё я люблю радио и хотел бы когда-нибудь услышать себя в эфире. Луи задержал на нём внимательный взгляд, и на лице появилась почти незаметная насмешка. — Ох, Гарольд, — сказал он нарочно слишком серьёзным тоном. Гарри неуверенно поднял взгляд на Томлинсона, поймал его внимательный прищур и на мгновение решил, что тот просто перепутал его имя. — Мир слишком огромный, чтобы пытаться сконцентрироваться на чём-то одном, — продолжил Луи уже спокойнее. — Сейчас ты учишься, закрываешь практику, получаешь стипендию и можешь позволить себе пробовать. Не забивай свою кудрявую голову, серьёзно. Двигайся туда, куда тебя несёт на данном этапе. У тебя сейчас нет ограничений. Ты можешь быть тем, кем захочешь. В аудитории кто-то тихо хмыкнул, кто-то зашуршал страницами блокнота. Гарри слегка улыбнулся и всё-таки решил напомнить о правильности своего имени. — Меня зовут Гарри, не Гарольд. — Прости, дорогой. Я ответил на твой вопрос, Гарольд? — Луи закатил глаза и уже начал искать взглядом другого студента, который тянул руку с соседнего ряда.***
Шарлотта и Стайлс продолжили изучать список журналистов. Через какое-то время участники стали добавляться в друзья к Гарри на Facebook, а в конце пришёл и запрос от Луи. Уведомление всплыло в правом верхнем углу экрана слишком буднично, будто речь шла не о человеке, чью лекцию Гарри когда-то записывал почти слово в слово, а о случайном однокурснике с соседнего факультета. Стайлс на несколько секунд застыл, глядя на имя, потом всё-таки принял запрос, не рассчитывая на то, что Томлинсон вообще помнит кудрявого. — Он тебя добавил? — спросила Чарли слишком быстро. Гарри бросил на неё короткий взгляд. — Видимо. — Сам? Или это у них обязательный обход участников перед поездкой? — Откуда мне знать? Чарли пожала плечами, но на экран посмотрела внимательнее, чем требовалось для обычного любопытства. Гарри складывал свои рубашки в небольшой чемодан, а девушка тем временем лежала на его кровати, не понимая, зачем студент берёт с собой столько одежды. В комнате царил тот особенный беспорядок перед поездкой, когда вещи вроде бы разложены по категориям, но всё равно создают ощущение надвигающейся катастрофы: рубашки на спинке стула, носки на подоконнике, зарядки у ноутбука, распечатанные документы на краю стола и открытый чемодан посреди пола, как чёрная дыра, в которую Гарри пытался запихнуть всё и сразу. — Вот знаешь, я начинаю вспоминать все те рубашки безумных расцветок, которые ты носил в школе. И не понимаю, почему я раньше не сообразила, что ты гей. Гарри усмехнулся, складывая ярко-розовую в белый горошек рубашку в чемодан. — Потому что ты была ослеплена моей харизмой. — Скорее твоей чёлкой и подростковой драмой. Гарри хотел ответить что-то язвительное, но вместо этого снова посмотрел на список вещей в телефоне. Паспорт. Билет. Зарядка. Переходник. Камера. Аккумуляторы. Рубашки. Лекарства от головной боли. Он проверял одно и то же по третьему кругу, прекрасно понимая, что ничего нового там не появится, но остановиться не мог. После того как парню был выслан билет до Сиэтла, кудрявого начали терзать странные вопросы: вдруг он потеряется в огромном аэропорту? Будет глупо выглядеть перед преподавателями на лекциях, чьи книги он проходил в университете? Вдруг он не поймёт, куда идти после паспортного контроля, забудет нужные слова на английском, хотя всю жизнь говорил на нём, или уронит камеру в самый неподходящий момент? Вдруг все остальные окажутся взрослее, собраннее, профессиональнее, а он будет выглядеть студентом, которому просто повезло пройти отбор? В этом году главной темой для съёмок видео в медиашколе были люди, которые на добровольной основе делают что-то важное для своего города. Каждый год направление менялось, и в этот раз оно звучало особенно вдохновляюще. Слишком вдохновляюще, если честно. Гарри уже успел возненавидеть это слово, потому что за ним всегда пряталось ожидание: придумай что-то сильное, трогательное, умное и не похожее на чужие работы. Один из участников, Найл Хоран, был из Ирландии. На его странице в Facebook было много селфи на фоне английских пабов, а сам он создавал образ доброго и позитивного человека. Как понял Гарри, у Найла был свой блог на YouTube, и некоторые видео Хорана набирали по миллиону просмотров. У парня были обесцвеченные волосы, а по акценту в его роликах было понятно, что он родом из Дублина. Гарри посмотрел один короткий фрагмент, где блогер смеялся в камеру и что-то рассказывал слишком быстро, и почему-то сразу решил, что рядом с ним невозможно будет спокойно нервничать. Зейн Малик, тот самый мужчина, который так сильно понравился Чарли, был куратором медиашколы и, судя по сообщениям в группе, был близко знаком с Луи. Его сообщения появлялись редко, но каждый раз по делу: сухо, спокойно, без лишних восклицательных знаков. Чарли, разумеется, заявила, что это только добавляет ему привлекательности. Гарри снова вернулся к чемодану, чувствуя, как тревога всё равно поднимается где-то внутри. В комнате было тепло, привычно и безопасно, но каждая сложенная рубашка делала поездку чуть реальнее. А чем реальнее становилась Америка, тем сильнее Гарри хотелось проверить паспорт ещё раз. 16:19 Луи Томлинсон: Я прилетаю к 20:30. Боюсь, что времени на выпивку у меня не будет, так что, @zaynmalik, с тебя пиво. Пользоваться баром в комнате отеля я отказываюсь, будешь платить сам. 16:25 Зейн Малик: Ребята летят в медиашколу, а не напиваться. Ты будешь их учителем и должен подавать пример. 16:26 Луи Томлинсон: Отмазки не принимаются. Когда я прилечу, пиво должно быть уже в отеле! Зейн продолжал отвечать главному редактору, но студент уже перестал отслеживать сообщения. Постепенно в группу начали писать и другие ребята, вливаясь в собранный коллектив. В глаза бросался тот факт, что Стайлс был самым младшим в команде. Разница была небольшой, в основном участникам было не больше тридцати пяти лет, но Гарри всё равно чувствовал себя немного не в своей тарелке. Утренний аэропорт жил своей отдельной нервной жизнью: по гладкому полу катились чемоданы, у стоек регистрации выстраивались сонные очереди, из динамиков глухо объявляли посадку на очередной рейс, а люди вокруг то и дело проверяли паспорта, билеты и экраны с вылетами. Гарри стоял с кофе в руке и пытался окончательно проснуться. Он уже улетал отсюда в феврале, когда вместе с парочкой однокурсников отправился в Италию с одним рюкзаком и почти без плана. Тогда всё казалось проще: дешёвые билеты, смех у стойки регистрации, спор о том, кто забыл зарядку, и лёгкое предвкушение городов, где можно будет потеряться без последствий. Сейчас аэропорт был тем же самым, но ощущался иначе. Чемодан казался слишком тяжёлым, а впереди была не беззаботная поездка по Вероне и Милану, а медиашкола, незнакомые люди, камеры, лекции и необходимость доказать, что его выбрали не случайно. Найл появился среди этого утреннего шума так, будто сам был отдельным источником света: улыбчивый, громкий, с рюкзаком на одном плече и телефоном в руке. Блогер оказался ярким человеком и при знакомстве сразу заключил Гарри в объятия, будто они были старыми друзьями, не видевшими друг друга много лет. Студенту не всегда было уютно рядом с настолько общительными людьми. Найл много говорил и мало спрашивал, что, безусловно, было плюсом для Гарри. Но всё же на некоторые вопросы кудрявому приходилось отвечать. Как и предполагал студент, блогер был родом из Дублина, но много времени проводил в Британии из-за работы. Ирландец начал снимать небольшие, но интересные видео для YouTube про Ирландию, путешествуя по городам страны. В его роликах было много ветра, зелёных холмов, старых пабов, смешных разговоров с местными и той лёгкости, с которой сам Хоран умел входить в любое место так, будто его там уже ждали. Энергетика Найла настолько привлекала аудиторию, что со временем его видео просочились и в английский сегмент. После этого он стал снимать туристические ролики из других городов Британии, добираясь даже до небольших населённых пунктов, куда обычные блогеры вряд ли поехали бы ради контента. Постепенно у него начали покупать рекламу, а затем ему стали предоставлять бесплатный ночлег в отелях или обед в дорогих ресторанах в обмен на упоминание в видеоблогах. Найл рассказывал об этом без хвастовства, скорее с искренним удивлением человека, который однажды начал снимать то, что ему нравится, а потом внезапно понял, что это стало работой. Последний месяц, по словам ирландца, он провёл в Лидсе и ближайших окрестностях, снимая свои видео и изучая местный общепит. Поэтому по счастливому стечению обстоятельств вылетали они вдвоём из одного города, а это значило, что скучно Гарри во время полёта не будет. В самолёте они тоже сидели рядом. Салон пах чужими духами и сухим воздухом кондиционеров. Люди устраивались на местах, запихивали сумки на верхние полки, кто-то уже открывал книгу, кто-то раздражённо спорил с ремнём безопасности. Обычно во время перелётов Стайлс быстро засыпал и мог проспать несколько часов, вплоть до посадки. Но рядом с Хораном поспать ему не удалось. Блогер рассказывал, как прожил последний год в Англии, пытаясь расширить блог, снимая видео с другими блогерами и запуская новые рубрики. Он скучал по Ирландии и говорил о потрясающей зелёной природе, которую невозможно встретить в Лидсе. Гарри, в свою очередь, делился своим опытом путешествия по Италии, учёбой в университете и историей музыкальной группы. Стайлс даже включил пару записанных композиций в наушниках, и Найл уверял студента, что его группу ждёт огромный успех. В дороге они провели почти десять часов. Под конец разговоры стали рваными: Найл всё чаще зевал, Гарри утыкался лбом в прохладный иллюминатор, за которым тянулись облака и слишком яркий утренний свет. Даже Хоран к концу полёта выглядел разбитым и тихим, хотя Стайлс про себя ехидно отметил, что, возможно, у него наконец-то закончились истории. Прилетели они к девяти часам утра, толком не выспавшись ночью. Аэропорт встретил их шумом колёс по плитке, очередями у паспортного контроля и людьми, которые двигались слишком быстро для тех, кто только что провёл ночь в дороге. Аэропорт Сиэтла показался слишком большим и американским: широкие пролёты, высокие потолки, длинные ряды стеклянных окон, за которыми серел влажный город, бесконечные указатели и огромные табло, где названия штатов и городов мелькали одно за другим. Всё вокруг будто было рассчитано на поток людей, который никогда не заканчивался: просторные коридоры, сияющий пол, эскалаторы, ленты багажа, автоматы с напитками, стойки аренды машин, ровные очереди у паспортного контроля и люди с бумажными стаканами в руках. Над головой тянулись металлические балки, свет отражался в стекле и полированном камне, а за окнами угадывались самолёты, служебные машины и низкое серое небо. После долгого перелёта это пространство казалось почти декорацией к фильму: чуть холодной, громкой, идеально организованной и при этом совершенно чужой. Получив багаж, ребята отписались в группе, что спокойно долетели и теперь ждут остальных участников медиашколы. К тому времени подтянулись и ребята из других городов Британии, так что компания журналистов начала быстро расширяться. Гарри пытался запомнить имена всех присутствующих, но с каждым новым человеком это становилось всё сложнее. Были те, кого он уже запомнил по фотографиям и страницам в Facebook, но некоторых он всё ещё знал довольно плохо. Вокруг всё время кто-то говорил, смеялся, перекатывал чемоданы, проверял телефоны и пытался понять, кто уже приехал, а кого ещё нужно ждать. После долгого перелёта лица у всех были немного помятые, сонные, но в этом общем хаосе всё равно чувствовалось возбуждение: они наконец были здесь, в начале чего-то большого и нового. — Привет. Меня зовут Тамара, — представилась парням девушка с яркими фиолетовыми волосами, протягивая руку для пожатия. В её речи наблюдался явный акцент. — Хей, привет, Тамара. Я Найл, а это Гарри. Ты откуда? — вступил в разговор Хоран, так же, как и Гарри, уловив, что английский язык для девушки не родной. — Я из Испании и совсем недавно перебралась в Эдинбург, — улыбнулась девушка. Её глаза были яркого голубого цвета, а сама она излучала доброжелательность и уверенность. На ней была широкая футболка с логотипом группы Nirvana, которая демонстрировала всем вокруг принадлежность к гранж-культуре. Рядом с ней стоял потрёпанный рюкзак с нашивками, а на запястьях звенели тонкие браслеты. Найл стал рассказывать Тамаре, что давно мечтает побывать в Испании, а девушка, в свою очередь, пообещала разместить его у себя в квартире, как только он прилетит в её родной город. Они говорили так легко, будто уже успели пережить вместе хотя бы один долгий вечер в баре, и Гарри только молча переводил взгляд с одного на другую, не понимая, как у людей вообще получается так быстро сокращать расстояние. Поскольку Стайлс был скрытен, незнакомцы часто воспринимали его как заносчивого и чересчур самоуверенного человека. Он честно пообещал Шарлотте, что в Соединённых Штатах будет заводить новые знакомства и открыто общаться с людьми. На деле же клятва не сработала, и Гарри снова терялся, сталкиваясь с незнакомцами. Он стоял рядом, кивал в нужных местах, иногда улыбался, но внутри всё равно чувствовал себя человеком, который опоздал на чужой разговор и теперь не знает, куда деть руки. Стайлс продолжал запоминать только что прибывших журналистов. Эшли, злая до дрожи и на грани истерики, стояла у стойки багажа. Её чемодан остался в Глазго, и сотрудники авиакомпании сухо пообещали вернуть его только через два дня. Девушка почти сорвалась на крик, пытаясь объяснить, что вся её одежда, ноутбук, камера — буквально вся её жизнь — остались в багаже, и что работать ей нужно уже сегодня. Но ускорить процесс она никак не могла, и от этого злилась ещё сильнее: пальцы дрожали, губы подрагивали, а взгляд метался по залу, как у загнанного зверя. Возле стойки пахло кофе из бумажных стаканчиков и чужим раздражением, а сотрудник авиакомпании смотрел на неё с той усталой вежливостью, от которой хотелось злиться ещё сильнее. Хоран тут же подскочил к ней, как будто ждал момента вмешаться. Он тараторил без остановки, хлопал Эшли по плечу и уверял, что всё будет окей, что он спасёт ситуацию, что ей точно подойдёт его толстовка и пара футболок. Эшли отмахивалась, но блогера это не останавливало. Он с энтузиазмом приставал с предложениями помощи, будто давно знал девушку, а не видел её впервые. Блогер уже полез в свой рюкзак, словно собирался прямо здесь, посреди аэропорта, устроить срочную гуманитарную операцию. Сама журналистка выглядела так, будто готова сжечь аэропорт: простая майка с аниме-рисовкой прилипла к спине, поверх — кожаная куртка, рукава закатаны до локтей, открывая множество татуировок, что покрывали её руки. Она нервно грызла ноготь, бросая на Найла взгляд, который должен был бы остановить любого нормального человека, но только не его. В этом взгляде было столько ярости и усталости, что Гарри почти физически почувствовал: если бы Эшли сейчас дали спичку, она действительно могла бы решить проблему с багажом радикально. В это время остальные ребята знакомились, кто с робостью, кто с уверенностью, переговаривались и ждали действий от организаторов. Кто-то сидел прямо на чемодане, кто-то уже снимал сторис, кто-то пытался найти розетку для телефона. Компания выглядела разношёрстной, шумной и немного потерянной, но именно из-за этого странно живой. Когда команда наконец полностью сформировалась, они вышли из здания аэропорта — и там их встретил тот самый Зейн Малик. Мужчина выглядел намного свежее только что прибывших интервьюеров. Представившись всем и узнав о неприятной ситуации с потерянным багажом Эшли, Зейн пообещал постараться решить проблему с её чемоданом. Малик был абсолютно расслаблен, дружелюбен и, казалось, знал всех ребят поимённо. На фоне сонных студентов с рюкзаками, мятыми куртками и красными от усталости глазами он казался почти неправдоподобно собранным. Гарри подумал, что, возможно, брюнету пришлось заранее заучивать имена и фамилии каждого участника перед этой встречей. Погода в Сиэтле была пасмурной, что совершенно не устраивало Гарри, надеясь, что его ждёт яркое солнце и парни в шортах, Стайлс совершенно не был готов всё к тем же облакам. Небо висело низко, серое и тяжёлое, будто город даже не собирался притворяться гостеприимным. Воздух был влажным, пах мокрым асфальтом, бензином и чем-то хвойным, непривычным после аэропортовского пластика и кофе. — Как будто и не улетали, ей-Богу! — возмущался зеленоглазый, обращаясь к Эшли и Найлу. Над их головами прогремел гром, и на носы участников начал капать дождь. Снова недовольно промычав, Стайлс морально начал готовиться к туману и затяжной американской депрессии. Где-то рядом кто-то поспешно натянул капюшон, чемоданы застучали колёсами быстрее, а Найл, наоборот, поднял лицо к небу так, будто даже в этом находил повод для восторга. Спустя несколько минут за ребятами подъехали два мини-автобуса, и вся группа двинулась в гостиницу, даже не успев намокнуть под начавшимся дождём. Внутри стоял тихий гул голосов: каждый старался ухватить взглядом в окно хоть что-то, что напоминало бы ту самую Америку из фильмов и новостей. Они продолжали знакомиться, перебрасываться шутками, обсуждать перелёт и делиться первыми впечатлениями. Сиэтл пока не раскрывался перед ними во всей своей красоте: аэропорт находился довольно далеко, и вокруг тянулись лишь широкие дороги, высоченные развязки и бесконечные зелёные полосы вдоль трассы. Дождь размазывал по стеклу огни машин, указатели мелькали слишком быстро, а город впереди угадывался только по плотному серому силуэту где-то за линией деревьев. — Гарри, а ты чем занимаешься? — спросил некий Тайлер, который сидел рядом. На вид ему было лет двадцать шесть. Его кожа отливала бронзой, будто парень проводил полжизни на солнце, а карие глаза казались почти чёрными, пронзительными и внимательными. Длинные тёмные волосы спадали на плечи мягкими волнами, и по резинке на его запястье было понятно, что совсем недавно он их распустил — словно наконец позволил голове отдохнуть от тугого хвоста. Тайлер говорил спокойно, но в его тоне чувствовалась уверенность. Он не давил, не пытался сразу показаться умнее всех, но смотрел так внимательно, что Гарри невольно почувствовал себя не пассажиром в мини-автобусе, а героем короткого профайла. Это заставило его немного выпрямиться и собраться, прежде чем ответить. — Я ещё студент, — немногословно ответил он. — Ну, обычных студентов не принимают в медиашколу The Guardian. Чем же ты, интересно, выделился среди остальных заявок? — протянула блондинка Тейлор, даже не поворачиваясь полностью к Гарри, а лишь бросив на него быстрый оценивающий взгляд с переднего сиденья. Казалось, она задавала вопрос ради формы, уже заранее сомневаясь в том, что ответ её впечатлит. В салоне стало чуть тише: не настолько, чтобы это выглядело нарочно, но достаточно, чтобы Гарри почувствовал, как несколько человек теперь ждут его реакции. Тейлор оказалась единственной, на ком затяжной перелёт никак не сказался. Её губы были ярко-алого цвета, кожа — белоснежной, похожей на хрупкий фарфор, словно она вышла не из самолёта после десяти часов пути, а с обложки журнала. На ней не было ни единой складки, ни намёка на усталость. Её одежда не была помята, как у остальных ребят, а аромат её фиалковых духов распространялся на весь салон. На фоне мокрых курток, взъерошенных волос и сонных лиц она выглядела почти вызывающе собранной. — Мне это тоже интересно, на самом деле, — посмеиваясь, ответил Гарри и продолжил: — Я пробовал себя в газете. Потом фотографировал для разных интернет-изданий, снимал видео, — неопределённо пожал плечами Стайлс. Тейлор медленно скользнула по нему взглядом — таким, будто оценивает вещь на витрине, которую вряд ли купит. Её бровь едва заметно поднялась, словно Гарри озвучил что-то слишком обычное, чтобы действительно произвести на неё впечатление. После этого она так же плавно отвернулась и вернулась в исходное положение, глядя прямо перед собой, как будто разговор исчерпал своё значение. Студент проводил её взглядом и почувствовал неприятное желание сказать что-нибудь резкое, но только сильнее сжал пальцы на ремне рюкзака. Спорить с человеком, который уже заранее решил, что ты неинтересен, было слишком утомительно. Путь до гостиницы составил сорок минут. К концу дороги ребята, пережившие тяжёлый перелёт, стали заметно активнее, а внутри у всех заиграл адреналин от предстоящих событий. Кто-то уже обсуждал расписание, кто-то пытался угадать, какими будут занятия, кто-то листал программу на телефоне. Мини-автобус то замедлялся на светофорах, то снова выезжал на широкие улицы, и за окнами наконец начинал проступать город: мокрые тротуары, тёмные деревья, низкие здания, вывески кофеен и люди в куртках, спешившие под мелким дождём. Гостиница находилась на территории кампуса Вашингтонского университета. Первое, что бросилось Гарри в глаза, — распятия на стенах здания. Казалось, что жильё им предоставили не в гостинице, а в церкви. А церкви студент как раз-таки не переносил. Он заметил одно распятие у входа, потом второе в коридоре, потом ещё несколько маленьких религиозных изображений на стенах, и с каждым новым взглядом внутри неприятно сжималось. После долгой дороги хотелось душа, кровати и тишины, а не ощущения, будто прошлое решило встретить его прямо у стойки регистрации. Хоран сразу вызвался жить с кудрявым, и Гарри стало гораздо спокойнее: он переживал, кого к нему могут подселить в номер. Гостиница оказалась на попечении католической семинарии Сиэтла, поэтому напоминаний о религии здесь было много. Они встречались в коридорах, в маленьких рамках, в брошюрах на стойке, в аккуратной строгости интерьера, где даже тишина казалась слишком правильной. Комната, в которую заселили Гарри и Найла, оказалась достаточно просторной. Стены были выкрашены в белый цвет, а занавески нежных голубых и лавандовых оттенков на больших окнах придавали комнате больше яркости. Напротив двух небольших кроватей стоял телевизор. Рядом находился стол из тёмного дерева, на котором стояли бутылки воды, электрический чайник, несколько пакетиков чая и кофе, а также миниатюрные белые чашки. На полу лежал тёмный ковролин, чемоданы сразу заняли почти весь свободный проход, а из окна открывался вид на мокрые деревья и кусок кампуса, где по дорожкам уже шли студенты с капюшонами на головах. Пока Найл разбирал вещи, Гарри проверил телефон. От Джеммы пришло сразу несколько сообщений: долетел ли он, нашёл ли остальных, не потерял ли паспорт, нормальный ли сосед, ел ли он хоть что-нибудь после самолёта. Гарри смотрел на экран и чувствовал раздражение вперемешку с чем-то липким и тяжёлым. Он улетел на другой континент, оказался в чужом городе, среди новых людей, но прошлое всё равно тянулось за ним следом: в сообщениях, в вопросах, в чужой заботе, от которой хотелось не тепла, а тишины. Он коротко ответил сестре, что всё нормально, хотя нормального в нём сейчас было мало. Потом заблокировал экран и бросил телефон на кровать лицом вниз, будто так можно было заставить замолчать не только сестру, но и всё, что она невольно вытаскивала наружу. Найл отправился принимать душ, а студент решил немного прогуляться по гостинице. Из-за большого количества новоприбывших повсюду царили шум и гам. Журналисты проживали на втором этаже, поэтому Стайлс решил спуститься на первый. Возле главного входа он заметил едва прикрытую дверь, откуда тянуло ароматом сандала, настолько резким, что он перебивал все остальные запахи. Гарри заглянул внутрь и оказался в небольшой церквушке, пристроенной к гостинице. Тяжёлый запах сандала и скорбная тишина мгновенно окутали его и подняли в душе болезненные воспоминания. Внутри было прохладно и почти пусто: несколько рядов скамеек, узкие окна, приглушённый свет, свечи у стены и тёмное дерево, отполированное руками тех, кто приходил сюда молиться. Всё это было слишком знакомым. Не конкретными деталями, а ощущением: давящей тишиной, запахом, от которого хотелось задержать дыхание, и странным чувством вины, возникавшим раньше, чем Гарри успевал понять почему. Стайлс сразу же вышел и с грохотом закрыл дверь за собой. Звук получился слишком громким для этого места, почти неприличным, и он на мгновение застыл в коридоре, сжимая пальцы в кулаки. Потом резко выдохнул, словно только сейчас вспомнил, что всё ещё может дышать, и пошёл обратно к лестнице.***
Evanescence — Understanding (Wash It All Away)
Гроб, в котором лежала Энн, стоял посреди большой просторной церкви, и от этого всё вокруг казалось ещё более пустым. Высокие своды терялись где-то над головой, длинный проход между скамьями тянулся к алтарю почти бесконечно, а холодный камень под ногами будто вытягивал из людей остатки тепла. Любой шорох отдавался под потолком, и церковь запоминала каждое движение, каждый вдох, каждый неловкий кашель. Гарри был одет в чёрный фрак, который сидел на нём чуждо и скованно, а Джемма стояла рядом в платье-футляре, бледная, собранная и совершенно отсутствующая. Дэз уехал в Бирмингем за несколько дней до смерти Энн. Тогда Гарри ещё не знал, что будет ненавидеть этот отъезд почти так же сильно, как всё, что случилось до него. Отец оставил после себя тяжёлую тишину в доме, закрытые двери, испуганную Джемму и мать, которой становилось хуже с каждым часом. Когда Энн умерла, Дэз сначала обещал приехать утром, потом к вечеру, потом перестал называть точное время и отвечал на звонки так коротко, будто речь шла не о смерти жены, а о неудобной семейной формальности, которую пришлось вписать в расписание. В итоге подготовкой к похоронам пришлось заниматься самому Гарри: звонить в похоронное бюро, выбирать гроб, отвечать на вопросы о цветах, музыке, документах и времени службы. Каждый раз, когда спокойный голос в трубке спрашивал его о новых деталях, Гарри смотрел на закрытую дверь комнаты Энн и чувствовал, как внутри поднимается такая чёрная злость, что становилось трудно дышать. Ему было девятнадцать. Он не должен был знать, как организовывают похороны собственной матери. Не должен был стоять посреди кухни с телефоном в руке и решать, в каком платье её похоронят. Джемма находилась в прострации и постоянно забывала, что их мать умерла. Иногда она начинала шутить, будто всё ещё ждала, что Энн выйдет из соседней комнаты и попросит её говорить тише. Иногда лихорадочно ходила между скамей в церкви, поправляла несуществующие складки на платье, смотрела куда-то поверх людей, и младший брат всерьёз начал опасаться за её состояние. Дэз появился только в день похорон, когда всё уже было решено без него. Ему оставалось примерить фрак, молча выслушать короткий пересказ того, что Гарри успел организовать за эти дни, и поехать вместе с детьми в церковь, где проходила поминальная служба. Он выглядел уставшим, раздражённым и слишком собранным для человека, который только что потерял жену. Будто всё происходящее было не горем, а неприятным обязательством, которое наконец удалось втиснуть между другими делами. Для всех присутствующих он был вдовцом, человеком, которому теперь полагалось пожимать руки, принимать соболезнования и благодарить за тёплые слова. Для Гарри же он оставался человеком, который умел исчезать в самые страшные моменты и возвращаться тогда, когда уже не нужно было ничего спасать. Брат и сестра принимали соболезнования от родственников и друзей, стоя у входа в церковь. На улице, как и всегда, было пасмурно и туманно. Ветер завывал в узких проёмах между зданиями, цеплялся за ветви деревьев и будто пытался пробраться внутрь раньше всех. Через открытые двери церкви в зал постоянно врывался холодный воздух, заставляя присутствующих потирать ладони и плотнее закутываться в верхнюю одежду. Пламя свечей дрожало, тени на стенах двигались. Не хватало разве что дождя во время похоронной процессии. — Ты только посмотри на них. За всё то время, что болела мама, ни один из них даже не постарался нам помочь, — прошептал Гарри на ухо Джемме. Та лишь молча кивнула. Брат с сестрой так ни разу и не заплакали со дня смерти Энн. Вся ситуация казалась Гарри затишьем перед бурей. Он то и дело поглядывал на гроб и всякий раз вздрагивал, когда видел лицо матери. От одного взгляда на неё по телу пробегал холод: Энн выглядела слишком неподвижной, слишком аккуратной, слишком не похожей на себя. Плотный слой грима сделал её лицо восковым, почти кукольным, а мягкий свет свечей только усиливал это страшное ощущение. По всей церкви стояли зажжённые свечи. Они освещали стёкла, и разноцветные блики ложились на лица скорбящих, на тёмную ткань одежды, на белые цветы у гроба. Красота была болезненной, неправильной, почти издевательской. Будто кто-то решил украсить самое страшное место в мире. — Нет, Джемма, ты только посмотри на дядю Джесси! Он живёт в сорока минутах от нас, и я просил его приехать заранее и помочь с организацией похорон! Знаешь, что он мне ответил? Что, сука, занят! Наш родной дядя и занят! Хорошо, он не мог нам одолжить денег, когда маме нужна была госпитализация, хотя сам приехал к похоронам на новой машине. Сегодня-то он мог нам помочь! — всё так же возмущался Гарри, обращаясь к Джемме. Ему казалось, что он разговаривает со стеной. Сестра была всё такой же молчаливой, но улыбалась каждому, кто подходил к ней и спрашивал, держится ли семья после такой потери. Улыбалась слишком ровно и вежливо. Энн была настоящим сердцем большого клана, разбросанного по всей Британии. Энн была настоящим сердцем большого клана, разбросанного по всей Британии. Каждый в своё время находил пристанище в их доме: кто-то приезжал переждать развод, кто-то просил совета, кто-то занимал гостевую комнату на пару недель и задерживался на месяц. Энн умела накормить, выслушать, пристроить, успокоить, одолжить денег без лишних вопросов и сделать вид, что ей это ничего не стоило. К ней приходили не только за помощью, но и за ощущением, что всё ещё можно исправить. Женщина никогда не просила чужой помощи и старалась быть радушной, примерной женой и приятным человеком для каждого из родственников. Но в момент, когда она стала постепенно угасать, все друзья и кровные отвернулись от семьи, не желая связываться с тяжёлой болезнью Энн и постоянными тратами на лечение. Тем более когда сам муж не спешил лишний раз открывать кошелёк ради её спасения. — Посмотри на маму, Гарри. Мне кажется, у неё появился румянец, и она улыбается, — едва слышно произнесла Джемма. Гарри удивился проявлению хоть каких-то живых эмоций у сестры. Он посмотрел на Энн ещё раз. Действительно. Её лицо было светлым, на щеках лежал мягкий розовый оттенок, ресницы и губы были подкрашены, скулы выделены. — Можешь представить, сколько им понадобилось косметики, чтобы…скрыть всё это? Гарри снова посмотрел на мать, и холод прошёлся по спине так резко, будто кто-то провёл пальцами по его позвоночнику. Ему показалось, что сейчас её веки дрогнут. Что она откроет глаза, вдохнёт, повернёт голову и тихо спросит, почему все стоят вокруг неё такими чужими лицами. Она их не открыла.
