Глава четвёртая. Больше никаких аризонских блюд
9 июня 2022 г., 01:53
Вернувшись в номер, Гарри первым делом включил чайник. После кампуса и холодного ветра комната показалась непривычно тихой: приглушённый свет, кровать Найла, всё ещё не приведённая в порядок после сна, чужая толстовка на спинке стула и разбросанные зарядки на столе. Пока вода закипала, Стайлс снял куртку, растёр замёрзшие пальцы и несколько секунд просто смотрел в окно. Мысли всё равно возвращались к одному и тому же. Он не понимал, как вообще умудрился за несколько дней вообразить себе то, чего, кажется, никогда не существовало. Оставалось только признать собственную глупость и написать человеку, который гарантированно не даст ему утонуть в жалости к себе. Гарри заварил чай, сел на край кровати и достал телефон.
18:34 Гарри Стайлс:
Только что узнал, что у Луи есть сын и жена.
18:38 Шарлотта Кларк:
Каким образом ты ещё не сделал из Луи гея? Я думала, именно этим ты занимаешься в своей Америке.
18:39 Гарри Стайлс:
Я вообще-то приехал сюда повышать свои навыки и знания
18:44 Шарлотта Кларк:
Ну и забей на него тогда, чего жалуешься. Мужчина твоей мечты оказался женатым, да ещё и с ребёнком. Вот мой мужчина однажды заявился ко мне домой и сказал, что он гей. Ничего, выжила.
Он тихо застонал, уткнувшись лбом в ладонь. Чарли, как всегда, пыталась его развеселить, и это даже немного работало. Стоило Гарри получить место в медиашколе, как она тут же принялась подтрунивать над ним. Уверяла, что ему главное не поплыть, когда Луи Томлинсон впервые обратится к нему по имени. Парень тогда только закатывал глаза, хотя после той самой лекции в Лидсе ещё неделю пересматривал интервью главного редактора, а потом незаметно переключился на подкасты, убеждая себя, что это уже не похоже на маленькую одержимость.
Всего нескольких дней в Сиэтле хватило, чтобы Гарри привычно достроил картину у себя в голове. Несколько улыбок, пара шуток, чужое внимание — и он уже решил, что за всем этим скрывается нечто большее. Теперь всё вставало на свои места. Томлинсон шутил со всеми одинаково, без усилий располагал к себе людей и смотрел так, будто видел человека насквозь. Гарри не был исключением. Когда дверь номера открылась и внутрь зашёл Найл, Стайлс поднял на него взгляд.
— Я, если честно, немного выпал, когда увидел Луи с Фредди, — признался он. — Не ожидал, что у него есть ребёнок. И эта Бриана… Видимо, его жена?
Ему нужно было проговорить это вслух. Не перепиской с Чарли, не мысленно убеждая себя, что ему всё равно. Просто услышать чей-нибудь голос рядом — желательно человека, который не станет делать трагедию из чужой личной жизни.
— Ну да, он вообще не выглядит как типичный отец, — усмехнулся ирландец.
Найл открыл ноутбук, поставил его себе на колени и запустил монтаж будущего влога. На экране мелькнули первые кадры, а пальцы привычно потянулись к тачпаду.
— Хотя знаешь, — вдруг сказал блогер, бросив короткий взгляд на Гарри и снова уставившись в экран. — Луи вообще очень открытый. С ним легко разговаривать, он постоянно подкалывает людей, быстро располагает их к себе.
Он ненадолго задумался.
— Да и сколько ему? За тридцать точно. Было бы страннее, если бы у него вообще никого не было.
Гарри молча кивнул. Значит, дело было не в нём. Луи точно так же разговаривал с Найлом, с Тейлор и с десятками других людей, которых встречал на конференциях и в редакции.
Хоран уже почти полностью ушёл в монтаж, время от времени останавливая запись, переставляя кадры на таймлайне и снова нажимая воспроизведение. Стайлс понял, что разговор закончился, и больше к этой теме не возвращался.
Вечером он, как обычно, пришёл в комнату Луи. Людей было заметно меньше: многие, видимо, устали после лекций, прогулок и бессонной ночи и решили остаться у себя. В коридоре стояла тишина, за дверями номеров приглушённо работали телевизоры, где-то хлопнула дверь ванной. Комната номер тринадцать, наоборот, снова жила своей жизнью: тёплый свет, голоса, чужие куртки на спинках стульев, несколько бутылок на столе и ощущение вечера, который ещё мог свернуть куда угодно.
Гарри зашёл вместе с Тамарой и Найлом, заранее решив, что ненадолго задержится и уйдёт спать. После сегодняшнего дня ему совершенно не хотелось снова искать поводы сидеть рядом с Луи. Малик разливал чай, рассказывая о восточных традициях, а Томлинсон нетерпеливо подгонял его:
— Дай мне уже этот чёртов чай. Я видел, как ты его переливаешь, раз сто.
Зейн молча протянул ему тонкую фарфоровую кружку. Луи перехватил её одной рукой, но тут же тихо выругался, обжигая пальцы о горячий фарфор. Кружка опасно качнулась, и он едва успел поймать её второй рукой, прежде чем она выскользнула. Недовольно сунув обожжённый палец в рот, Томлинсон виновато посмотрел на Зейна.
— Вот поэтому тебе и нельзя доверять ничего тоньше кружки из офисной кухни.
Свободное место оказалось как назло рядом с Томлинсоном. Можно было снова устроиться у стены, оказаться совсем близко, слышать каждую его реплику, случайно касаться плечом, когда все начинали смеяться. Тамара и Найл присели на пол. Гарри задержался и заметил взгляд Луи, будто тот ожидал, что он снова устроится рядом. Вместо этого он быстро опустился на ковёр рядом с блогером, словно другого свободного места для него просто не существовало. Краем глаза Гарри всё же уловил, как мужчина мельком посмотрел на него. Выражение лица почти не изменилось, но Стайлс всё равно почувствовал себя так, будто этот поспешный выбор оказался слишком очевидным.
И пусть. Самым неприятным было то, что теперь он наконец признал очевидное: Луи занимал в его мыслях слишком много места. Не как журналист, чьи интервью он пересматривал на YouTube, не как голос из подкастов в Spotify и не как человек с экрана ноутбука, которого можно было выключить одним нажатием. Здесь, в Сиэтле, Томлинсон оказался настоящим — шумным, ярким, внимательным, невозможным. Именно поэтому Гарри так быстро поплыл. Он и раньше слишком легко превращал чужое внимание в нечто большее, а теперь вместо записей и коротких видео рядом оказался живой человек.
Поэтому следовало остановиться сейчас. Впереди его ждало ещё немало дней бок о бок с человеком, который, как выяснилось, просто умел располагать к себе людей. Гарри совсем не хотелось цепляться за каждый случайный взгляд или улыбку, которым, скорее всего, не стоило придавать никакого значения. Не хватало снова убедить себя, что всё это что-то значит. Поэтому Гарри повернулся к Тейлор, нарочно заговорив чуть громче обычного.
— Кстати, Тейлор. Я сегодня утром себя неважно чувствовал, поэтому не сразу ответил тебе… Хочешь, покажу фото моей девушки? Её зовут Шарлотта Кларк, мы живём вместе.
Гарри произносил имя Шарлотты почти автоматически. Будто оно само по себе могло стать надёжной защитой от всего, что происходило последние несколько дней. Он упрямо убеждал себя, что Луи — всего лишь очередное увлечение. Но память раз за разом возвращала его к одному вечеру. К тому самому, после которого он впервые понял, что способен влюбиться в мужчину.
***
— Palaye Royale будут выступать в Лидсе! — воскликнула Джемма, влезая в комнату через окно поздней ночью. Гарри вздрогнул и едва не выронил книгу. За окном было темно, в доме давно стихли шаги родителей, а Джемма выглядела так, будто не просто принесла новость, а уже мысленно стояла в первом ряду. Щёки раскраснелись от холода, волосы растрепались, на куртке блестели мелкие капли дождя. — И при чём тут я? — спросил Гарри, откладывая книгу. Но, услышав название любимой группы, всё же сел. — Поехали! Скинемся на билеты, Стивен подвезёт! — глаза сестры горели от предвкушения. Стивен был первым парнем Джеммы и на несколько лет старше неё. Он уже учился в колледже, ездил на собственной машине и казался человеком, который идеально подходил сестре. Стивен постоянно приносил ей подарки, которые она потом прятала в своей комнате, покупал одежду, в которой родители никогда не разрешили бы ей выйти из дома, а иногда по дороге заезжал в магазин и без лишних вопросов брал Гарри банку пива или любимую газировку. — Джемма, мы не попадём на концерт чёртовых Palaye Royale, — буркнул он, снова утыкаясь в книгу. Девушка выхватила её из рук и отбросила в сторону. — Скажешь, что остаёшься ночевать у школьного друга. Я скажу, что иду к подруге на пижамную вечеринку. Давай, Гарри. Уговаривать его долго не пришлось. Клуб был забит до отказа. Школьник впервые оказался в таком месте, и всё вокруг казалось шумным, тесным и совсем не похожим на его привычный мир. Воздух был густым от дыма, пота, дешёвого алкоголя и чужих духов. Бас бил в грудную клетку, свет со сцены резал глаза, а толпа двигалась единым тёмным пятном, то сжимаясь, то распадаясь на отдельные лица, руки, кожаные куртки и мокрые от дождя волосы. Гарри сидел у бара, медленно потягивая пиво, которое Стивен купил ему почти сразу после входа. Вкус был горьким, но кудрявый упрямо делал вид, что всё в порядке. Он видел спины Джеммы и Стивена в толпе, слышал, как кто-то рядом выкрикивает название группы, и чувствовал странную смесь восторга и тревоги. Они действительно сбежали. Без разрешения, без объяснений, без взрослых, которые могли вернуть всё на место. — Привет, — сказал незнакомый парень, садясь напротив. — Привет, — ответил Гарри, немного растерявшись. Незнакомец не отводил взгляда. Он спокойно рассматривал юношу — лицо, кудри, руки, тонкие кольца на пальцах. Не мельком, не случайно, а так открыто, что становилось не по себе. Гарри машинально сжал бутылку пива, будто она могла занять его ладони и избавить от неловкости. Онуже вытянулся, стал выше отца, но в его фигуре всё ещё оставалась подростковая неловкость: длинные руки, острые колени, чуть сутулые плечи. Казалось, он сам ещё не привык к собственному росту. Чёрная футболка, тёмно-синие джинсы и несколько минималистичных колец, стащенных у Джеммы перед выходом, делали его немного взрослее и увереннее — по крайней мере, ему самому хотелось в это верить. — Как тебя зовут? — спросил парень, чуть наклоняясь ближе. — Гарри. А тебя? — ответил школьник, наконец подняв на него взгляд. — Кевин. Незнакомец заказал ярко-жёлтый коктейль и, заметив, что юноша украдкой наблюдает за ним, усмехнулся. — Хочешь попробовать? Он на мгновение замялся. Кевин продолжал смотреть на него с тем же спокойным интересом, и почему-то захотелось ответить тем же. — Если не жалко, — сказал он. Их пальцы едва соприкоснулись. Напиток оказался слишком сладким, почти приторным, с резким вкусом сиропа. — Я, пожалуй, предпочту пиво, — улыбнулся Гарри. Кевин рассмеялся. Он был старше — лет на десять, не меньше. Длинные волосы, лёгкая щетина, татуировки, выглядывающие из-под майки. И почему-то смотрел на Гарри так внимательно, будто успел что-то понять о нём раньше, чем они успели толком познакомиться. — Ты очень красивый, — сказал мужчина, снова наклоняясь чуть ближе. Почти сразу откинулся обратно на спинку стула, будто ничего особенного не произошло. Гарри напрягся. От комплимента внутри всё сжалось, а взгляд сам собой скользнул по майке Кевина, где поблёскивал небольшой значок с радужным флагом. Стайлс вдруг понял, что впервые встретил человека, который настолько спокойно чувствовал себя собой, что даже не пытался этого скрывать. Кевин продолжал смотреть прямо на него — открыто, с явным интересом. Кевин продолжал смотреть прямо на него — открыто, с явным интересом. Гарри смущался, но вместе с тем ему нравилось это внимание. Нравилось, что на него смотрели так, будто он действительно был красивым. — Тебе нравится Palaye Royale? — быстро спросил он, пытаясь сменить тему. — Люблю. И, кажется, не зря пришёл на концерт, — усмехнулся Кевин, не отводя взгляда. Гарри не понимал, как на это реагировать. Часть его хотела встать и найти Джемму в толпе. Другая не могла заставить себя уйти, слишком растерявшись от внимания, которого раньше никогда не испытывала. — У тебя красивые тату, — сказал парень, сам удивившись собственной смелости. Кевин достал из кармана пачку сигарет и протянул ему. Гарри уже пробовал курить раньше, и особого восторга это не вызвало: горечь во рту, першение в горле и желание больше не изображать из себя взрослого. Но сейчас всё было иначе. Он пил пиво, сидел в клубе на концерте, рядом был человек, который казался воплощением той самой взрослой свободы, о которой Гарри только мечтал. И сигарета вдруг стала частью этого почти кинематографичного образа. Он зажал тонкую сигарету губами, и Кевин, наклонившись ближе, помог её поджечь. Пламя на секунду осветило его лицо, татуированные пальцы и внимательный взгляд. Только сейчас Гарри заметил, что даже на пальцах у него были татуировки. — Я тату-мастер, — объяснил Кевин, выдыхая дым вверх. — Я бы тоже хотел что-нибудь набить, — признался Гарри, смущённо улыбнувшись. Он всегда любил татуировки. Засматривался на чужие руки, ключицы, шеи, рисовал неуклюжие эскизы на полях тетрадей. Но каждый раз перед глазами вставало лицо матери, её разочарованный взгляд, вопросы Дэза, церковные разговоры о том, каким должен быть «нормальный» парень. И желание так и оставалось желанием. — Значит, нужно исправлять, — легко сказал Кевин. — Записывайся ко мне. Первую набью бесплатно. Гарри затянулся и отвёл взгляд к сцене, где уже проверяли звук. Ему хотелось выглядеть так, будто подобные разговоры для него — обычное дело.Но сердце всё равно стучало быстро, а голос Кевина звучал непривычно близко. Их колени почти соприкасались. Рука мужчины то и дело ложилась на плечо Гарри: легко, но задерживалась достаточно долго, чтобы это уже не казалось случайностью. Иногда его пальцы скользили ниже, к предплечью, и Стайлс каждый раз чувствовал это движение слишком остро. Он не отстранялся. Наоборот, ловил эти касания, будто они подтверждали существование другой версии его самого — смелее, свободнее, взрослее. Такого Гарри, который мог сидеть в клубе с пивом, курить тонкую сигарету, разговаривать с красивым парнем и не прятать глаза каждые две секунды. Воздух вокруг становился плотнее, горячее. Зал начинал гудеть, люди стягивались ближе к сцене, толпа двигалась вперёд, и в этом шуме Гарри казалось, что прежняя жизнь осталась где-то далеко: дома, за закрытым окном его комнаты, рядом с недочитанной книгой. — Пойдём, — сказал Кевин, протягивая руку. Гарри посмотрел на его ладонь. Ещё секунду назад можно было сделать вид, что всё это просто разговор у бара. Теперь же выбор казался до смешного простым: остаться на месте или шагнуть за человеком. Он одним глотком допил пиво, в последний раз затянулся сигаретой и медленно затушил её в пепельнице. Пальцы на мгновение замерли, а затем Гарри вложил свою ладонь в руку Кевина.Palaye Royale — Tonight is the night I die
Гарри танцевал в толпе незнакомых людей и был счастлив. Джемма и Стивен уже растворились где-то у сцены, а он остался среди танцующей молодёжи — с ярким макияжем, безумными цветами волос и громким смехом. Музыка захватывала его целиком, пробираясь под кожу, в кровь, в дыхание. Первая же песня оказалась его любимой — сердце сбилось с ритма, а голова закружилась от ощущения, что всё это происходит с ним на самом деле. Кевин подошёл сзади. Обнял за живот и притянул к себе, прижимая спиной к своей груди. Они двигались в такт — медленно, лениво, будто всё вокруг перестало иметь значение. Гарри был слишком оглушён музыкой и собственным восторгом, чтобы ловить взгляды. Да и кто бы вообще смотрел? Здесь все касались друг друга, переплетались, терялись в толпе и снова находили чей-то ритм. Вокруг всё ещё гудел зал, вспыхивал свет, толпа двигалась в едином ритме, но для него мир сузился до этого странного, невозможного момента. Неужели всё это происходило с ним? С мальчиком из церковного хора, который ещё недавно боялся собственных мыслей. И теперь другой мужчина прижимал его к себе так уверенно, будто ничего необычного в этом не было. — Ты ведь уже совершеннолетний, да? — Разумеется, — соврал Гарри, прикрывая глаза. Сердце колотилось где-то в горле. На заднем сиденье машины осталась лежать синяя шапка, которую мама заставляла его надевать в холодное время года. Совсем не тот предмет, который помогал выглядеть убедительно рядом со взрослым мужчиной. Тем страннее было осознавать, что рядом с Чарли он никогда не испытывал ничего подобного. Ему нравилось это внимание — уверенное, спокойное, принадлежащее мужчине, который был старше него. Кевин коротко кивнул в сторону выхода из зала и мягко взял Гарри за руку, будто не торопил, но и не оставлял пространства для долгих сомнений. Стайлс позволил вести себя через помещение, мимо бара, чужих плеч, вспышек света и грохота музыки, который с каждым шагом становился чуть глуше. «Я знаю, что не могу больше жить. Услышь, как поют ангелы», — разносилось со сцены. Где-то в этот момент Гарри впервые переступил границу. Всё произошло слишком быстро — и слишком ярко. А потом так же резко закончилось. Когда волна начала медленно отступать, ощущения всё ещё держали его, но уже слабели, растворяясь в теле. Вместе с этим уходило и лёгкое опьянение. И постепенно оставалась только реальность. Гарри выскользнул из рук Кевина, торопливо бормоча извинения, застёгивая брюки. На прощание он коснулся его щеки — быстро, почти неловко — и тут же отстранился. Ноги дрожали. Он почти выбежал обратно в зал, испуганно выискивая взглядом Джемму и Стивена. Пара была у сцены — кричала, смеялась, растворялась в музыке. Сестра заметила его первой. Обняла крепко, прижимая к себе, и закричала в ухо: — Я так люблю тебя, Гарри! Эта ночь просто сумасшедшая! Обратно их вёз Стивен. После клуба машина казалась почти оглушительно тихой. Музыка всё ещё звенела где-то в ушах, свет фар размазывался по мокрому асфальту, а город за окном проплывал тёмными витринами, закрытыми пабами и редкими прохожими у остановок. Джемма уже спала на заднем сиденье, свернувшись в куртке и тихо сопя. Гарри сидел впереди, прижимая колени к бардачку, и смотрел в темноту за окном. Подросток всё ещё не до конца понимал, что именно произошло этой ночью. Концерт был идеальным: музыка, свет, толпа, чужие голоса, его любимые песни, ощущение, будто он наконец оказался внутри той жизни, о которой раньше только думал. Всё слилось в одно яркое, почти нереальное пятно. И то, что случилось с Кевином, тоже казалось частью этого вечера. Не отдельным поступком, за который нужно отвечать, а случайностью, вытянутой из шума, дыма и смелости. Гарри не знал, стоит ли рассказывать об этом Чарли. Более того, он не мог понять, почему ему даже в голову не пришло позвать её с собой на концерт. — Гарри…— осторожно начал Стивен. — Да? Тот замялся, не сразу отрывая взгляд от дороги. Потом полез в карман куртки и достал смятую бумажку. — Твой знакомый попросил передать. Гарри взял её дрожащими пальцами. Бумага была тёплой, будто Стивен долго держал её в кармане и всё никак не решался отдать. Стайлс быстро развернул записку, прочитал несколько строк и тут же спрятал обратно, словно боялся, что слова станут настоящими, если кто-то ещё их увидит. «Мне понравилось. Я бы хотел повторить. Напиши мне. Кевин.»***
— Итак, теперь посмотрим, как работают автоматические субтитры… — донёсся до него голос профессора. Голос преподавателя постепенно вытеснил воспоминание. Гарри моргнул и снова увидел перед собой аудиторию. Очередной день в Америке начался с лекции местного университета. После шумных вечеров в комнате Луи, долгих разговоров и постоянного ощущения, что поездка всё время куда-то несёт их, аудитория казалась непривычно спокойной. Полукруглые ряды длинных столов, холодный свет проекторов, экран с открытой программой для монтажа, шорох клавиатур и приглушённые зевки тех, кто так и не успел нормально выспаться. Тонкий голос профессора начал раздражать уже с первых минут, но Гарри спокойно сидел за партой, словно школьник, и записывал в ноутбук основные тезисы. Лектор показывал на экране схемы работы с программой для монтажа и простые способы оформления кэпшн-видео: как выравнивать текст, делить длинные фразы на короткие блоки, синхронизировать субтитры с движением кадра. Некоторые приёмы Гарри уже использовал, готовя задания для факультета, но американцу всё же удалось удержать внимание аудитории новыми функциями и скоростью работы. Однако, каким бы продвинутым ни был профессор, сосредоточить студентов, уже мысленно собиравшихся в дорогу, было непросто. Вечером все разъезжались из Сиэтла. Это чувствовалось во всём: в полусобранных рюкзаках, открытых вкладках с билетами и сообщениях от менторов, то и дело вспыхивавших на экранах телефонов. Сиэтл уже будто отпускал их, а впереди ждали новые города, задания и люди, с которыми предстояло работать без привычной компании рядом. — Я всё это знаю. Мне безумно скучно…— пробормотал Найл, прикрываясь ноутбуком, чтобы преподаватель не заметил их разговор. — Тогда у нас хотя бы не будет проблем с монтажом, — тихо ответил Гарри, рассчитывая на способности друга. Сегодня Гарри был в хорошем настроении. Он пообещал себе больше не оставаться с Луи наедине. План казался простым, почти гениальным в своей наивности: держаться рядом с Найлом, не садиться возле Томлинсона, не ловить его взгляды и не искать скрытый смысл в каждом слове. Стоило мыслям снова свернуть к главному редактору, как Гарри тут же одёргивал себя, переключаясь на лекцию, ноутбук, маршрут — что угодно. Томлинсон тоже присутствовал на занятии. Он неспешно ходил по аудитории, иногда присаживался на задние ряды, задавал вопросы и внимательно слушал. Даже когда Луи молчал, его присутствие всё равно ощущалось: в коротких комментариях профессору, одобрительных кивках студентам и в том, как несколько человек невольно выпрямлялись, когда он проходил мимо. Сегодня на нём была белоснежная приталенная рубашка и тёмно-синий пиджак. Луи выглядел свежо, собранно и до раздражения уместно в этом спокойном университетском утре, которое Гарри собирался пережить без лишних мыслей. Но стоило ему представить, что эту рубашку вчера могла гладить Бриана, как он резко возвращался к лекции, заставляя себя не следить за движениями Луи. Это было глупо. Нелепо. Почти унизительно. И всё же мысль успела подпортить настроение. После занятий Малик раздал всем договоры, которые нужно было подписать перед вылетом. Аудитория сразу оживилась: зашуршали листы, кто-то полез за ручкой, кто-то начал фотографировать страницы, чтобы перечитать их в самолёте. Найл внимательно изучал каждый пункт, в отличие от Гарри, который был готов поставить подпись не читая. В документах указывалась сумма, выделенная на поездку, — её с лихвой хватало на проживание, питание и прочие расходы. — Ты вообще собираешься читать? — шепнул блогер, не отрываясь от бумаг. — Я доверяю людям с серьёзными лицами, — ответил Гарри. Затем Зейн передал каждому ещё один пакет документов: с маршрутами перелётов, контактами наставников и планом пребывания в городах. Гарри и Найл должны были лететь через Финикс, а затем отправиться в Пейдж. Среди бумаг Найл нашёл анкету их наставника, журналиста AZ Big Media, по имени Стив Аоки. — Он выглядит крутым, — прошептал Найл, показывая фотографию. Гарри наклонился ближе. Мужчина производил впечатление человека, который давно перестал сомневаться в себе. Широкая улыбка, простая футболка — казалось, он скорее предложит кофе и начнёт рассказывать истории о собственных приключениях, чем станет строить из себя сурового наставника. — Не забудьте сохранить контакты ваших наставников, — напомнил Луи. — Они будут помогать вам на месте. После всех формальностей журналисты отправились в парк на территории кампуса, чтобы попрощаться перед разъездом. После аудитории воздух казался особенно свежим. Парк, как и прежде, был просторным и зелёным: широкие дорожки, влажная трава, деревья с густыми кронами, студенты с рюкзаками, велосипедисты, кто-то с собакой, кто-то с ребёнком в коляске. Город вокруг продолжал жить своим обычным днём, будто для них не заканчивалась маленькая общая глава. Британцы устроились на траве, купив сэндвичи и напитки, и быстро превратили прощание в импровизированный пикник. Одни разулись, другие легли на спину, прикрыв лицо рукой от солнца, третьи уже обсуждали пересадки и отели. Погода была неожиданно приятной, будто сама природа провожала их в путь: мягкое солнце, лёгкий ветер, тепло. Гарри наслаждался этим спокойствием, думая о доме и одновременно предвкушая Аризону — жаркую, солнечную, совсем не похожую на Сиэтл или Англию. Ему было страшно, но это был хороший страх. Не тот, что сжимал горло рядом, а другой: дорожный, живой, почти радостный. — Ты сегодня вечером идёшь к Бриане и Фредди? — спросил Зейн. — Да, вернусь к обеду. Нужно ещё успеть на пару встреч, пока я здесь, — ответил Луи, устраиваясь на траве. Его лицо расслабилось на солнце, и в нём почти не осталось той строгой собранности. Сейчас он больше напоминал обычного человека, которому впервые за день дали несколько минут просто посидеть и не руководить никем.***
Вернувшись с прогулки, ребята принялись собирать вещи в поездку по Аризоне. После спокойного пикника отель встретил их совсем другой атмосферой: лифты бесконечно звякали, в коридорах грохотали колёса чемоданов, двери хлопали одна за другой, из соседних номеров доносились голоса, а в последний момент у всех внезапно терялись зарядки, паспорта и косметички. Ещё утром они были одной шумной компанией, а теперь постепенно распадались на разные маршруты, рейсы и города. Не желая тащить огромный чемодан на три дня, Найл последовал примеру Гарри и сложил в дорожную сумку только самое необходимое. Правда, его «самое необходимое» включало две камеры, запасные аккумуляторы, штатив, ноутбук, худи, три футболки и пачку снеков, которую он назвал стратегическим запасом. Постепенно отель начал пустеть. Жильцы разъезжались, на ходу забегая друг к другу в номера, чтобы быстро попрощаться. В дверях то и дело мелькали рюкзаки, билеты и телефоны с открытыми посадочными талонами. Всё происходило так быстро, что Сиэтл, который ещё вчера казался началом чего-то большого, уже становился воспоминанием. Эшли и Биби улетали первыми — в Ирвинг, штат Техас. — Обещайте, что будете писать и присылать фотографии! — повторяла Эшли, обнимая Найла и одновременно пытаясь не уронить массивный рюкзак. На плече у неё висела сумка с камерой, а из кармана торчал посадочный талон. — И если я не найду там ковбоя, я официально подам жалобу. — Заезжай тогда к нам в Аризону, Эш, — усмехнулся Гарри. — Может, там повезёт больше. — Если мы выживем после Техаса, — сказала Биби, крепко обнимая его на прощание. — И если Эшли не сбежит с первым же мужчиной в шляпе. После их отъезда в коридоре будто стало тише, хотя шум никуда не исчез. Просто вместе с Эшли пропала часть общего хаоса, смеха и бесконечных комментариев обо всём на свете. Найл, несмотря на энтузиазм, относился к поездке в Пейдж с заметным скепсисом. С одной стороны, ему хотелось увидеть что-то новое, с другой — сам город казался глухой провинцией. — Серьёзно? Из всех мест — Пейдж? — в который раз ворчал он, застёгивая сумку и тут же снова расстёгивая её, чтобы проверить зарядку. — Почему хотя бы не Финикс? — Потому что все туристы едут именно туда, — спокойно возразил Гарри. — Самое интересное не в столице. Люди едут за природой, а она как раз в Пейдже. — Отлично. Значит, мы летим туда, где есть камни, жара и, возможно, один магазин на весь город. — Ты драматизируешь. — Я готовлюсь морально, — пробубнил блогер. К этому времени номера в отеле больше напоминали проходной двор. Двери открывались и закрывались без конца: одни ещё забегали попрощаться, другие уже выкатывали чемоданы в коридор. В их номер постучались Тейлор и Льюис. Журналистка выглядела непривычно расслабленно: вместо строгих рубашек и брюк — свитер и джинсы. В руках она держала пальто, которое вряд ли спасло бы её от холода. Льюис, напротив, оказался куда практичнее и держал в руках тёплую куртку, шарф и перчатки. — Мы летим в Миннесоту, в Сент-Клауд, — сказала Тейлор, оставаясь у двери. — И я совсем не в восторге. Там ужасно холодно. — Звучит как место, где живёт Санта-Клаус, — улыбнулся Гарри. — Красиво звучат Мальдивы, Гарри. Сент-Клауд звучит как предупреждение. Они не стали заходить внутрь — попрощались и вскоре поспешили вниз, к такси, уже ожидавшему у входа. Найл продолжал жаловаться на The Guardian, уверяя, что во всей этой схеме с распределением по городам есть какой-то подвох. Он до сих пор не понимал, зачем отправлять журналистов в маленькие города, лишая их возможности увидеть знаковые места вроде Статуи Свободы или горы Рашмор. На зависть остальным, Энн-Мари, Тайлер и Тамара отправлялись в Калифорнию. Они уже строили планы: пляж, коктейли и отдых сразу после прилёта. Гарри пытался объяснить, что сейчас не сезон для купания даже там, но Тамара, смешивая английский с испанскими словами, уверяла его, что всё пройдёт идеально. — Я не хочу тратить два дня в Калифорнии только на съёмки, — поддержала её Энн-Мари. — Нужно хотя бы немного посмотреть город. — Если бы нас отправили в Калифорнию, я бы тоже планировал только коктейли и океан! — громко добавил Найл. — Ты бы сгорел за двадцать минут и снял об этом трагичный влог, — заметил Гарри. — Зато просмотры были бы отличные. Последними вылетали Хоран и Стайлс. Из-за этого ожидание тянулось особенно странно: они уже собрали вещи и были готовы выезжать, но всё ещё оставались в номере среди смятого постельного белья, открытых сумок и ощущения, что поездка никак не может начаться по-настоящему. Пока блогер в очередной раз проверял аппаратуру и документы, Гарри вышел на крыльцо перекурить перед долгой дорогой. Ему нужно было несколько минут тишины, иначе он и сам начал бы ходить по комнате кругами вместе с Хораном. На улице было спокойно. После отельного шума прохладный воздух Сиэтла показался почти резким. У входа лениво переговаривались двое водителей такси, кто-то катил чемодан к машине, а тяжёлые деревянные двери за спиной Гарри то и дело распахивались, выпуская наружу обрывки голосов и тёплый воздух из холла. Парень закурил и сделал медленную затяжку. Он попытался представить сухой воздух, красные скалы, выжженные солнцем дороги Аризоны и небо без привычной серой пелены. Получалось плохо. Сиэтл всё ещё не отпускал: влажный, прохладный, шумный, полный случайных разговоров и взглядов, от которых студент весь день пытался себя отучить. — Куда направляешься, Гарольд? — прозвучал знакомый голос. Парень вздрогнул. Сигарета выскользнула из губ и упала на землю. — Чёрт, зачем так пугать?! — Прости, — засмеялся Луи, поднимая сигарету и выбрасывая её в урну. — Куда держите путь? Мужчина достал свою пачку, большим пальцем открыл её и протянул Гарри. — Мы с Найлом летим в Аризону, — ответил парень, хотя был почти уверен, что Луи прекрасно это помнит. Последние несколько дней они с Зейном едва ли не наизусть повторяли, кто, куда и к какому наставнику отправляется. Наверное, ему просто хотелось продолжить разговор. — Завидую вам. Аризона — единственный штат, где я ещё не был, — сказал главный редактор с лёгкой усмешкой. — Ты объездил почти всю Америку? — Большую часть, — ответил Томлинсон, закуривая. — Не люблю долго оставаться на одном месте. Даже из Лондона постоянно куда-то срываюсь. — Почему? Луи пожал плечами, затянулся сигаретой и, не отводя взгляда, несколько секунд спокойно смотрел на Гарри. Не пристально, не испытывающе — просто внимательно, будто разговор действительно был ему интересен. — Мир слишком большой, чтобы сидеть на месте. Гарри мог бы согласиться. Вместо этого он подошёл к пепельнице, молча стряхнул пепел и вернулся на прежнее место. Продолжать разговор не хотелось. Он слишком хорошо знал, чем это закончится: потом ещё несколько дней будет мысленно возвращаться к этим нескольким минутам, придумывая новые варианты ответов. Луи не спешил отводить взгляд. Гарри чувствовал его на себе даже тогда, когда делал несколько шагов к пепельнице и возвращался обратно. — У вас важное задание в Аризоне, — серьёзно сказал он, доставая телефон, чтобы вызвать им такси. — Не упустите его. Парень кивнул, но вместо привычного «постараемся» снова промолчал. Он мог бы отшутиться, перевести разговор на Найла или спросить про Стива Аоки, но слова застряли где-то в горле. Луи стоял рядом, не торопил, и это только сильнее подталкивало сказать правду. — Я немного нервничаю, — признался Гарри, опуская взгляд на сигарету. — Нам придётся говорить с пастором... Луи отвлёкся от телефона, так и не успев нажать кнопку вызова такси. — Почему? Гарри пожал плечами. — Есть...неприятные воспоминания. Несколько секунд мужчина молчал, будто что-то сопоставляя. — Ты ведь из Холмс-Чапела? — спросил Луи после короткой паузы. — Помню, видел это в твоей анкете. Учился в церковной школе? Гарри не сразу ответил. Вопрос был совершенно обычным, но попал слишком точно. Он сделал ещё одну затяжку, подошёл к пепельнице и потушил сигарету, хотя не докурил даже до половины. Бумага смялась под пальцами, табак тихо рассыпался по металлическому краю. — Можно и так сказать, — наконец произнёс он. Томлинсон будто собирался спросить что-то ещё. Но в этот момент из отеля вышли Найл и Зейн. До приезда такси оставались считаные минуты, и менторы начали раздавать последние советы. Зейн сразу перехватил Найла, напомнил про документы, камеры, контакты Стива и необходимость не терять голову в первый же день. Блогер кивал с таким видом, будто сейчас запомнит всё, а через десять минут всё равно полезет перепроверять в телефоне. Гарри почти не слушал. Луи стоял чуть в стороне от входа, рассеянно листая что-то в телефоне и куря. Потом экран погас, телефон исчез в кармане джинсов, и Томлинсон, докурив сигарету, сделал несколько шагов к студенту. Стайлс хотел отступить, но не стал. Он снова терялся под вниманием мужчины и почти злился на себя за это. В голове судорожно всплывали Эшли, Тейлор, Найл, остальные участники медиашколы: наверняка Томлинсон смотрел на них так же, наверняка говорил с ними тем же тоном, наверняка Гарри опять выдумывал себе исключительность там, где её не было. Он ведь всё решил. Всё для себя разложил по полочкам: Бриана, Фредди, Шарлотта, работа, Аризона, дистанция. Всё было понятно, логично, почти безопасно. — Удачи, Гарри, — сказал Луи тише, чем до этого. — Стив вам поможет. Передавай ему привет. И обнял его. Это длилось всего несколько секунд — обычное прощальное объятие перед дорогой, ничего такого, что можно было бы потом предъявить самому себе как доказательство. Но Гарри хватило и этого. Он почувствовал тепло чужой руки на спине, близость плеча, едва уловимый запах кожи и табака. Всё вокруг будто на миг отступило: хлопающие двери отеля, голос Зейна, Найл с документами, подъезжающее такси. Парень вдруг понял, что не хочет отпускать это ощущение. Хотелось унести его с собой в Аризону, в Лидс, куда угодно, спрятать где-нибудь и потом ненавидеть себя за это. Он быстро кивнул и отступил, уступая место Найлу. — Будьте профессионалами. Если возникнут проблемы, обращайтесь к Стиву. И обязательно напишите, когда доберётесь, — добавил Зейн, обнимая Гарри следом. Но всё было иначе. Малик обнял крепко, по-дружески, даже немного неловко из-за папки в руке. Обычные объятия, чужой запах, прохладный воздух, голос Найла рядом. Тело молчало.***
Полёт до Финикса занял почти три часа. На этот раз Найл был непривычно тих: сидел у иллюминатора, слушал музыку в наушниках и лишь изредка отрывался от неё, чтобы посмотреть в окно. Видимо, прошедшие дни всё же немного поубавили его озорной ирландский дух, и теперь он просто наслаждался возможностью помолчать. Постепенно влажная зелень и серые облака сменились сухими светлыми равнинами, редкими дорогами и бесконечными оттенками песочного. Пейзаж казался почти нереальным, будто самолёт не просто летел в другой штат, а переносил их из одной версии жизни в другую. Команда следовала строгому плану Малика. До следующего рейса оставалось совсем немного времени, поэтому, едва оказавшись в аэропорту Финикса, они сразу направились на регистрацию на рейс до Пейджа. После спокойного полёта аэропорт ударил шумом, ярким светом, объявлениями и толпами людей, двигавшихся в разные стороны с такой уверенностью, будто родились между гейтами. Когда багаж прошёл досмотр, а посадочные талоны оказались на руках, ребята наконец скинули тяжёлые рюкзаки и сумки с аппаратурой на свободные сиденья в зале ожидания. Найл первым подключился к сети, и сразу открыл общий чат. Гарри сел рядом, вытянул ноги, чувствуя усталость после перелёта, и тоже заглянул в переписку. В чате уже кипела жизнь. Тейлор коротко сообщила о прибытии, а кто-то из калифорнийской группы уже успел отправить снимок пальмы, вызвав у Найла приступ зависти. К этому времени уже две группы репортёров добрались до своих городов. 19:11 Найл Хоран: Мы в Финиксе. Ждём посадку до Пейджа. Всё прошло нормально. Как остальные? 19:13 Тамара Луз Рончезе: Мы уже заселились в отель. Очень по всем соскучились. Здесь тепло и солнечно. Обратно пока не хотим! Ха-ха 19:14 Найл Хоран: Я бы тоже не хотел уезжать из Калифорнии, если бы меня туда отправили В чат пришло новое сообщение от Льюиса: фотография разгневанной Тейлор, идущей по заснеженным улицам Сент-Клауда и пытающейся плотнее закутаться в пальто. Снимок получился смазанным, будто Льюис фотографировал на ходу, но выражение её лица читалось безошибочно. Журналистка явно уже ненавидела Миннесоту, снег, ветер, Льюиса и, возможно, весь проект медиашколы. Найл рассмеялся так громко, что на них обернулась женщина с ребёнком. — Вот теперь я официально люблю Пейдж, — заявил он. — Меня хотя бы не занесёт снегом. Пейдж встретил парней уже поздно вечером. Аэропорт оказался маленьким и почти пустым, без привычной суеты больших городов. Здесь всё выглядело проще: несколько рядов сидений, приглушённый свет, редкие объявления, стойка выдачи багажа и сотрудники, которые никуда не спешили. Стены были выкрашены в тёмно-коричневые оттенки, будто здание специально подгоняли под цвет аризонского песка. После Сиэтла, с его стеклянными зданиями, это место казалось декорацией к другому фильму: суше, тише, шире. Выйдя на воздух и закинув рюкзаки на плечи, ребята сразу заметили Стива Аоки. Он стоял чуть в стороне от встречающих, держа в руках табличку с надписью «Хоран и Стайлс», и выглядел так, будто сам немного забавлялся официальностью происходящего. Американец оказался невысоким, крепко сложенным мужчиной с яркой азиатской внешностью и длинными тёмными волосами, собранными в низкий хвост. — Как долетели? — спросил он, пожимая им руки. Улыбка была тёплой, рукопожатие — крепким, а паузы между словами — словно чуть выверенными. Гарри не смог бы объяснить, что именно его насторожило. Может, дело было в усталости после перелёта. А может, человек с фотографии просто казался проще, чем тот, кто теперь стоял перед ними с табличкой «Хоран и Стайлс». Ребята заверили, что всё прошло отлично, и направились к стоянке. Стив предложил помочь с вещами, но сделал это так, будто заранее знал, что они откажутся. Найл, конечно, отказался первым, заявив, что его аппаратуру нельзя доверять никому, кроме него самого. Ждать такси не пришлось: Аоки приехал на своём массивном тёмно-синем внедорожнике. Машина выглядела не новой, но ухоженной: пыльные колёса, царапина на задней двери и салон, где пахло кожей и чем-то пряным — возможно, жвачкой или освежителем. — Отличная машина, — восхитился ирландец, проводя рукой по бамперу. — Рабочая необходимость, — усмехнулся Стив, разблокировав двери. — Здесь без машины быстро начинаешь чувствовать себя туристом. Гарри, едва закинув рюкзак в багажник, тут же обогнал друга и занял переднее сиденье, спеша рассмотреть незнакомый пейзаж. Найл недовольно плюхнулся назад, что-то бормоча и мысленно проклиная количество взятой техники. Стив предложил заехать поужинать, а заодно купить что-нибудь на завтрак. Парни сразу согласились: в самолёте их не кормили, а после перелётов голод ощущался особенно остро. К тому же попробовать что-то местное хотелось куда сильнее, чем искать в отеле автомат с батончиками. — Люблю этот город, но с общественным транспортом здесь беда, — сказал он, выруливая со стоянки. Фары выхватывали из темноты низкие здания, редкие вывески, широкую дорогу и пустые участки земли, которые в ночи казались почти бесконечными. Где-то вдали угадывались тёмные линии скал, но рассмотреть их было невозможно. Аризона пока не показывала себя полностью, лишь намекала на себя сухим воздухом, пылью на асфальте и непривычной тишиной между редкими машинами. Найл стянул кроссовки и развалился на заднем сиденье, закинув руку за голову и прикрывая глаза. — В смысле? — спросил Гарри, глядя вперёд. — Из аэропорта только такси или своя машина. Автобусы сюда не ходят, а цены у таксистов кусаются, — объяснил Стив. Стив уверенно вёл машину. За окнами тянулась тёмная пустая дорога, лишь изредка навстречу мелькали фары редких машин. Он приоткрыл окно, высунул локоть наружу и только после этого снова заговорил. — Завтра у вас съёмка службы и интервью с пастором Майклом, — продолжил американец, обгоняя серый Volvo. — А вечером он устраивает ужин у себя дома. Гарри повернул голову в его сторону, будто прикидывая, насколько уместно задавать следующий вопрос. После разговора с Луи тема церкви неприятно шевельнулась внутри, но отступать было поздно. Именно за этим они сюда и прилетели. — Ты уже бывал у него? — осторожно спросил он, приоткрывая окно со своей стороны. — Лично нет, — ответил Стив после короткой паузы. — Но его церковь здесь довольно известна. Ненадолго повисло молчание, прерываемое только шумом дороги и тихой музыкой из динамиков. — А ты сам из Пейджа? — спросил Гарри скорее из вежливости, чем из настоящего интереса. — Нет, я из Финикса. Просто хорошо знаю этот город, бываю здесь по работе. Стив ненадолго замолчал. Посмотрел в окно на тёмную дорогу, перевёл взгляд на Найла, который уже успел задремать, а затем снова сосредоточился на трассе. — Напомни, откуда вы прилетели? — спросил он уже тише. Вопрос прозвучал совершенно обычно. Гарри уже открыл рот, собираясь ответить про Холмс-Чапел, который сейчас казался невероятно далёким, но телефон завибрировал в руке. Новое сообщение. Он машинально разблокировал экран. Сердце тут же ускорилось. В горле пересохло так резко, будто аризонская пустыня успела добраться и до него. Луи. Гарри несколько секунд просто смотрел на имя, пока фары выхватывали из темноты дорогу впереди. Всё вокруг продолжало двигаться, но для парня этот момент странно остановился. Он получил личное сообщение от Луи. Не мешкая, студент открыл чат и прочёл послание мужчины. 21:11 Луи Томлинсон: Как долетели? 21:20 Луи Томлинсон: Стива встретили? Пальцы Гарри зависли над клавиатурой. Главный редактор был в сети, и от этого обычный чат вдруг стал похож на разговор лицом к лицу. Будто мужчина сидел не где-то в Сиэтле, а рядом, в темноте машины, и молча ждал ответа. Хоран обещал сам написать в общий чат о прибытии, но уснул на заднем сиденье, мирно посапывая с телефоном в руке и одной ногой, нелепо упёртой в сумку с аппаратурой. Значит, отвечать всё равно придётся Гарри. Не потому что он хотел. Просто потому что больше некому. Он сглотнул, чувствуя странное напряжение где-то в пальцах. Салон машины вдруг показался теснее, свет экрана — слишком ярким, а пауза перед ответом — слишком заметной. 21:24 Гарри Стайлс: Всё в порядке, прости, что не написали сразу. Приземлились спокойно, едем ужинать. Стив встретил нас, всё хорошо. Кудрявый нажал «Отправить» и почти сразу получил ответ. 21:24 Луи Томлинсон: Вы единственные не отписались в группе. 21:25 Гарри Стайлс: Я просто не привык к таким насыщенным перелётам. Найл должен был написать в чат, но уснул. 21:27 Луи Томлинсон: Передавай привет Аоки. И не позволяй ему приставать к тебе. Последнее сообщение заставило замереть. Он молча перечитал его ещё раз. Сначала студент даже не понял, как на это реагировать. Усмехнуться? Ответить что-нибудь в том же духе? Спросить, что именно Луи имел в виду? Фраза звучала слишком по-томлинсоновски: нагло, легко, будто брошенная между делом. Наверняка это была очередная шутка. Луи вообще любил говорить так, словно весь мир существовал исключительно для того, чтобы подыгрывать его чувству юмора. — Так откуда ты? — снова спросил Стив. Гарри вздрогнул и поднял взгляд. Лицо американца на мгновение осветили фары встречной машины: чёткие черты, тёмные, почти чёрные волосы, слегка растрёпанные тёплым пустынным ветром. Стив выглядел совершенно спокойно. Обычный наставник, который встретил их в аэропорту, предложил ужин и теперь вёз в город. Гарри поспешно закрыл чат, заблокировал телефон и убрал его в карман, словно тот мог выдать его состояние. — Я из Холмс-Чапел, но сейчас живу и учусь в Лидсе. В этом году заканчиваю университет, — ответил он, стараясь говорить ровно. Гарри коротко обернулся и кивнул в сторону спящего друга. — А это у нас звезда YouTube из Ирландии. — Тогда, может, стоило взять с собой охрану?***
Подъехав к небольшому и неприметному кафе, Стив заглушил двигатель и первым вышел из машины. Снаружи заведение выглядело почти случайным: низкое здание у дороги, тусклая вывеска, несколько машин на парковке и жёлтый свет в окнах. После аэропортов, самолётов и бесконечных пересадок всё это казалось Гарри странно нереальным, будто их занесло не просто в другой штат, а в совершенно другую жизнь. Он повернулся назад и принялся будить друга. Найл сначала лишь недовольно приоткрыл глаза, нахмурился, будто не сразу понял, где находится. Но, услышав про еду, быстро пришёл в себя. — Почему с этого нельзя было начать? — пробормотал он, выпрямляясь и шаря рукой по сиденью в поисках телефона. Найл достал из сумки компактную камеру, выбрался наружу и, отойдя на пару метров, сразу начал снимать. Он переводил объектив с кафе на себя, щурился от тёплого ветра и сонно бормотал в кадр что-то про «первую ночь в Аризоне», «таинственного наставника» и «надежду не умереть от голода». Гарри стоял рядом с машиной и пытался привыкнуть к воздуху. Вечер давно опустился на город, но жара всё ещё держалась в асфальте, кузовах машин и сухой пыли у обочины. — В наших краях жарко. Вам бы свитера снять, — заметил Стив, облокотившись на машину. Стайлс стянул кофту, оставаясь в футболке, и почти сразу почувствовал, как спина начинает преть. Найл тем временем вернулся ближе, всё ещё разговаривая на камеру. — Гарри, как тебе погодка? — спросил он, направляя на него объектив. — Тепло, — коротко ответил студент. — Тебе бы тоже не помешало снять свитер. Могу даже заснять этот героический момент, просмотры поднимешь. — Ненавижу климатические сюрпризы, — буркнул он уже тише, выключая камеру. Кафе оказалось маленьким, но уютным. Внутри пахло жареным тестом, специями, горячим маслом и чем-то травянистым, незнакомым. Кондиционер тихо гудел, но полностью победить жару не мог: она всё равно оставалась на коже, в волосах, в усталых плечах после перелёта. Стены потёртого зелёного цвета были увешаны старыми чёрно-белыми фотографиями индейцев. На некоторых снимках люди смотрели прямо в камеру — спокойно и серьёзно, будто знали, что спустя годы на них будут смотреть туристы с рюкзаками и телефонами. Деревянная мебель выглядела так, словно каждую деталь вырезали вручную: столы и стулья не совпадали друг с другом ни формой, ни оттенком. На стойке стояла банка для чаевых, рядом лежали бумажные меню с заломанными уголками. Из кухни доносились голоса. Кто-то оживлённо говорил на языке, которого Гарри не понимал, и от этого место казалось ещё более далёким от всего привычного. Не рестораном для приезжих и не красивой открыткой, а настоящим придорожным кафе, куда люди заходили после работы, знали друг друга по именам и не обращали внимания на пыль на обуви. — Надеюсь, тёплых вещей вы с собой много не взяли. Найл, ты хоть выспался? — спросил Стив, когда тот наконец сел. — Более чем. Готов к продуктивному вечеру, — заявил Найл, тут же хватая потёртое меню. Он с подозрением вчитывался в названия блюд, явно жалея, что Стив решил заехать именно сюда. Британцы переглянулись: половина блюд выглядела полной загадкой. После перелёта хотелось чего-то понятного, сытного и безопасного. Картошки. Бургера. Чего угодно, что не требовало внутренней подготовки. Они уже собирались заказать что-нибудь максимально простое, но Стив их остановил. — Нет-нет. Вы же на земле Навахо. Хотите почувствовать Аризону — пробуйте местную кухню. Он произнёс это с улыбкой, но даже не стал ничего обсуждать. Просто подозвал официантку и сделал заказ сам — легко, уверенно, будто заранее знал, что журналисты всё равно согласятся. С ней Аоки говорил на незнакомом языке: быстро и спокойно, словно продолжал давно начатый разговор. Гарри уловил лишь несколько коротких слов, мягкие окончания и имя Найла, которое Стив произнёс с лёгкой усмешкой. Официантка улыбнулась, кивнула и скрылась на кухне. Через несколько минут на столе появились тарелки с хрустящими ломтиками в панировке, высокий стакан бледно-зелёного лимонада и тёмные поджаренные сосиски, от которых поднимался пряный пар. Ребята синхронно перевели взгляд сначала на еду, потом на Стива. Тот, не теряя времени, схватил камеру Найла, направил объектив на них и уже на чистом американском английском, с интонацией телеведущего, объявил, начиная запись ужина: — Итак, господа британцы, перед вами чипсы из кактусов, лимонад тоже из кактусов и сосиски из змеиного мяса. Найл медленно повернулся к Гарри. — Слушай, это вообще законно есть? — возмутился блогер. — Я голоден. Я не наемся растениями и рептилиями. — Не понравится — закажете бургеры, — пожал плечами Стив. — Но вы серьёзно хотите уехать отсюда, не попробовав местную еду? — Я хочу уехать отсюда живым, — чересчур громко заявил Найл тем самым бодрым голосом, который неизменно появлялся у него, стоило перед ним оказаться камере. Гарри усмехнулся, хотя сам смотрел на тарелки с осторожностью. С одной стороны, в словах Стива была логика. Он пробовал традиционные блюда в Италии, так почему бы не рискнуть сейчас? — А с чем связан такой…необычный набор ингредиентов? — спросил он, с сомнением разглядывая еду. — У местных почти ничего не росло, кроме кактусов. А из животных в основном были змеи. Приходилось выкручиваться. — Кактусы же с колючками, — не сдавался Найл. — Их чистят. И готовят как положено, — спокойно ответил Стив. — Помнишь, ты обещал нормальное место? — напомнил Найл, оглядываясь по сторонам. — Или это и есть нормальное? — Да расслабься ты, — закатил глаза Гарри. — Выглядит вполне аппетитно. Он ещё раз посмотрел на тарелку. Панировка делала ломтики кактуса подозрительно похожими на курицу из KFC, и мозг отчаянно цеплялся за это сходство. Ирландец всё-таки решился первым. Осторожно откусил, долго жевал, потом доел кусок целиком, будто не хотел признавать поражение перед камерой. — Ну? — не выдержал Гарри. — Как перец…с кислинкой, — неуверенно ответил тот. — Но если я завтра умру, скажите моей аудитории, что я был смелым. Стайлс тоже попробовал, несколько раз прожевал и тут же скривился. — И вы это правда едите? Американец лишь усмехнулся и спокойно закинул в рот горсть чипсов. Он наблюдал за ними с тем самым выражением, которое легко можно было принять за обычное веселье наставника, впервые показывающего иностранцам местную еду. Найл продолжил есть уже скорее от голода, чем из любопытства. Гарри быстро сфотографировал тарелку. Палец на мгновение завис над экраном, но уже через секунду снимок улетел в чат с Луи. 22:03 Гарри Стайлс: Едим чипсы из кактусов 22:04 Луи Томлинсон: В Аризоне нечего есть? 22:04 Гарри Стайлс: Это национальное блюдо 22:05 Луи Томлинсон: Признайся, Стив вас просто не кормит Гарри отправил в ответ смеющийся смайлик и быстро заблокировал телефон, будто ставя в этом разговоре точку. К тому времени Хоран почти расправился со своей порцией чипсов — скорее из упрямства, чем с удовольствием. Настала очередь змеиных сосисок. Парень, решив не отставать в героизме, первым потянулся к тарелке. На вид они ничем не отличались от обычных — без единого намёка на то, что это вообще-то змея. Он осторожно отрезал кусочек и отправил в рот. — Почему они такие горькие?.. — выдавил парень, морщась и стараясь как можно быстрее проглотить. Найл тут же последовал его примеру, но, едва надкусив, замер. Сдержав выражение лица, он поспешно потянулся к лимонаду и сделал большой глоток, прячась за массивным стаканом. На удивление, напиток понравился обоим. Переглянувшись, они почти синхронно отодвинули тарелки. Извинившись перед Стивом и всеми, кого могли этим оскорбить, репортёры без лишних обсуждений заказали себе по большому сочному бургеру. Больше никаких аризонских блюд.***
Рассказ о Кевине взорвал и без того хрупкое спокойствие в семье Стайлс. Дом, который ещё утром жил привычными звуками, теперь будто сжался вокруг кухни: тиканье часов стало громче, скрип половиц резче, даже воздух казался тяжёлым и застоявшимся. Поймав Джемму, возвращавшуюся с работы в пекарне, Дэз резко позвал её на кухню. Девушка остановилась прямо в коридоре, всё ещё в куртке, с запахом сахара и дрожжевого теста на одежде. Одного тона хватило, чтобы понять: случилось что-то серьёзное. Всего сорок минут назад она уговаривала Гарри ничего не рассказывать матери, а теперь отец вызывал её «на ковёр». — Да? — спросила Джемма, неуверенной поступью шагая в комнату. На кухне горел слишком яркий верхний свет. Энн сидела за столом бледная, с опущенными плечами, будто за эти сорок минут успела постареть на несколько лет. Дэз стоял у окна, но не смотрел на улицу. Он повернулся к дочери медленно, с таким выражением лица, что Джемма сразу заставила себя не отводить взгляд. — Что ты знаешь о Кевине? — спросил Дэз, внимательно следя за её реакцией. В этом доме ложь давно стала способом выживания. В этом доме иначе было нельзя: слишком многое приходилось прятать, смягчать, переводить в шутку или делать вид, что ничего не произошло. — Впервые слышу это имя. — Не ври мне! — вспыхнул он, ударив кулаком по столу. Чашка Энн тихо звякнула о блюдце. Джемма вздрогнула и машинально посмотрела на мать, но та лишь сидела, сцепив руки, и молчала. Её пальцы были сжаты так сильно, что костяшки побелели. — Я ничего не понимаю, — повторила дочь. — Хочешь сказать, что ты не знаешь, что твой брат ёбаный пидор? — снова вспылил Дэз, и его крик будто ударился о стены кухни. Джемма почувствовала, как внутри всё сжалось от злости и страха одновременно. Хотелось броситься на него, закричать, но она понимала: сейчас любая лишняя эмоция только всё подтвердит. — Нам нужно поговорить с Гарри. Может, мы неправильно его поняли? — начала женщина, надеясь, что сын мог всего лишь запутаться в себе. — Иди в комнату, Энн, — скомандовал Дэз, не желая снова слышать её тихий, извиняющийся голос. Джемма уже успела сделать несколько шагов по коридору, когда из кухни донёсся глухой звук удара. Она остановилась, но не обернулась. Дверь открылась. Энн вышла из кухни и заметила дочь. На секунду они встретились взглядами. Глаза женщины блестели от слёз, а губы дрожали, будто она беззвучно повторяла какую-то молитву. Она обняла себя руками, сдерживаясь из последних сил, и поспешила наверх. Дочь уже понимала, что завтра мама снова найдёт способ спрятать синяки. Джемма тихо постучала в дверь. — Входи, — глухо отозвался брат. По шагам он сразу понял, что это сестра. Комната почти не менялась с самого детства. Узкая кровать, потёртый письменный стол, старый шкаф и книжные полки. Между Библией, школьными учебниками и несколькими потрёпанными книгами ещё стояли старые конструкторы и пара детских игрушек. Других украшений здесь никогда не было. Дэз считал, что дом должен учить скромности, а не окружать детей вещами, без которых вполне можно обойтись. Поэтому у каждого из них были свои тайники. Там лежали футболки с рок-группами, яркие рубашки, украшения и другие мелочи, которые Дэз никогда не одобрил бы и потому никогда не должен был найти. Свет в комнате не горел. Гарри сидел на своей кровати, склонившись вперёд и внимательно рассматривая босые ноги. В темноте он казался почти неподвижным — только плечи едва заметно поднимались и опускались. — Гарри, ты в порядке? — тихо спросила Джемма, подходя ближе. Он не ответил. Сестра присела рядом, включила прикроватный светильник — и застыла. Одеяло было испачкано кровью. На простыне расползались тёмные пятна, а пальцы Гарри медленно вытаскивали из ступни осколок стекла. Он делал это с такой сосредоточенностью, будто решал школьную задачу, а не сидел с изрезанными ногами. — Что случилось? — почти шёпотом спросила она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Это стекло, — ровно ответил подросток, будто ничего особенного не происходило. Пугало не то, что Гарри не плакал. Пугало его спокойствие. Пустое, упрямое, лишённое растерянности. Он уже думал не о боли, а о последствиях. Джемма быстро поднялась и направилась в ванную за аптечкой. Она не собиралась смотреть, как Гарри неуклюже ковыряется в ране и делает себе только хуже. Ему и без того хватало боли. Вернувшись с пинцетом, ватой и антисептиком, она опустилась рядом и осторожно взяла его стопу в руки. — Может, скорую вызвать? — тихо спросила она, разглядывая тонкие осколки стекла, застрявшие в коже. — Нет, — отрезал Гарри. — Пусть это будет на их совести. В его голосе не было истерики. Только упрямство и какая-то странная, холодная решимость. — Я постараюсь сделать всё, что смогу, — вздохнула Джемма. — Но завтра ты идёшь к школьному врачу. Без вариантов. Гарри молча кивнул. Он наблюдал за её руками, пока она аккуратно, почти невесомо подцепляла осколок за осколком. Стекло упрямо цеплялось за кожу, не желая выходить. — Расскажи мне о Кевине, — тихо попросила сестра, не поднимая глаз. — Я почти ничего о нём не знаю…кроме истории с концерта. Если бы не тот вечер, если бы не концерт Palaye Royale, возможно, этого бы не случилось. И ей не пришлось бы сейчас вытаскивать стекло из ног собственного брата. — Он…очень милый, — начал Гарри, и в голосе появилась мягкость. — Сначала казался свободным, раскрепощённым…даже слишком. А потом я понял, что он ещё и добрый. И очень внимательный. — Вы всё это время общались? — осторожно спросила Джемма. С концерта прошёл почти год. Мысль о том, что всё это время брат скрывал это от неё, неприятно кольнула. — Не совсем, — признался он. — Я долго не решался написать, хотя он оставил мне номер. А потом всё-таки позвонил. Кевин приехал за мной, и мы уехали из города. Почти как делали вы со Стивеном когда начали встречаться. Джемма стиснула губы. Чувство вины возвращалось снова. Это ведь она когда-то уговорила Гарри поехать на тот концерт. — А сколько ему лет? — тихо спросила она. Ей очень хотелось, чтобы ответ оказался не таким страшным, как ей уже представлялось. — Двадцать семь. Пинцет застыл у неё в руке. — Гарри…— начала она, с трудом подбирая слова. — Он слишком взрослый. Ты ещё даже школу не закончил. Он вообще знает, сколько тебе лет? — Знает. Джемма медленно опустила взгляд. — Это ненормально. В голове моментально возник образ: взрослый мужчина с машиной, который мог увезти её брата куда угодно. И рядом Гарри. Всё ещё её младший брат. Когда он успел вырасти? — Я говорил ему, что только закончил выпускной класс и собираюсь поступать в колледж, — тихо ответил парень — Но потом пришлось признаться. Он сам догадался. — Он пользуется тобой, Гарри! — не выдержала Джемма. Её голос дрогнул от растерянности и злости. Она не понимала, как всё это произошло, почему Гарри столько месяцев молчал и зачем взрослому мужчине вообще понадобился школьник. Брата она была готова принять. Его растерянность, страх, попытки разобраться в себе — даже эту упрямую уверенность, с которой он сейчас защищал Кевина. Но принять самого Кевина — нет. Он видел перед собой подростка и всё равно продолжал приезжать к нему. Гарри мог сколько угодно говорить, что почти взрослый. Он действительно стал выше, спорил резче, смотрел упрямее. Но для Джеммы в нём всё равно слишком отчётливо оставалось что-то мальчишеское: худые запястья, неловкая посадка плеч и отчаянная готовность принять чужое внимание за любовь. — Он не пользуется мной, — упрямо возразил Гарри. — Кевин платит за наши походы в кино и кафе. Оплачивает мои поездки к нему. Даже сделал мне татуировку. Благодаря ему я вообще начал понимать, что такое близость. Скорее, это я им пользуюсь. Ему впервые удалось сказать это вслух. Поделиться тем, что чувствовал всё это время. С каждым вытащенным из кожи осколком стекла будто становилось легче. Словно вместе с болью уходило что-то ещё: страх, сомнения, напряжение. — Прости… Если разговор сейчас свернёт в сторону твоей сексуальной жизни, лучше остановись. Я не хочу этого знать, — быстро сказала Джемма. С Шарлоттой всё было проще. Неловко, странно, неприятно для старшей сестры, но хотя бы понятно: ровесница, девчонка из их круга, такая же подростковая путаница, как у всех. Это можно было принять, пережить и сделать вид, что она ничего не слышала. Но Кевин был другим. Сестра не могла спокойно думать о том, что её младший брат, всё ещё школьник, остаётся с ним наедине: дома, в машине, в чужом городе. Разговор оборвался сам собой, тяжело повиснув между ними. Джемма закончила обрабатывать раны, заклеила их пластырями и перестелила постель брата. Мысли не давали покоя. Она пыталась представить, что будет завтра, и не могла. Комнату освещал мягкий свет ночника. Нарисованные матерью звёзды на потолке казались такими спокойными, будто обещали, что однажды всё обязательно наладится. — Папа этого так не оставит, — шепнула Джемма, покидая комнату брата.***
Дэз ещё вечером решил, что теперь разберётся во всём сам. Для него другого выхода не существовало. Он был уверен, что разговор с пастором поможет вернуть сына на правильный путь, и настоял на исповеди. На следующее утро он отпросил Гарри со школы и отвёз в церковь, куда семья раньше ходила каждое воскресенье. В последние годы Энн всё чаще позволяла детям оставаться дома, и со временем воскресные службы стали редкостью. Дорога прошла почти в полной тишине. Отец сидел за рулём с каменным лицом, не произнеся почти ни слова за всю поездку. Даже когда они вошли в церковь, он шагал рядом слишком прямо, словно вёл не сына, а проблему, которую нужно было как можно скорее отнести туда, где её смогут исправить. В небольшой прохладной комнате их встретили пастор и ещё несколько служителей. Дэза внутрь не пустили, объяснив, что к покаянию человек должен прийти сам. Гарри долго мялся, отводил взгляд, пытался объяснить, что не хочет здесь быть и что это не его решение. Голос звучал глухо, неуверенно, почти чужим. Пастор слушал, но не отступал. Тогда подросток начал говорить. Обо всём, кроме главного. Про ложь родителям. Про сплетни. Про то, как не оставлял чаевые или сбегал с последних уроков. Про мелкие, почти детские проступки, которые можно было вытащить на поверхность без особого страха. Слова сыпались быстро, сбивчиво, лишь бы заполнить тишину. Пастор слушал, но постепенно в его взгляде появлялось нетерпение. Пока среди всей этой мешанины не прозвучало главное. — Ну…и, может быть, иногда…очень редко… — замялся Гарри, глядя в пол. — Мне могут нравиться не только девушки. Он почти прошептал это, надеясь, что слова исчезнут в воздухе. Но они не растворились. Не успел Гарри договорить, как его резко повалили на пол. Чьи-то руки прижали плечи, тяжёлые ладони легли на голову. Вокруг сразу поднялись голоса — громкие, настойчивые, сливающиеся в одну непрерывную молитву. Кто-то позвал остальных. Дверь открылась, затем снова захлопнулась. Комната в одно мгновение стала тесной, наполненной чужими телами, дыханием, шорохом одежды и прикосновениями. Подросток на секунду подумал, что оказался в каком-то пугающем фильме ужасов. За окном всё так же висело пасмурное небо, но здесь, внутри, было ещё холоднее. Кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось. Он ждал, что сейчас от него потребуют кричать, каяться, признаваться. Что он должен будет извиваться, как люди в страшных историях, из которых пытаются изгнать демонов. Но Гарри не сопротивлялся. Он просто лежал на полу, испуганный, не понимая, в какой момент обычная церковная комната превратилась в место, где его перестали считать человеком. Ему было страшно от криков пастора, от тяжёлых ладоней на голове, от чужих голосов над собой. Страшно от того, что никто не спросил, больно ли ему, можно ли его трогать, хочет ли он вообще здесь находиться. Это продолжалось долго. Время потеряло привычную форму, распалось на молитвы, тяжёлое дыхание, громкие команды и холодный деревянный пол под щекой. Когда его наконец отпустили, Гарри поднялся не сразу. Ноги плохо слушались, руки дрожали, а в голове стоял гул. Дэз ещё долго обсуждал «проблему» сына со служителями церкви, будто Гарри не стоял рядом. Будто речь шла о ремонте крыши, больной собаке или плесени в стенах. Они говорили о лечении души, грехе и правильном пути, а Гарри смотрел в одну точку и пытался понять, почему все эти люди так уверены, что имеют право решать, кем ему быть. К вечеру в церкви уже знали, что сын Дэза оказался геем. На следующем служении почти каждый подходил к семье, чтобы выразить сочувствие. Люди говорили тихо, наклонялись ближе, касались плеч Энн, пожимали руку Дэзу, а на Гарри смотрели так, будто он одновременно был болен, виноват и уже почти потерян. — Как вы? — спрашивали прихожане, сочувственно заглядывая в глаза. — Держитесь? Складывалось ощущение, будто в семье кто-то умер. Гарри даже подумал, что, возможно, для них это и было правдой. Только тогда он не понимал, почему его продолжают водить на службы, усаживать рядом и заставлять стоять под этими взглядами, будто всё ещё надеются вернуть покойника обратно. — Мы так расстроились, когда узнали. Как же это могло случиться? — шепнули Бэнсоны с таким видом, будто прощались с человеком. Глава семейства с плохо скрываемой брезгливостью смотрел на школьника, словно перед ним стоял не мальчик, которого они знали с детства, а что-то чужое, испорченное и опасное. Некоторые начинали читать молитвы прямо там, в холле. Возлагали руки, склоняли головы, шептали слова, от которых у Гарри снова холодела кожа. Почти как утром. Только теперь всё происходило у всех на глазах, среди сочувственных взглядов, воскресной одежды и тихих голосов.***
Следующие несколько дней он почти не выходил из дома. После церкви отец забрал у него телефон, а разговоров в семье стало ещё меньше. Дом словно застыл в ожидании чего-то неизбежного. Когда Дэз наконец отпустил его на улицу, Гарри сразу направился к Чарли. Стайлс понял, что ему нужно как можно скорее поговорить с ней, пока слухи из стен церкви не добрались до школы. Он стоял на пороге её дома, заламывая пальцы, то поднимаясь, то снова спускаясь по небольшой лестнице. Деревянные ступени тихо поскрипывали под его весом, и этот звук раздражал почти так же сильно, как собственное дыхание. Соседская улица жила обычной жизнью: где-то хлопнула дверца машины, за забором залаяла собака, в окне напротив мелькнул тёплый свет. Всё вокруг было слишком нормальным для разговора, после которого у него могла окончательно развалиться ещё одна часть жизни. В голове он пытался собрать хоть какую-то речь. Нужно было объяснить всё так, чтобы Чарли не решила, будто дело в ней. Проблема была не в ней. Проблема была в нём. Телефон у Гарри отец отобрал ещё несколько дней назад, поэтому ни позвонить Чарли, ни предупредить её о своём приходе он не мог. Кевину, впрочем, тоже. Сделав глубокий вдох, Гарри уже собирался нажать на звонок, но дверь распахнулась сама. На пороге стояла Шарлотта. — Ты так и будешь топтаться у моей двери? Ты куда пропал? — резко бросила Чарли. Гарри на секунду растерялся. Он столько раз прокручивал в голове начало разговора, что настоящая Чарли — живая, злая, с нахмуренными бровями и домашней кофтой, небрежно сползшей с одного плеча, — мгновенно выбила из него все заготовленные слова. — Можно войти? — тихо спросил парень. Он был почти уверен, что, останься они разговаривать во дворе, Чарли схватит один из тяжёлых цветочных горшков у крыльца и разобьёт его о его кудрявую голову. — Ты хочешь порвать со мной? — возмутилась она, продолжая сердито смотреть на него. Гарри быстро помотал головой и посмотрел на неё такими жалобными зелёными глазами, что это выглядело почти отчаянно. Шарлотта ещё несколько секунд молча изучала его, будто решала, достоин ли он хотя бы переступить порог её дома. Потом резко отступила в сторону. — Заходи. Чарли велела ему подняться в её комнату на втором этаже. Из кухни донёсся голос её матери — она хотела поздороваться с бойфрендом дочери и предложить ему кусок яблочного пирога. — Нет, мам! — раздражённо бросила Чарли. — Нам нужно серьёзно поговорить. И он не заслуживает пирога. Гарри поднялся наверх первым и осознал, что очень скоро ему здесь больше не будут рады. Миссис Кларк перестанет предлагать ему яблочный пирог, Чарли возненавидит его, а потом об этом узнает вся школа. Но лучше она услышит правду от него, чем от чужих людей. Комната встретила его привычным уютом. На стенах висели плакаты с братьями Винчестерами из «Сверхъестественного», который они любили смотреть вечерами. Под потолком тянулись гирлянды с маленькими фонариками, а между ними были прикреплены распечатанные фотографии. На большинстве снимков Чарли улыбалась рядом с друзьями. И рядом с ним. Гарри медленно рассматривал каждую, словно видел впервые. Вот они едят мороженое и смеются с перепачканными лицами. Вот стоят у кинотеатра. А вот Чарли уверенно обнимает его за шею, будто он всегда будет принадлежать этой комнате, этим гирляндам и этой версии их жизни. По всем уголкам комнаты мама Чарли расставила роскошные и пышные цветы, придававшие пространству дополнительную яркость и уют. Кровать девушки была большой и просторной для одного человека. Она всегда была заправлена чистым и мягким бельём фиолетовых или синих оттенков. По кровати было разбросано множество подушек и мягких игрушек, которые Гарри дарил девушке на праздники. Это место было идеальным образцом для фотографий с Pinterest и могло помочь любому подростку в создании уюта для собственной комнаты. Когда школьник оставался на ночь у Шарлотты, а родителей не было дома, они, как классические подростки, занимались сексом. И Гарри нравилось. Была в этом помещении какая-то магия. Шарлотта красиво выгибалась, и парню казалось, что она старается подражать порно-актрисам. На стене напротив были видны их неразборчивые силуэты, которые то ярко горели, то были практически невидны из-за автоматической смены режима. Подростку это нравилось, но он понимал, что его возбуждает общая атмосфера, фотографичность момента и красота силуэтов, а не сам секс с девушкой. Сейчас те же лампочки казались почти насмешкой. Они мягко мерцали над фотографиями, над подушками, над игрушками, над всем тем, что ещё вчера могло выглядеть как доказательство их нормальной, понятной пары. Гарри стоял посреди этой комнаты и чувствовал себя человеком, который пришёл разрушить чужую красивую декорацию. — Я гей, Чарли, — решительно начал Гарри, на самом деле желая выпрыгнуть из окна. Он боялся реакции своей девушки как огня. Темперамент Чарли был чрезвычайно переменчив, и сейчас её молчание пугало сильнее крика. — В смысле? — не поняла Шарлотта. Её глаза сузились, а лицо казалось невероятно сосредоточенным, будто она искала в словах своего парня какой-то подвох. — Я гей. И у меня большие проблемы, — продолжил Гарри, особенно выделив последние слова. — Какие проблемы? — растерянно спросила Чарли, ещё сильнее запутавшись. — Я рассказал всё родителям. Они отобрали у меня телефон. Отец насильно отвёл меня на исповедь, и теперь вся церковь считает, что я проклятое дитя, из которого нужно изгонять бесов, — быстро выпалил Гарри, понимая, насколько нелепо и страшно всё это звучит одновременно. Он опустился в большое мягкое кресло, надеясь, что хотя бы сегодня его голова не вылетит в окно этой комнаты. Чарли продолжала стоять у закрытой двери. Она не кричала, не бросалась к нему, не требовала объяснений — и от этого молчание становилось почти невыносимым. Гарри слышал, как где-то внизу её мама переставляет посуду, как дом живёт своей обычной вечерней жизнью, пока здесь, наверху, всё медленно рушится. — Гарри…я не понимаю. У нас ведь всё было хорошо, — тихо сказала Шарлотта. — Нет, Чарли. Нет, — перебил её парень, хватаясь за отросшие кудри. — Я понял, что мои чувства к парню гораздо сильнее, чем к девушке. Он говорил слишком громко для этой уютной комнаты, для гирлянд, фотографий и мягких игрушек на кровати. Будто пытался перекричать не Чарли, а всё, что последние дни слышал дома, в церкви и в собственной голове. — Так у тебя кто-то есть? — спросила девушка с горькой усмешкой. Она медленно опустилась на край кровати, словно ноги перестали её держать. Матрас слегка просел, подушки сдвинулись, а одна из мягких игрушек тихо упала набок. — Есть. И это парень, Шарлотта. Не потому, что ты недостаточно хороша. А потому, что я такой, — прошептал Гарри, поднимаясь с кресла и опускаясь перед ней на колени. Он осторожно взял её тонкие пальцы в свои, словно надеялся одним прикосновением сказать всё, что не получалось выразить словами. — Господи… я будто оказалась в каком-то дерьмовом сериале. — горько усмехнулась Чарли. — Я люблю тебя, Чарли. Очень. Но это любовь друга, а не человека, с которым хочется прожить всю жизнь, — тихо ответил Гарри. Она то задавала вопросы почти спокойно, то вдруг срывалась, то надолго замолкала, пытаясь пережить очередной ответ. Гарри рассказал ей всё. О концерте. О Кевине. О записке. О первом звонке. О встречах, которые они скрывали почти целый год. Шарлотта слушала молча. Чем больше она узнавала, тем яснее понимала одну болезненную вещь. Она никогда не видела Гарри таким. Когда он говорил о Кевине, в его голосе появлялось что-то живое, почти светлое. Ей всегда нравилась их пара. Гарри красиво ухаживал, водил её в кино, покупал попкорн, приглашал в кафе-мороженое. Они делали селфи, выкладывали фотографии в Instagram, а одноклассницы Шарлотты завидовали их отношениям. Только теперь она поняла, что всё это было счастливой историей лишь снаружи. Гарри продолжал говорить, будто ещё можно было что-то сохранить. Он искренне верил, что они смогут остаться друзьями. Просто без романтики, поцелуев и секса. Всё остальное, как ему казалось, можно было оставить прежним. Он всё так же водил бы её в кино, покупал мороженое, смеялся над глупыми фильмами и писал ей по вечерам. — Я не смогу, Гарри, — прошептала Чарли. — Может быть, когда-нибудь…но не сейчас. Только теперь до него дошло, что желание сохранить дружбу может быть эгоистичным. Для него это был шанс не потерять Шарлотту окончательно. Для неё — необходимость каждый раз смотреть на человека, которого она продолжала любить, и делать вид, что сердце больше не болит. Гарри рассказал об исповеди, о том, как отец силой возит его в церковь, и о том, что очень скоро по школе поползут слухи. Именно поэтому он пришёл раньше них. Он хотел, чтобы правду Чарли услышала от него, а не из чужих пересказов. Но была ещё одна причина. Они учились в выпускном классе и собирались стать королём и королевой выпускного бала. Гарри понимал, что после этой истории доставаться будет не только ему. Школьные сплетни редко щадили кого-либо. Очень скоро кто-нибудь обязательно начнёт обсуждать Чарли, её отношения с Гарри, придумывать грязные шутки и искать виноватых там, где их не было. Шарлотта побледнела. Не потому, что ей было стыдно за Гарри. Ей стало страшно. Она уже представляла шёпот у школьных шкафчиков, взгляды на переменах, одноклассниц, которые будут делать вид, что сочувствуют, хотя на самом деле им нужны только подробности. — Как долго тебя не будет в школе? — тихо спросила Шарлотта. Глаза всё ещё блестели от слёз. — Пока отец не перестанет контролировать каждый мой шаг. Я сюда-то еле смог отпроситься. Дэз довёз меня до самого дома. Наверное, решил, что я сбегу или встречусь с каким-нибудь геем, который меня развращает. Может, они надеются, что после встречи с тобой я снова стану нормальным. Я даже Кевину не могу позвонить — телефон у меня отобрали, — устало сказал Гарри. Он облокотился на одну из подушек и машинально взял в руки плюшевого Спанч Боба, которого подарил Чарли на прошлое Рождество. Провёл пальцем по мягкой жёлтой ткани, будто цеплялся за вещь из той жизни, где всё ещё можно было исправить обычным извинением. Шарлотте предстояло пройти долгий путь. Пережить этот разговор. Научиться жить без Гарри и однажды перестать искать в каждом новом человеке признаки того, что он тоже может исчезнуть из её жизни так же внезапно. Чарли хотелось быть великодушной. Хотелось обнять Гарри, сказать, что всё обязательно наладится. Но внутри неё тоже что-то рушилось, и она пока не понимала, как жить среди этих обломков. Она вытерла слёзы, достала из кармана телефон и протянула его Гарри. — Возьми. Позвони Кевину.***
Снова и снова, скрепя зубами, он терпел молитвенные крики прихожан, которые пытались всевозможными способами «вылечить» парня. Каждая утренняя и вечерняя служба начиналась с молитвы за него, и парня ставили в центр зала, под взгляды всех прихожан, как живое доказательство чужого греха и чужой праведности. Он стоял неподвижно, опустив глаза, пока вокруг поднимались голоса. Сначала один, потом второй, потом весь зал начинал гудеть, будто стены церкви тоже втягивались в этот хор. Кто-то плакал, кто-то тянул к нему руки, кто-то шептал слова прямо у него над ухом. От запаха старого дерева и тяжёлого дыхания становилось душно. Гарри казалось, что воздух в церкви каждый раз заканчивается именно там, где он стоит. Кевин предлагал забрать школьника из дома, но парень понимал, что это не выход. Он всё ещё был несовершеннолетним, а Кевина могли посадить за растление и похищение, стоило Дэзу только найти его и привлечь нужных людей. Поэтому предложения мужчины не были спасением, как бы сильно Гарри ни хотелось иногда просто сесть в его машину и исчезнуть из Холмс-Чапел. Лицо школьника быстро появилось бы на всех телеэкранах страны, стоило отцу подростка немного постараться. Дэз умел говорить так, чтобы ему верили. Умел выглядеть правильным, встревоженным, оскорблённым отцом, у которого «увели» сына. И Гарри хорошо понимал: в этой истории отцу поверят быстрее. — Твой недуг словно диабет, но ты можешь с этим жить. Люди, больные диабетом, не могут прожить ни дня без инсулина. И твоя душа требует такого же лекарства, только духовного. Без Бога ты не победишь свой недуг. Ты не проживёшь без каждодневных молитв, раскаяния и постов. Люди с диабетом не едят сладкое. Так и ты не должен поддаваться своему греху. Твои желания исходят от злобных искусителей, которые вкладывают свои мысли в твою голову, но ты можешь молить Бога, чтобы он спас тебя. Слава Богу. Аминь! — повторял пастор, продолжая держать свои массивные ладони на чужой голове. Гарри слышал эти слова так часто, что они перестали складываться в смысл. Диабет, недуг, лекарство, грех, искусители. Всё перемешивалось в одну липкую, утомительную речь, от которой хотелось закрыть уши, но он не мог. Он стоял перед всеми, чувствуя тяжесть чужих ладоней, и думал только о том, как бы не дёрнуться, не закатить глаза, не сказать что-нибудь такое, после чего всё начнётся заново. Дома тоже не становилось легче. Там не молились хором. Там просто молчали. Но эта тишина давила не меньше молитв. Дэз следил за каждым шагом, Энн ходила по комнатам с красными глазами, Джемма старалась быть рядом, но даже её присутствие не могло отменить того, что Гарри больше не чувствовал себя в безопасности нигде. Ни в церкви, ни дома, ни в собственной комнате. — Мне кажется, я сломаюсь, Джемма, — плакал Стайлс в объятиях своей сестры. Он говорил это тихо, почти в её плечо, чтобы никто за стеной не услышал. Пальцы вцепились в ткань её кофты, как в последнюю вещь, которая ещё держала его на месте. — Я просто хочу быть тем, кто я есть.
Примечания:
История набирает обороты, персонажи продолжают раскрываться, поэтому не забывайте чекать обновления и оставлять отзывы! Это очень важно для мотивации и, как оказалось, моего эго.
Огромное спасибо всем, кто заходит, читает, пишет комментарии и следит за работой. Это супер приятно!
