Глава шестая. Больше никаких аризонских блюд
9 июня 2022 г., 01:53
Очередной день в Америке начался с лекции профессора местного университета. После шумных вечеров в комнате Луи, долгих разговоров и постоянного ощущения, что поездка всё время куда-то несёт их, аудитория казалась почти слишком спокойной. Полукруглые линии длинных столов, холодный свет проекторов, экран с открытой программой для монтажа, шорох клавиатур и приглушённые зевки тех, кто так и не успел нормально выспаться.
Тонкий, высокий голос профессора начал раздражать уже с первых минут, но Гарри спокойно сидел за партой, словно школьник, и записывал в ноутбук основные тезисы. Лектор показывал на экране схемы работы с программой для монтажа и простые способы оформления кэпшн-видео: как выравнивать текст, подбирать читаемый шрифт, резать длинные фразы на короткие блоки, синхронизировать субтитры с движением кадра.
Некоторые приёмы Гарри уже пробовал сам, готовя задания для факультета, но американцу всё же удалось удержать внимание аудитории новыми функциями и скоростью работы.
Однако, каким бы продвинутым ни был профессор, удержать внимание тех, кто уже мысленно собирался в дорогу, было непросто. Вечером все разъезжались из Сиэтла. Это чувствовалось во всём: в полусобранных рюкзаках, в открытых вкладках с билетами, в сообщениях от менторов, которые то и дело вспыхивали на экранах телефонов. Сиэтл уже будто отпускал их, а впереди маячили другие города, другие задания и люди, с которыми им предстояло работать без привычной компании рядом.
— Я всё это знаю. Мне безумно скучно…— пробормотал Найл, прикрываясь ноутбуком, чтобы преподаватель не заметил их разговор.
— Тогда у нас хотя бы не будет проблем с монтажом, — тихо ответил Гарри, рассчитывая на способности друга.
Кудрявый сегодня был в хорошем настроении: он пообещал себе больше не оставаться с Луи наедине. План был простой, почти гениальный в своей наивности: держаться рядом с Найлом, не садиться у Томлинсона под боком, не ловить его взгляды и не искать в каждом слове скрытый смысл. Как только мысли о главном редакторе всплывали, Гарри тут же одёргивал себя, пытаясь переключиться на лекцию, ноутбук, маршрут, что угодно.
Томлинсон тоже присутствовал на лекции. Он неспешно ходил по аудитории, иногда присаживался на задние ряды, задавал вопросы и внимательно слушал. Даже когда он молчал, его присутствие всё равно чувствовалось: в коротких комментариях профессору, в одобрительных кивках студентам, в том, как несколько человек невольно выпрямлялись, когда Луи проходил мимо.
Сегодня на нём была белоснежная приталенная рубашка и тёмно-синий пиджак. Выглядел он свежо, собранно и до раздражения уместно в этом спокойном университетском утре, которое Гарри собирался пережить без лишних мыслей.
Когда студент поймал себя на том, что эту рубашку могла вчера гладить Бриана, он резко вернулся к лекции, заставляя себя не следить за движениями Луи. Это было глупо. Нелепо. Почти унизительно. Но мысль всё равно успела испортить ему пару минут.
После занятий Малик раздал всем договоры, которые нужно было подписать перед вылетом. Аудитория сразу оживилась: зашуршали листы, кто-то полез за ручкой, кто-то начал фотографировать страницы, чтобы потом перечитать в самолёте. Найл внимательно изучал каждый пункт, в отличие от Гарри, который был готов поставить подпись, не читая. В документах указывалась сумма, выделенная на поездку, и её должно было с лихвой хватить на проживание, питание и прочие расходы.
— Ты вообще собираешься читать? — шепнул блогер, не отрываясь от бумаги.
— Я доверяю людям с серьёзными лицами, — ответил Гарри и всё же пробежался глазами по строкам.
Затем Луи передал каждому ещё один пакет бумаг: с маршрутом перелётов, контактами наставников и планом пребывания в городах. Гарри и Найл должны были лететь через Финикс, а затем отправиться в Пейдж. Среди документов Найл нашёл анкету их наставника, журналиста AZ Big Media по имени Стив Аоки.
— Он выглядит крутым, — прошептал Найл, показывая фото.
Гарри наклонился ближе. Мужчина на фотографии выглядел бодро и дружелюбно: широкая улыбка, простая рубашка, лицо человека, который скорее предложит кофе и начнёт рассказывать байки, чем будет строить из себя сурового наставника. Оба надеялись, что им повезёт, и поездка в Аризону запомнится не только жарой, дедлайнами и попытками не сгореть на солнце.
— Не забудьте сохранить контакты ваших наставников, — напомнил Луи. — Они будут помогать вам на месте.
После всех формальностей журналисты отправились в парк на территории кампуса, чтобы попрощаться перед разъездом. После аудитории воздух казался особенно свежим. Парк, как и прежде, был просторным и зелёным: широкие дорожки, влажная трава, деревья с густыми кронами, студенты с рюкзаками, велосипедисты, кто-то с собакой, кто-то с ребёнком в коляске. Город вокруг продолжал жить своим обычным днём, будто для них не заканчивалась маленькая общая глава.
Британцы устроились на траве, купив сэндвичи и напитки, и быстро превратили прощание в импровизированный пикник. Кто-то разулся, кто-то лёг на спину, прикрыв лицо рукой от солнца, кто-то уже обсуждал пересадки и отели. Погода была неожиданно приятной, будто сама природа провожала их в путь: мягкое солнце, лёгкий ветер, тепло.
Гарри наслаждался этим спокойствием, думая о доме и одновременно предвкушая Аризону: жаркую, солнечную, совсем не похожую на Сиэтл или Англию. Ему было страшно, но это был хороший страх. Не тот, что сжимал горло рядом с Луи, а другой: дорожный, живой, почти радостный.
— Ты сегодня вечером идёшь к Бриане и Фредди? — спросил Зейн.
— Да, вернусь утром. Нужно ещё успеть на пару встреч, пока я здесь, — ответил Луи, устраиваясь на траве.
Его лицо расслабилось на солнце, и в нём почти не осталось той строгой собранности. Сейчас он больше напоминал обычного человека, которому впервые за день дали несколько минут просто посидеть и не руководить никем.
— Фредди, наверное, соскучился?
— Конечно. Но мы договорились, что через месяц они прилетят в Лондон, — сказал Луи и прикрыл глаза.
***
Вернувшись с прогулки, ребята принялись собирать вещи в поездку по Аризоне. После спокойного пикника отель встретил их совсем другой атмосферой: лифты бесконечно звякали, в коридорах грохотали колёса чемоданов, двери хлопали одна за другой, из соседних номеров доносились голоса, а в последний момент у всех внезапно терялись зарядки, паспорта и косметички. Ещё утром они были одной шумной компанией, а теперь они распадалась на пары, маршруты, рейсы и чужие города. Не желая тащить огромный чемодан на три дня, Найл последовал примеру Гарри и сложил в дорожную сумку только самое необходимое. Правда, его «самое необходимое» включало две камеры, зарядки, запасные аккумуляторы, микрофон, ноутбук, худи, три футболки и пачку снеков, которую он назвал стратегическим запасом. Постепенно отель начал пустеть. Жильцы разъезжались, на ходу забегая друг к другу в номера, чтобы быстро попрощаться. В дверях появлялись взъерошенные головы, руки с билетами, чужие куртки, рюкзаки и телефоны с открытыми посадочными талонами. Всё происходило слишком быстро, и Гарри вдруг поймал себя на странном ощущении: Сиэтл, который ещё вчера казался началом чего-то большого, уже становился воспоминанием. Эшли и Биби улетали первыми — в Ирвинг, штат Техас. Репортёрша The Locust с восторгом ждала встречи с «настоящими ковбоями» и уже мечтала прокатиться на электрическом быке, поэтому заметно воодушевилась предстоящей поездкой. — Обещайте, что будете писать и присылать фотографии! — повторяла Эшли, обнимая Найла и одновременно пытаясь не уронить массивный рюкзак. На плече у неё висела сумка с камерой, голубые волосы были собраны в высокий хвост, а из кармана торчал посадочный талон. — И если я не найду там ковбоя, я официально подам жалобу. — Кому? — усмехнулся Гарри. — Америке в целом. — Заезжай к нам в Аризону, Эш, — отозвался он, заражаясь её настроением. — Если мы выживем после Техаса, — сказала Биби, крепко обнимая его на прощание. — И если Эшли не сбежит с первым же мужчиной в шляпе. После них в коридоре стало будто тише, хотя шум никуда не делся. Просто исчезла Эшли, а вместе с ней часть общего хаоса, смеха и бесконечных комментариев обо всём на свете. Найл, несмотря на энтузиазм, относился к поездке в Пейдж с заметным скепсисом. С одной стороны, ему хотелось увидеть что-то новое, с другой — сам город казался ему глухой провинцией. — Серьёзно? Из всех мест — Пейдж? — в который раз ворчал он, застёгивая сумку и тут же снова расстёгивая её, чтобы проверить зарядку. — Почему не Финикс? — Потому что все туристы едут именно туда, — спокойно возразил Гарри. — Самое интересное не в столице. Люди едут за природой, а она как раз в Пейдже. — Отлично. Значит, мы летим туда, где есть камни, жара и, возможно, один магазин на весь город. — Ты драматизируешь. — Я готовлюсь морально, — пробубнил блогер. К этому времени номера в отеле больше напоминали проходной двор. Двери открывались и закрывались без конца: одни ещё забегали на прощание, другие уже вытаскивали чемоданы в коридор. В их номер постучались Тейлор и Льюис. Тейлор выглядела непривычно расслабленно: вместо строгих рубашек и брюк — худи и джинсы. В руках она держала пальто, которое явно не спасло бы её от холода. Льюис, напротив, был куда практичнее — тёплая куртка, шарф и перчатки. — Мы летим в Миннесоту, в Сент-Клауд, — сказала Тейлор, оставаясь у двери. — И я совсем не в восторге. Там ужасно холодно. — Зато звучит красиво, — попытался утешить её Гарри. — Красиво звучат Мальдивы, Гарри. Сент-Клауд звучит как предупреждение. Они не стали заходить внутрь — лишь попрощались и вскоре поспешили вниз, к такси, которое уже ждало у входа. Найл продолжал жаловаться Гарри на The Guardian, уверяя, что во всей этой схеме с распределением по городам есть какой-то подвох. Он до сих пор не понимал, зачем отправлять журналистов в маленькие города, лишая их возможности увидеть знаковые места вроде Статуи Свободы или горы Рашмор. — Сент-Клауд звучит как место, где живёт Санта-Клаус,— усмехнулся Гарри, качая головой. Название казалось ему странным и немного нелепым. На зависть остальным, Энн-Мари, Тайлер и Тамара отправлялись в Калифорнию. Они уже строили планы: пляж, коктейли, отдых сразу после прилёта. Гарри пытался объяснить, что сейчас не сезон для купания, даже там, но Тамара, смешивая английский с испанскими словами, уверяла его, что всё пройдёт идеально. — Я не хочу тратить два дня в Калифорнии только на съёмки, — поддержала её Энн-Мари. — Нужно хотя бы немного посмотреть город. — Если бы нас отправили в Калифорнию, я бы тоже планировал только коктейли и океан! — громко добавил Найл. — Ты бы сгорел за двадцать минут и снял об этом трагичный влог, — заметил Гарри. — Зато просмотры были бы отличные. Последними вылетали Хоран и Стайлс. Из-за этого ожидание тянулось особенно странно: все уже куда-то ехали, кого-то забирали такси, кто-то спускался в лобби с чемоданом, а они всё ещё оставались в номере, среди смятого постельного белья, открытых сумок и ощущения, что их поездка никак не начнётся по-настоящему. Пока блогер в очередной раз проверял аппаратуру и документы, Гарри вышел на крыльцо перекурить перед долгой дорогой. Ему нужно было несколько минут тишины, иначе он бы начал ходить по комнате кругами вместе с Хораном. На улице было спокойно. После отельного шума прохладный воздух Сиэтла показался почти резким. У входа лениво переговаривались двое водителей такси, кто-то катил чемодан к машине, автоматические двери за спиной то открывались, то закрывались, выпуская наружу обрывки голосов и тёплый воздух холла. У входа лениво переговаривались двое водителей такси, кто-то катил чемодан к машине, автоматические двери за спиной Гарри то открывались, то закрывались, выпуская наружу обрывки голосов и тёплый воздух холла. Гарри закурил и сделал медленную затяжку. Впереди была Аризона: жара, пустыня, новый наставник, съёмки, дедлайны и несколько дней без Луи рядом. Эта мысль должна была успокаивать. Наверное, даже радовать. Но вместо облегчения внутри почему-то поселилось нервное ожидание, будто он стоял не перед поездкой, а перед очередной проверкой самого себя. Парень всю жизнь провёл в серых, дождливых местах, выбираясь из Холмс-Чапела лишь в небольшие города. Шарлотта обожала Лондон и часто ездила туда, мечтая однажды переехать. Гарри же никогда не стремился в столицу. Лидс стал для него домом. И всё же мысль о месте, где температура поднимается до тридцати пяти градусов, казалась почти нереальной. Он попытался представить себе сухой воздух, красные скалы, выжженные солнцем дороги и небо без привычной серой пелены. Получалось плохо. Сиэтл ещё держал его за рукав: влажный, прохладный, шумный, полный случайных разговоров и взглядов, от которых он весь день пытался отучить себя. — Куда направляешься, Гарольд? — прозвучал знакомый голос. Парень вздрогнул. Сигарета выскользнула из его губ и упала на землю. — Чёрт, зачем так пугать?! — Прости, — засмеялся Луи, поднимая сигарету и выбрасывая её в урну. Он тут же достал свою пачку и протянул Гарри, будто между ними не было ни неловкости, ни вчерашних разговоров, ни всего того, что Стайлс успел придумать за последние сутки. — Мы с Найлом летим в Аризону, — ответил Гарри, хотя был уверен, что Луи и так это знает. — Завидую вам. Аризона — единственный штат, где я ещё не был, — сказал главный редактор с лёгкой усмешкой. — Ты объездил почти всю Америку? — Большую часть, — ответил Томлинсон, закуривая. — Не люблю долго оставаться на одном месте. Даже из Лондона постоянно куда-то срываюсь. — Почему? Луи пожал плечами, глядя куда-то за плечо Гарри, туда, где у входа в отель то и дело останавливались такси. — Мир слишком большой, чтобы сидеть на месте. Гарри мог бы согласиться. Наверное, ещё вчера он бы даже восхитился этой фразой. Но теперь в голове сразу всплыли Бриана и Фредди, маленькая рука на шее Луи, его улыбка, когда мальчик бросился к нему с криком «папа». Мир, конечно, был большим. Только у некоторых людей в нём всё равно оставались точки, куда они возвращались. Гарри промолчал. Луи перевёл взгляд на него. Не сразу, не резко, а так, будто заметил эту паузу и решил не оставлять её без внимания. В его лице мелькнуло что-то внимательное, почти изучающее. — У вас важное задание в Аризоне, — вдруг серьёзно добавил он, доставая телефон, чтобы вызвать им такси. — Не упустите его. Гарри кивнул, но вместо обычного «постараемся» почему-то замолчал. Он мог бы отшутиться, перевести разговор на Найла или спросить про Стива Аоки, но слова застряли на языке. Луи стоял рядом, не торопил, и это странным образом только сильнее подталкивало сказать правду. — Я немного нервничаю, — признался Гарри неуверенно, опуская взгляд на сигарету. — Нам придётся говорить с пастором… Луи поднял глаза от экрана. — Учился в церковной школе? Гарри не сразу ответил. Вопрос был обычным, но почему-то попал слишком точно. — Можно и так сказать, — уклончиво ответил он. Луи посмотрел на него внимательнее, уже без усмешки. Не перебил, не стал сразу задавать следующий вопрос, только слегка прищурился, будто мысленно раскладывал ответ Гарри на части и пытался понять, что именно тот спрятал за этим уклончивым «можно и так сказать». К ним вышли Найл и Зейн. До приезда такси оставались считанные минуты, и менторы начали раздавать последние советы. Зейн сразу перехватил Найла, напомнил про документы, камеры, контакты Стива и необходимость не терять голову в первый же день. Найл кивал с таким видом, будто сейчас запомнит всё, а через десять минут всё равно полезет перепроверять в телефоне. Гарри почти не слушал. Луи стоял рядом, чуть в стороне от входа, с сигаретой в руке и телефоном в другой ладони. Он выглядел спокойным, но его взгляд время от времени возвращался к парню: коротко, цепко, с каким-то невысказанным вопросом. Не таким, от которого хотелось сбежать, и не таким, который можно было легко списать на вежливость. Потом Луи сделал шаг ближе. Стайлс хотел отступить, но не стал. Он снова терялся под вниманием Луи и почти злился на себя за это. В голове судорожно всплывали Эшли, Тейлор, Найл, остальные участники медиашколы: наверняка Томлинсон смотрел на них так же, наверняка говорил с ними тем же тоном, наверняка Гарри опять выдумывал себе исключительность там, где её не было. Он ведь всё решил. Всё для себя разложил по полочкам: Бриана, Фредди, Шарлотта, работа, Аризона, дистанция. Всё было понятно, логично, почти безопасно. — Удачи, Гарри, — сказал Луи тише, чем до этого. — Стив хороший парень, он вам поможет. Передавай ему привет. И обнял его. Это длилось всего несколько секунд, обычное прощальное объятие перед дорогой, ничего такого, что можно было бы потом предъявить самому себе как доказательство. Но Гарри хватило и этого. Он почувствовал тепло чужой руки на спине, близость плеча, едва уловимый запах кожи и табака. Всё вокруг будто на миг отступило: хлопающие двери отеля, голос Зейна, Найл с документами, подъезжающее такси. Парень вдруг понял, что не хочет отпускать это ощущение. Хотелось унести его с собой в Аризону, в Лидс, куда угодно, спрятать где-нибудь под рёбрами и потом ненавидеть себя за это. Он быстро кивнул и отступил, уступая место Найлу. — Будьте профессионалами. Если возникнут проблемы, обращайтесь к Стиву. И обязательно напишите, когда доберётесь, — добавил Зейн, обнимая Гарри следом. Но всё было иначе. Зейн обнял крепко, по-дружески, даже немного неловко из-за папки в руке. Обычные объятия, чужой запах, прохладный воздух, голос Найла рядом. Тело молчало.***
Полёт до Финикса занял почти три часа. На этот раз Найл был непривычно тих: сидел у иллюминатора, слушал музыку в наушниках и лишь изредка отрывался от вида за стеклом. Видимо, прошедшие дни всё же поубавили его озорной ирландский дух, и теперь он просто наслаждался возможностью молчать. Гарри тоже почти не говорил. После Сиэтла, прощаний у отеля и объятий Луи внутри оставалось странное послевкусие, от которого хотелось отвлечься хотя бы видом за окном. Постепенно влажная зелень и серые облака сменились сухими светлыми равнинами, редкими дорогами и бесконечными оттенками песочного. Пейзаж казался почти нереальным, будто самолёт не просто летел в другой штат, а вывозил их из одной версии жизни в другую. Команда следовала строгому плану Малика. Времени до следующего рейса было катастрофически мало, поэтому, едва оказавшись в аэропорту Финикса, они сразу направились на регистрацию на рейс Финикс–Пейдж. После спокойного полёта аэропорт ударил шумом, ярким светом, объявлениями и толпами людей, которые двигались в разные стороны с такой уверенностью, будто родились между гейтами. Когда багаж прошёл досмотр, а билеты оказались на руках, ребята наконец скинули массивные рюкзаки и сумки с аппаратурой на свободные сиденья в зале ожидания. Найл первым подключился к сети, будто от этого зависела его жизнь, и сразу зашёл в общий чат. Гарри сел рядом, вытянул ноги, чувствуя усталость после перелёта, и тоже открыл переписку. В чате уже кипела жизнь: Эшли прислала размытое фото из аэропорта, Биби жаловалась на кондиционер, Тейлор коротко отписалась о прибытии, а кто-то из калифорнийской группы уже успел отправить снимок пальмы, вызвав у Найла приступ зависти. К этому времени уже две группы репортёров отписались о прибытии в запланированные города. 19:11 Гарри Стайлс: Мы в Финиксе. Ждём посадку до Пейджа. Всё прошло нормально. Как остальные? 19:13 Тамара Луз Рончезе: Мы уже заселились в отель. Очень по всем соскучились. Здесь тепло и солнечно. Обратно пока не хотим! Ха-ха 19:14 Найл Хоран: Я бы тоже не хотел уезжать из Калифорнии, если бы меня туда отправили В чат пришло новое сообщение от Льюиса: фотография разгневанной Тейлор, идущей по заснеженным улицам Сент-Клауда и пытающейся плотнее укутаться в пальто. Снимок был смазанным, будто Льюис фотографировал на ходу, но выражение лица Тейлор читалось идеально. Она явно уже ненавидела Миннесоту, снег, ветер, Льюиса и, возможно, весь проект медиашколы. Найл рассмеялся так громко, что на них обернулась женщина с ребёнком. — Вот теперь я официально люблю Пейдж, — заявил он. — Пусть там нет автобусов, зато меня не занесёт снегом. Похоже, их команде действительно повезло не хуже остальных. Пусть путь лежал в самую глушь, зато туда, где не было ни снега, ни ледяного ветра, ни Тейлор, готовой убить кого-нибудь одним взглядом. Пейдж встретил парней уже поздно вечером. Аэропорт оказался маленьким и почти пустым, без привычной суеты больших городов. Никаких длинных потоков пассажиров, бесконечных гейтов и людей, бегущих с кофе в одной руке и чемоданом в другой. Здесь всё выглядело проще: несколько рядов сидений, приглушённый свет, редкие объявления, стойка выдачи багажа и сотрудники, которые не торопились так, будто мир может рухнуть через пять минут. Стены были выкрашены в тёмно-коричневые оттенки, будто здание специально подгоняли под цвет аризонского песка. После Сиэтла, с его стеклянными зданиями, это место казалось почти декорацией к другому фильму: суше, тише, шире. Выйдя на воздух и закинув рюкзаки на плечи, ребята сразу заметили Стива Аоки. Он стоял чуть в стороне от встречающих, держа в руках табличку с надписью «Хоран и Стайлс», и выглядел так, будто сам немного забавлялся официальностью происходящего. Стив оказался невысоким, крепко сложенным мужчиной с яркой азиатской внешностью и длинными тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Вживую он отличался от фотографии в папке. На снимке, который показывал Найл, Аоки выглядел почти простодушно: широкая улыбка, открытое лицо, человек, который скорее предложит прохладной воды и начнёт рассказывать байки, чем станет строить из себя наставника. Сейчас же в нём было что-то другое. Не неприятное, нет. Скорее слишком собранное. Он улыбался так же широко, говорил спокойно, держался приветливо, но взгляд успевал быстро пройтись по их лицам, сумкам, камере Найла, телефону в руке Гарри и тут же вернуться обратно. — Как долетели? — спросил он, пожимая им руки. Улыбка была тёплой, рукопожатие крепким, а паузы между словами чуть выверенными. Гарри не смог бы объяснить, что именно его насторожило. Может, дело было в усталости после перелёта. Может, в том, что человек с фотографии казался проще, чем мужчина, стоявший перед ними с табличкой «Хоран и Стайлс». Ребята заверили, что всё прошло отлично, и направились к стоянке. Стив предложил помочь с вещами, но сделал это так, будто уже знал, что они откажутся. Найл, конечно, отказался первым, заявив, что его аппаратуру нельзя доверять никому, кроме него самого. Ждать такси не пришлось: Аоки приехал на своём массивном тёмно-синем внедорожнике. Машина выглядела не новой, но ухоженной, с пыльными колёсами, царапиной на задней двери и салоном, где пахло кожей и чем-то пряным, возможно, жвачкой или освежителем. — Отличная машина, — восхитился ирландец, проводя рукой по бамперу. — Рабочая необходимость, — усмехнулся Стив, разблокировав двери. — Здесь без машины быстро начинаешь чувствовать себя туристом. Гарри, едва закинув рюкзак в багажник, тут же обогнал друга и занял переднее сиденье, спеша рассмотреть незнакомый пейзаж. Найл недовольно плюхнулся назад, что-то бормоча и мысленно проклиная количество взятой техники. Перед заселением Стив предложил заехать поужинать и заодно купить что-нибудь на завтрак. Парни сразу согласились: в самолёте их не кормили, а после перелётов голод ощущался особенно резко. К тому же попробовать что-то местное хотелось сильнее, чем искать в отеле автомат с батончиками. Машина плавно тронулась со стоянки. Фары выхватывали из темноты низкие здания, редкие вывески, широкую дорогу и пустые участки земли, которые в ночи казались почти бесконечными. Где-то далеко угадывались тёмные линии скал, но рассмотреть их толком было невозможно. Аризона пока не показывала себя полностью, только намекала: сухим воздухом, пылью на асфальте и непривычной тишиной между редкими машинами. Аоки включил раздачу интернета, чтобы ребята могли сообщить о прилёте Зейну и Луи. — Люблю этот город, но с общественным транспортом здесь беда, — сказал он, выруливая со стоянки. Найл стянул кроссовки и развалился на заднем сиденье, закинув руку за голову и полностью забыв про чат. — В смысле? — спросил Гарри, глядя вперёд. — Из аэропорта только такси или своя машина. Автобусы в центр не ходят, а цены у таксистов кусаются, — объяснял мужчина. — Пейдж маленький, да. Но поверьте, вам понравится. Одна природа Аризоны чего стоит. Дайте городу немного времени. Стив говорил спокойно, без лишнего напора. Он не пытался сразу стать своим, не шутил через силу и не расписывал Пейдж так, будто продавал туристический тур. Но в его манере было что-то цепкое. Он легко поддерживал разговор, задавал вопросы почти между делом, а взгляд при этом успевал отмечать всё: рюкзак Гарри, аппаратуру Найла, телефон в руке, усталость после перелёта. Ничего подозрительного, если смотреть со стороны. Просто хороший журналист, привыкший замечать детали. И всё же человек за рулём почему-то не совсем совпадал с фотографией из папки, которую им показывал Зейн. На снимке Аоки выглядел проще: широкая улыбка, открытое лицо, почти добродушная небрежность. Вживую он улыбался так же, говорил так же ровно, но в этой ровности чувствовалась выверенность, будто он заранее понимал, какое впечатление должен произвести. Он обогнал серый Volvo и добавил: — Завтра у вас съёмка службы и интервью с пастором Майклом. А вечером он устраивает ужин у себя дома. Гарри чуть повернул голову в его сторону, будто прикидывая, насколько уместно задавать следующий вопрос. После разговора с Луи тема церкви неприятно шевельнулась внутри, но отступать было поздно. Именно за этим они сюда и прилетели. — Вы…уже бывали у него? — осторожно спросил он, приоткрывая окно. В салон вошёл тёплый ночной воздух. Не влажный, не прохладный, как в Сиэтле, а сухой и мягкий, будто день ещё не до конца ушёл из земли. — Лично нет, — ответил Стив после короткой паузы. — Но его церковь здесь довольно известна. Он произнёс это нейтрально, почти небрежно, но пауза перед ответом показалась Гарри странной. Может, Стив просто вспоминал. А может, выбирал, сколько именно стоит сказать сейчас. Ненадолго повисло молчание, прерываемое только шумом дороги и тихой музыкой из динамиков. Найл на заднем сиденье что-то печатал в телефоне, наверняка уже жаловался кому-нибудь на отсутствие автобусов. — А вы сами из Пейджа? — спросил Гарри, скорее из вежливости, чем из настоящего интереса. — Нет, я из Финикса. Просто хорошо знаю этот город, несколько раз бывал здесь по работе. Он на секунду бросил взгляд в сторону Гарри. — А вы откуда? Вопрос прозвучал обычно. Даже дружелюбно. Но Гарри почему-то почувствовал, что Стив спрашивает не только из вежливости. Будто собирает их по мелочам: кто откуда, кто с кем ближе, кто нервничает, кто первым начинает говорить. Гарри уже открыл рот, собираясь ответить про Лидс, Холмс-Чапел и Англию, которая сейчас казалась невозможной далёкой, но телефон завибрировал в руке. Новые сообщения. Он машинально разблокировал экран и увидел новый чат. Сердце тут же ускорилось. В горле пересохло так резко, будто аризонская пустыня успела добраться и до него. Луи. Гарри несколько секунд просто смотрел на имя, пока фары выхватывали из темноты дорогу впереди, Стив ждал ответа, а Найл что-то бормотал на заднем сиденье. Всё вокруг продолжало двигаться, но для парня этот момент странно остановился. Он получил сообщение от Луи. Не мешкая, студент открыл чат и прочёл послание мужчины. 21:11 Луи Томлинсон: Как долетели? 21: 20 Луи Томлинсон: Стива встретили? Пальцы Гарри зависли над клавиатурой. Томлинсон был в онлайне, и от этого обычный чат вдруг стал похож на разговор лицом к лицу. Будто Луи сидел не где-то в Сиэтле, а рядом, в темноте машины, и молча смотрел, как парень слишком долго подбирает ответ. В личных сообщениях уже висело несколько непрочитанных уведомлений от него. Гарри не сразу решился открыть их все, только смотрел на имя и чувствовал, как тревога неприятно расползается под кожей. Он ведь хотел держать дистанцию. Хотел не оставаться с Луи наедине, не искать в его словах ничего лишнего, не реагировать так остро на каждую мелочь. Но стоило Томлинсону написать первым, и все эти решения рассыпались. Хоран обещал сам написать в общий чат о прибытии, но уснул на заднем сиденье, мирно посапывая, с телефоном в руке и одной ногой, нелепо упёртой в сумку с аппаратурой. Значит, отвечать всё равно придётся Гарри. Не потому что он хотел. Просто потому что больше некому. Он сглотнул, чувствуя, как поднимается странное напряжение: в пальцах, в груди. Салон машины вдруг показался теснее, свет экрана слишком ярким, а пауза перед ответом слишком заметной. Гарри бросил быстрый взгляд на Стива, потом на спящего Найла и, не давая себе времени передумать, принялся печатать. 21:41 Гарри Стайлс: Всё в порядке, прости, что не написали сразу. Приземлились спокойно, едем ужинать. Стив встретил нас, всё хорошо. Кудрявый нажал на кнопку «Отправить» и принялся ждать ответа. Новое сообщение пришло почти мгновенно. 21:42 Луи Томлинсон: Вы единственные не отписались в группе. 21:42 Гарри Стайлс: Я просто не привык к таким насыщенным перелётам. Найл должен был зайти в чат, но он уснул 21:43 Луи Томлинсон: Передавай привет Аоки. Не позволяй ему приставать к тебе. Последнее сообщение ввело Гарри в ступор. Он молча уставился в экран, перечитывая присланные слова, будто надеялся, что их смысл изменится. Передавай привет Аоки. Не позволяй ему приставать к тебе. Сначала Гарри даже не понял, как на это реагировать. Усмехнуться? Написать что-нибудь в ответ? Спросить, что именно Луи имел в виду? Фраза звучала слишком по-томлинсоновски: нагло, легко, будто между делом. Наверняка обычная шутка. Луи вообще любил говорить так, словно всё вокруг было частью его личного спектакля. И всё же Гарри бросил быстрый взгляд на мужчину за рулём. — Так откуда ты? — снова спросил Стив, возвращая его в реальность. Гарри вздрогнул и поднял взгляд. Лицо Аоки на мгновение осветили фары проезжающей машины: чёткие черты, тёмные, почти чёрные волосы, слегка растрёпанные тёплым пустынным ветром. Стив выглядел спокойно. Обычный наставник, который забрал их из аэропорта, предложил ужин и теперь вёз в город. Ничего странного. Гарри поспешно закрыл чат, заблокировал телефон и убрал его в карман, словно тот мог выдать его состояние. — Я из Холмс-Чапела, но сейчас живу и учусь в Лидсе. Ещё студент, в этом году заканчиваю, — ответил он, стараясь звучать ровно. Гарри коротко обернулся назад и кивнул в сторону спящего друга: — А это у нас звезда YouTube из Ирландии. — Звезда YouTube? — усмехнулся Стив. — Тогда, может, стоило взять с собой охрану?***
Подъехав к небольшому и неприметному кафе, Стив заглушил двигатель и первым вышел из машины. Снаружи заведение выглядело почти случайным: низкое здание у дороги, тусклая вывеска, несколько машин на парковке и жёлтый свет в окнах. После аэропортов, самолётов и бесконечных пересадок всё это казалось Гарри странно нереальным, будто их занесло не просто в другой штат, а в совершенно отдельную жизнь. Он повернулся назад и принялся будить друга. Найл сначала лишь недовольно приоткрыл глаза, нахмурился, будто не сразу понял, где находится, но, услышав про еду, быстро пришёл в себя. — Почему с этого нельзя было начать? — пробормотал он, выпрямляясь и шаря рукой по сиденью в поисках телефона. Найл достал из сумки компактную камеру, выбрался наружу и, отойдя на пару метров, сразу начал снимать. Он переводил объектив с кафе на себя, щурился от тёплого ветра и сонно бормотал в кадр что-то про «первую ночь в Аризоне», «таинственного наставника» и «надежду не умереть от голода». Гарри стоял рядом с машиной и пытался привыкнуть к воздуху. Вечер давно опустился на город, но жара всё ещё держалась в асфальте, в кузовах машин, в сухой пыли у обочины. Здесь не было сиэтлской сырости, не было привычного холода, который забирался под одежду. Аризона дышала иначе: горячо, сухо, широко. Даже темнота казалась не плотной, а прозрачной, с редкими огнями вдоль дороги и огромным небом над головой. — В наших краях жарко, вам бы свитера снять, — заметил Стив, облокотившись на машину. Он сказал это легко, почти заботливо, но Гарри почему-то снова вспомнил сообщение Луи. «Не позволяй ему приставать к тебе». Очевидная шутка. И всё равно теперь любая фраза Аоки будто получала лишний оттенок, которого Гарри не просил. Стайлс стянул кофту, оставаясь в футболке, и почти сразу почувствовал, как спина начинает преть. Найл тем временем вернулся ближе, всё ещё разговаривая на камеру. — Гарри, как тебе погодка? — спросил он, направляя на него объектив. — Тепло, — коротко ответил Гарри. — Тебе бы тоже не помешало снять свитер. Могу даже заснять этот героический момент, просмотры поднимешь. — Утром я мёрз в номере, потому что кто-то оставил окно открытым, — буркнул он уже тише, выключая камеру. — А теперь я плавлюсь. Ненавижу климатические сюрпризы. Кафе оказалось маленьким, но уютным. Внутри пахло жареным тестом, специями, горячим маслом и чем-то травянистым, незнакомым. Кондиционер работал с тихим гулом, но полностью победить жару не мог: она всё равно держалась где-то у входа, на коже, в волосах, в усталых плечах после перелёта. Стены потёртого зелёного цвета были увешаны старыми чёрно-белыми фотографиями индейцев. На некоторых снимках люди смотрели прямо в камеру, спокойно и серьёзно, будто знали, что спустя годы на них будут глазеть туристы с рюкзаками и телефонами. Деревянная мебель выглядела так, будто каждую деталь вырезали вручную: столы и стулья не совпадали друг с другом ни формой, ни оттенком. На стойке стояла банка с чаевыми, рядом лежали бумажные меню с заломанными углами. Из кухни доносились голоса. Кто-то оживлённо говорил на языке, которого Гарри не понимал, и от этого место казалось ещё более далёким от всего привычного. Не ресторан для гостей, не красивая открытка, а настоящее кафе у дороги, куда люди приходили после работы, где знали друг друга по именам и не удивлялись пыли на обуви. — Надеюсь, тёплых вещей вы с собой много не взяли. Найл, ты хоть выспался? — спросил Стив, когда тот наконец сел. — Более чем. Готов к продуктивному вечеру, — заявил Найл, тут же хватая потёртое меню. Он с подозрением вчитывался в названия блюд, явно жалея о решении ментора зайти сюда. Гарри тоже заглянул в меню и быстро понял, что половина позиций ничего ему не говорит. После перелёта хотелось чего-то понятного, жирного и безопасного. Картошки. Бургера. Чего угодно, что не требовало внутренней подготовки. Парни переглянулись: половина позиций выглядела как загадка. Они уже собирались заказать что-то максимально простое, но Стив их остановил. — Нет-нет. Вы же на земле Навахо. Хотите почувствовать Аризону, пробуйте местную кухню. Он произнёс это с улыбкой, но даже не стал обсуждать. Просто подозвал официантку и сделал заказ сам, легко, уверенно, будто заранее знал, что журналисты всё равно согласятся. Они так и не поняли, что именно заказал Стив. С официанткой Аоки говорил на незнакомом языке, быстро и спокойно, будто просто продолжал давно начатый разговор. Гарри уловил только несколько коротких звуков, мягкие окончания и имя Найла, которое Аоки произнёс с лёгкой усмешкой. Официантка улыбнулась, кивнула и ушла на кухню. Через несколько минут на столе появились тарелки с хрустящими ломтиками в панировке, высокий стакан бледно-зелёного лимонада и тёмные поджаренные сосиски, от которых поднимался пряный пар. Ребята синхронно уставились сначала на еду, потом на Стива. Тот, не теряя времени, схватил камеру Найла, направил её на них и уже на чистом американском английском, с почти ведущей интонацией, объявил: — Итак, господа британцы, перед вами чипсы из кактусов, лимонад тоже из кактусов и сосиски из змеиного мяса. Найл медленно повернулся к Гарри. — Слушай, это вообще законно есть? — возмутился блогер. — Я голоден. Я не наемся растениями и рептилиями. — Не понравится, закажете бургеры, — пожал плечами Стив. — Но вы серьёзно хотите уехать отсюда, не попробовав местную еду? — Я хочу уехать отсюда живым, — пробормотал Найл, но камеру не отобрал. Гарри усмехнулся, хотя сам смотрел на тарелки с осторожностью. С одной стороны, в словах Стива была логика. Он пробовал странные блюда в Италии, так почему бы не рискнуть сейчас? С другой, одно дело странное блюдо, а другое — змея, лежащая на тарелке в форме сосиски. — А с чем связан такой…необычный набор ингредиентов? — спросил он, с сомнением разглядывая еду. — У местных почти ничего не росло, кроме кактусов. А из животных в основном змеи. Приходилось выкручиваться. — Кактусы же с колючками, — не сдавался Найл. — Их чистят. И готовят как положено, — спокойно ответил Стив. Найл нахмурился, явно вспоминая их разговор у машины. — Ты же обещал нормальное место, — сказал он, медленно проводя камерой по залу. — Или это у вас тут считается нормальным? — Да расслабься ты, — закатил глаза Гарри. — Выглядит вполне аппетитно. Он разглядывал тарелку. Панировка делала кактусы подозрительно похожими на курицу из KFC, и мозг отчаянно цеплялся за это сходство. Найл всё-таки решился первым: осторожно откусил, долго жевал, потом доел кусок целиком, будто не хотел признавать поражение перед камерой. — Ну? — не выдержал Гарри. — Как перец…с кислинкой, — неуверенно ответил тот. — Но если я завтра умру, скажите моей аудитории, что я был смелым. Гарри тоже попробовал и тут же скривился: — И вы это правда едите? Стив лишь усмехнулся и спокойно закинул в рот горсть чипсов. Он наблюдал за ними с тем самым выражением, которое вроде бы можно было принять за обычное веселье наставника, впервые показывающего иностранцам местную еду. Найл продолжил есть уже скорее от голода, чем из интереса. Гарри достал телефон, быстро сфотографировал тарелку и на секунду замер, глядя на экран. Палец завис над кнопкой отправки. Сообщения от Луи всё ещё крутились в голове. «Не позволяй ему приставать к тебе». Он понимал, что это была шутка. Но теперь ему почему-то хотелось отправить снимок именно Луи, будто проверить, продолжится ли этот странный разговор. Студент выдохнул, быстро выбрал чат и отправил фотографию, пока не успел передумать. 22:22 Гарри Стайлс: Едим чипсы из кактусов. 22:23 Луи Томлинсон: В Аризоне нечего есть? 22:24 Гарри Стайлс: Это национальное блюдо. 22:25 Луи Томлинсон: Признайся, Стив вас просто не кормит Студент усмехнулся на последнее сообщение. Его заметно удивляло, как быстро Луи отвечал, будто держал чат открытым и ждал продолжения. От этой мысли становилось неловко, но приятно. Гарри отправил в ответ смайлик и быстро заблокировал телефон, будто ставя точку. К тому времени Хоран почти расправился со своей порцией чипсов, скорее из упрямства, чем от удовольствия. Настала очередь змеиных сосисок. Гарри, решив не отставать в героизме, первым потянулся к тарелке. На вид они ничем не отличались от обычных, без единого намёка на то, что это вообще-то змея. Он осторожно отрезал кусочек и отправил в рот. — Почему они такие горькие...— выдавил он, морщась и стараясь как можно быстрее проглотить. Найл тут же последовал его примеру, но, едва надкусив, замер. Сдержав выражение лица, он поспешно потянулся к лимонаду и сделал большой глоток, прячась за массивным стаканом. На удивление, напиток понравился обоим. Переглянувшись, они почти синхронно отодвинули тарелки. Извинившись перед Стивом и всеми, кого могли этим оскорбить, репортёры без лишних обсуждений заказали себе по большому сочному бургеру. С аризонской кухней на сегодня было покончено.***
Неловкий рассказ о Кевине взорвал хрупкое спокойствие в семье Стайлс, будто гром среди ясного неба ударил по каждому. Дом, который ещё утром жил привычными звуками, теперь будто сжался вокруг кухни: тиканье часов стало громче, скрип половиц резче, даже воздух казался тяжёлым и застоявшимся. Поймав Джемму, возвращавшуюся с работы в пекарне, Дэз резко позвал её на кухню. Девушка остановилась прямо в коридоре, всё ещё в куртке, с запахом сахара, дрожжевого теста и дешёвого кофе на одежде. По тону отца она сразу поняла, что случилось что-то серьёзное. Всего сорок минут назад она уговаривала Гарри ничего не рассказывать матери, а теперь отец вызывал её «на ковёр». — Да? — спросила Джемма, неуверенной поступью шагая в комнату. На кухне горел слишком яркий верхний свет. Энн сидела за столом бледная, с опущенными плечами, будто за эти сорок минут успела постареть на несколько лет. Дэз стоял у окна, но не смотрел на улицу. Он повернулся к дочери медленно, с таким выражением лица, что Джемма сразу заставила себя не отводить взгляд. — Что ты знаешь о Кевине? — спросил Дэз, внимательно следя за её реакцией. К счастью, она давно научилась скрывать правду. В этом доме иначе было нельзя: слишком многое приходилось прятать, смягчать, переводить в шутку или делать вид, что ничего не произошло. — Впервые слышу это имя. — Не ври мне! — вспыхнул он, ударив кулаком по столу. Чашка Энн тихо звякнула о блюдце. Джемма вздрогнула и машинально посмотрела на мать, но та лишь сидела, сцепив руки, и молчала. Её пальцы были сжаты так сильно, что костяшки побелели. — Я ничего не понимаю, — повторила Джемма. — Хочешь сказать, что ты не знаешь, что твой брат ёбаный пидор? — снова вспылил Дэз, и его крик будто ударился о стены кухни. Джемма почувствовала, как внутри всё сжалось от злости и страха одновременно. Хотелось броситься на него, закричать, но она понимала: сейчас любая лишняя эмоция только всё подтвердит. — Я ничего не знаю! — отрезала она и вышла из кухни, но далеко не ушла. Остановилась за дверью, прижавшись плечом к холодной стене, и осталась подслушивать. — Сначала ты разрешила приходить им в церковь, когда они сами того захотят. Потом они начали наряжаться как попугаи. Джемма привела парня, который развращает нашу дочь, а Гарри привёл в дом рыжую шлюху. Ты поощряла все их выкрутасы, отпускала ночевать к сомнительным друзьям. Понимаешь, кто во всём этом виноват? — обращался Дэз к матери своих детей. Его голос стал ниже, но от этого не спокойнее. В нём было то самое обвинительное давление, от которого в доме обычно все начинали говорить тише, двигаться осторожнее и заранее просить прощения за то, чего ещё не сделали. — Гарри же встречался с Шарлоттой, он не может быть…— отозвалась тихим голосом Энн, не имея сил закончить продолжение и страшась называть слово на букву «Г». — Лучше бы он встречался с этой потаскухой! Но он же вбил себе в голову, что он пидор! Джемма закрыла глаза. Каждое слово было грязным, тяжёлым, будто отец специально бросал их так, чтобы они оставляли следы. — Нам нужно поговорить с Гарри. Может, мы неправильно его поняли? — начала женщина, надеясь, что сын мог всего лишь запутаться в себе. — Иди в комнату, Энн, — скомандовал Дэз, не желая снова слышать тонкий и извиняющийся голос женщины. Энн вышла из кухни и заметила подслушивающую у двери дочь. На секунду они встретились взглядами. Глаза женщины сверкали в темноте от слёз, а губы двигались, будто она беззвучно повторяла какую-то молитву. Она обняла себя руками, сдерживаясь от бури и нахлынувших эмоций, желая как можно скорее подняться в комнату и спрятаться от собственного дома. Джемма ничего не сказала. Сейчас слова всё равно не помогли бы. Она молча зашла в детскую, где спали они с братом. У них не было отдельных комнат, и это тоже было решением отца. Дэз считал, что детям незачем привыкать к лишнему комфорту: отдельные комнаты, личное пространство, возможность закрыть дверь и побыть одному казались ему не заботой, а первым шагом к избалованности и разврату. В его доме нужно было довольствоваться тем, что он позволял, и не просить большего. Поэтому Джемме и Гарри всегда приходилось тесниться вместе и делить одни и те же секреты на двоих. Комната была маленькой, с двумя кроватями, шкафом, который плохо закрывался, и полками, забитыми книгами, старыми дисками, школьными тетрадями и вещами, которые давно пора было выбросить, но рука не поднималась. Свет был выключен. Гарри сидел на своей кровати, склонившись вперёд и что-то рассматривая на босых ногах. В темноте он казался почти неподвижным, только плечи едва заметно поднимались и опускались. — Гарри, ты в порядке? — спросила Джемма, подходя ближе и присаживаясь рядом. Она включила прикроватный светильник и замерла. Одеяло было испачкано кровью. На простыне расползались тёмные пятна, а пальцы Гарри пытались что-то вытащить из кожи. Он делал это медленно, сосредоточенно, будто решал школьную задачу, а не сидел с порезанными ступнями. — Что случилось?..— почти шёпотом спросила она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Это стекло, — ровно ответил подросток, будто ничего особенного не происходило. Эта спокойность пугала сильнее всего. Не слёзы, не крик, не злость, а именно это пустое, упрямое спокойствие, будто он уже отодвинул боль куда-то в сторону и решил просто разобраться с последствиями сам. Джемма быстро поднялась и направилась в ванную за аптечкой. Она не собиралась смотреть, как Гарри неуклюже ковыряется в ране, делая себе только хуже. Ему и так было плохо, каким бы сильным он ни пытался казаться. А пораненные ноги могли только усугубить всё. Вернувшись с пинцетом, ватой и антисептиком, она опустилась рядом и осторожно взяла его стопу в руки. — Может, всё-таки скорую вызвать? — тихо спросила она, разглядывая тонкие осколки стекла, застрявшие в коже. — Нет, — отрезал Гарри. — Пусть это будет на их совести. В его голосе не было истерики. Только упрямство и какая-то странная, холодная решимость. — Я постараюсь сделать всё, что смогу, — вздохнула Джемма. — Но завтра ты идёшь к школьному врачу. Без вариантов. Гарри молча кивнул. Он наблюдал за её руками, пока она аккуратно, почти невесомо подцепляла осколок за осколком. Стекло будто упрямо держалось за кожу, не желая выходить. Джемма всегда была «врачом» в семье. Она разбиралась в лекарствах, знала, что и когда принимать, научилась делать уколы благодаря маме своей подруги и легко справлялась с любыми занозами. Она могла бы стать отличным доктором. Но жизнь, как обычно, решила иначе. Дэз никогда не считал образование для женщины чем-то обязательным. По его мнению, девушке достаточно было уметь вести дом, быть скромной, выйти замуж за порядочного мужчину и родить детей, которых потом можно будет воспитывать в страхе Божьем. Всё остальное он называл пустыми амбициями, гордыней и попыткой сбежать от своего настоящего предназначения. Джемма слышала это столько раз, что уже не спорила вслух. Только каждый раз внутри становилось теснее от злости. — Расскажи мне о Кевине, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Я почти ничего о нём не знаю…кроме того концерта. Внутри всё неприятно сжалось. Если бы не тот вечер, если бы не Palaye Royale, возможно, этого бы не случилось. И ей не пришлось бы сейчас вытаскивать стекло из ног собственного брата. — Он…очень милый, — начал Гарри, и в голосе появилась мягкость. — Сначала он казался мне свободным, раскрепощённым…даже слишком. А потом я понял, что он ещё и добрый. И серьёзный. Брат едва заметно улыбнулся, будто провалившись в воспоминания. — Вы всё это время общались? — осторожно спросила Джемма. С концерта прошёл почти год. Мысль о том, что всё это время он скрывал это от неё, неприятно кольнула. — Не совсем, — признался он. — Я долго не решался написать, хотя он оставил номер. А потом всё-таки позвонил. Он приехал и мы уехали из города. Прям как ты и Стивен. Джемма стиснула губы. Опять. Снова это чувство вины. Именно она когда-то показала ему, как можно врать, как можно скрываться, как можно выезжать за пределы Холмс-Чапела, чтобы тебя никто не увидел. — А сколько ему лет? — тихо спросила она. Ей хотелось верить, что ответ будет безопасным. — Двадцать семь. Рука с пинцетом замерла в воздухе. — Гарри…— начала она, с трудом подбирая слова. — Он слишком взрослый. Ты ещё школу не закончил. Он вообще знает, что ты школьник? Это ненормально. В голове моментально нарисовался образ: взрослый мужчина с машиной, который может увезти её брата куда угодно. И рядом Гарри. Всё ещё её младший брат. Когда он успел вырасти? — Я говорил ему, что только закончил выпускной класс и собираюсь поступать в колледж, — тихо ответил Гарри. — Но потом пришлось признаться. Он сам понял. — Он пользуется тобой, Гарри! — не выдержала Джемма. Её голос дрогнул от растерянности и злости: Джемма не понимала, как всё это произошло, почему Гарри молчал и зачем взрослому мужчине вообще понадобился школьник. Брата она была готова принять. Его растерянность, его страх, его попытки понять себя, даже эту упрямую уверенность, с которой он сейчас защищал Кевина. Но принять самого Кевина она не могла. Не мужчину, который видел перед собой подростка и всё равно продолжал приезжать, увозить его из города, платить за кафе, кино и поездки. Гарри мог сколько угодно говорить, что почти взрослый. Он и правда уже вытянулся, стал выше многих мужчин, носил кольца, спорил резче, смотрел упрямее. Но для Джеммы в нём всё равно слишком явно оставалось что-то подростковое: в худых запястьях, в неловкой посадке плеч, в этой отчаянной готовности принять любое внимание за любовь. — Он не пользуется мной. Кевин платит за наши походы в кино и кафе. Оплачивает мои поездки к нему. Он даже набил мне татуировку, и я наконец начал понимать, в чём прелесть секса. Скорее, это я им пользуюсь, — упрямо произносил Гарри, вставая на защиту мужчины и не желая даже допускать мысли, что их отношения могут быть чем-то неправильным. Ему впервые удалось сказать это вслух. Поделиться тем, что он чувствует. Тем, что переполняло его всё это время. С каждым вытащенным из кожи осколком стекла он будто становился легче. Словно вместе с болью уходило что-то ещё: страх, сомнения, напряжение. — Прости…я не хочу ничего знать о твоей сексуальной жизни, — резко перебила Джемма, заметно занервничав. Она отвела взгляд. С Чарли всё было проще. Неловко, странно, неприятно для старшей сестры, но хотя бы понятно: ровесница, девчонка из их круга, такая же подростковая путаница, как у всех. Это можно было принять, пережить и сделать вид, что она ничего не слышала. Но Кевин был другим. Мужчина старше на десять лет, с машиной, деньгами, квартирой и возможностью увезти Гарри куда угодно одним звонком. И Джемма не могла спокойно думать о том, что её младший брат, всё ещё школьник, оказывается с ним где угодно: в комнате, в машине, в чужом городе. Они замолчали. Тема закрылась сама собой, тяжело и неловко повиснув в воздухе. Джемма закончила с ранами, заклеила их пластырями и сменила постельное бельё. Потом переоделась в пижаму и села на свою кровать, откинувшись к стене. Мысли не давали покоя. Она пыталась представить, что будет дальше, и не могла. Комнату освещал мягкий свет ночника. Нарисованные матерью звёзды на потолке казались такими спокойными, будто обещали, что всё обязательно наладится. Не сейчас, но когда-нибудь. — Как думаешь, что будет завтра? — тихо спросила она. — Папа этого так не оставит. Гарри не ответил сразу. Ему понадобилось несколько минут, чтобы вообще подобрать слова. — Я не знаю, — наконец произнёс он едва слышно. Он потянулся к лампе и выключил свет. Комната погрузилась в темноту.***
В момент исповеди перед пастором стояла определённая задача. Нужно было стать своего рода проводником, тихим мостом между человеком и Богом. Выслушать, принять, не осудить. Иногда направить, иногда просто дать почувствовать, что тебя услышали. Важно было сохранять спокойствие, контролировать эмоции и не давить на того, кто пришёл с раскаянием. Ведь и без того непросто переступить этот порог, неся в себе вину, страх или сомнения. Но в тот день всё пошло иначе. Дэз настоял на исповеди. Утром он повёл Гарри в церковь, заранее отпросив его из школы на несколько дней и даже не поинтересовавшись мнением жены. Дорога прошла в почти полной тишине. Отец шёл рядом слишком прямо, с каменным лицом, будто вёл не сына, а проблему, которую нужно было срочно отнести туда, где её смогут исправить. В небольшой прохладной комнате находился пастор и ещё несколько служителей. Пахло старым деревом, пылью, чужими пальто и дешёвым освежителем воздуха. Дэза внутрь не пустили, объяснив, что к покаянию человек должен прийти сам. Гарри долго мялся, отводил взгляд, пытался объяснить, что не хочет здесь быть и что это не его решение. Голос звучал глухо, неуверенно, почти чужим. Пастор слушал, но не отступал. И тогда подросток начал говорить. Обо всём, кроме главного. Про ложь родителям. Про сплетни. Про то, как не оставлял чаевые или сбегал с последних уроков. Про мелкие, почти детские проступки, которые можно было вытащить на поверхность без особого страха. Слова сыпались быстро, сбивчиво, лишь бы заполнить тишину. Пастор слушал, но постепенно в его взгляде появлялось нетерпение. Пока среди всей этой мешанины не прозвучало главное. — Ну…и, может быть, иногда…очень редко…— замялся Гарри, глядя в пол. — Мне могут нравиться не только девушки. Он почти прошептал это, надеясь, что слова исчезнут в воздухе. Но они не растворились. Не успел Гарри договорить, как его резко повалили на пол. Чьи-то руки прижали плечи, тяжёлые ладони легли на голову. Вокруг поднялись голоса, громкие, настойчивые, сливающиеся в одну непрерывную молитву. Кто-то звал остальных. Дверь открылась, потом снова хлопнула. Комната вдруг стала тесной, наполненной телами, дыханием, шорохом одежды и чужими руками. Подросток на секунду подумал, что оказался в каком-то странном, пугающем фильме ужасов. За окном всё так же было пасмурно, но внутри казалось ещё холоднее. Кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось. Он ждал, что сейчас начнётся что-то ещё более страшное. Что от него будут требовать реакции, крика, признания. Что он должен будет извиваться, как в фильмах, где из людей «изгоняют» демонов. Но Гарри этого не делал. Он просто лежал на полу, испуганный, застывший, не понимающий, в какой момент обычная комната превратилась в место, где его перестали считать человеком. Ему было страшно от криков пастора, от тяжёлых ладоней на голове, от чужих голосов над собой. Страшно от того, что никто не спросил, больно ли ему, можно ли его трогать, хочет ли он вообще быть здесь. Это длилось долго. Слишком долго. Время расползлось, потеряло форму, превратилось в молитвы, команды, тяжёлое дыхание и холодный пол под щекой. Когда его наконец отпустили, Гарри поднялся не сразу. Ноги плохо слушались, руки дрожали, а в голове стоял гул. Дэз ещё какое-то время обсуждал проблему сына со служителями церкви, будто Гарри не стоял рядом. Будто речь шла о ремонте крыши, больной собаке или плесени в стенах. Они говорили о лечении души, о грехе, о правильном пути, а Гарри смотрел в одну точку и пытался понять, почему все эти люди так уверены, что имеют право решать, кем ему быть. Слухи просочились в тот же день. К вечеру в церкви уже знали, что сын Дэза оказался геем. На следующем служении каждый подходил к семье и интересовался их положением, желая выказать своё сожаление. В холле было душно от мокрых пальто, чужих духов и притворной скорби. Люди говорили тихо, наклонялись ближе, касались плеч Энн, сжимали руку Дэза, а на Гарри смотрели так, будто он одновременно болен, виноват и уже почти потерян. — Как вы? — спрашивали соседи, с сочувствием заглядывая в глаза. — Держитесь? Складывалось ощущение, будто в семье кто-то умер. Гарри даже мелькнула мысль, что, возможно, для них это и есть правда. Только тогда он не понимал, почему его продолжают таскать на службы, усаживать рядом, заставлять стоять под этими взглядами, будто они пытаются вернуть покойника обратно. — Мы так расстроились, когда узнали. Как же это могло случиться? — шепнули Бэнсоны, будто уже прощаясь с умершим человеком. Глава семейства с особой брезгливостью посматривал на школьника, словно тот стоял перед ними сломанный, опасный, чужой. Не сын, не мальчик, которого они знали с детства, а чужая неприятная история, случившаяся слишком близко к их чистому дому. Некоторые начинали читать молитвы прямо там, в холле. Возлагали руки, склоняли головы, шептали слова, от которых у парня снова холодела кожа. Почти так же, как утром. Только теперь всё происходило при всех, среди улыбок, сочувственных взглядов и тихого шороха воскресной одежды. Гарри не верил им. Они все казались ему лицемерами.***
Стайлс понял, что ему нужно как можно скорее поговорить с Чарли, пока слухи из стен церкви не добрались до школы. Он стоял на пороге её дома, заламывая пальцы, то поднимаясь, то снова спускаясь по небольшой лестнице. Деревянные ступени тихо поскрипывали под его весом, и этот звук раздражал почти так же сильно, как собственное дыхание. Соседская улица жила обычной жизнью: где-то хлопнула дверца машины, за забором залаяла собака, в окне напротив мелькнул тёплый свет. Всё вокруг было слишком нормальным для разговора, после которого у него могла окончательно развалиться ещё одна часть жизни. В голове он пытался собрать хоть какую-то речь. Нужно было объяснить всё так, чтобы она не решила, будто дело в ней. Проблема была не в Чарли. Проблема была в нём. Телефон парня отобрал отец несколько дней назад, поэтому позвонить девушке он не мог, как и Кевину, впрочем. Следовательно, предупредить о своём приходе тоже не получилось. Пытаясь вдохнуть как можно глубже, Гарри хотел наконец нажать на дверной звонок, но тут дверь открылась нараспашку, и перед ним предстала Шарлотта. — Ты так и будешь топтаться у моей двери? Ты куда пропал? — резко бросила Чарли. Гарри на секунду растерялся. Он столько раз прокручивал в голове начало разговора, что реальная Чарли, живая, злая, с нахмуренными бровями и домашней кофтой на одном плече, выбила из него все заготовленные слова. — Можно войти? — спросил Гарри. Он был уверен, что если их разговор состоится во дворе, Чарли схватит родительские уличные массивные горшки с цветами и разобьёт их о его кудрявую голову. — Ты хочешь порвать со мной? — возмутилась Чарли, всё ещё грозно сверля парня взглядом. Тот помотал головой и самыми жалобными зелёными глазами пялился на девушку, надеясь, что она смилуется. Шарлотта смотрела на него ещё несколько секунд, будто решала, достоин ли он хотя бы порога её дома, потом резко отступила в сторону и впустила его внутрь. В прихожей пахло чистым бельём и чем-то цветочным, привычным до боли. От этого Гарри стало только хуже. Она скомандовала, чтобы тот поднимался в её комнату на втором этаже. Парень услышал расстроенный голос мамы девушки, которая хотела поздороваться с бойфрендом дочери и предложить ему кусок яблочного пирога. Рассерженная Чарли отказалась от угощения, заявив, что ей нужно серьёзно поговорить с Гарри и он не заслуживает вкусного лакомства. Стайлс зашёл в комнату девушки первым и понял, что вскоре ему здесь не будут рады, как прежде. Мама Чарли перестанет предлагать ему яблочные пироги, сама Шарлотта обозлится и сделает его жизнь невыносимой, рассказывая подробности всей школе. Но уж лучше он сам всё первым объяснит ей, чем это сделают чужаки. В этой комнате было прекрасно всё. Здесь чувствовалась яркая и мощная энергетика Шарлотты. На стенах висели плакаты с её любимыми братьями Винчестер из сериала «Сверхъестественное», который они любили смотреть вместе по вечерам. А ещё здесь висели гирлянды-фонарики с прикреплёнными распечатанными фотографиями. На многих снимках Шарлотта была изображена со своими друзьями и, конечно, со своим бойфрендом. Их общие фотографии занимали половину стены, демонстрируя яркие и доверительные отношения. Гарри рассматривал каждую карточку, будто в первый раз, надеясь, что Чарли не решит избавиться от них, устроив во дворе костёр из их общих воспоминаний. На одном снимке они ели мороженое и смеялись с испачканными лицами, на другом стояли у кинотеатра, на третьем Чарли обнимала его за шею так уверенно, будто он всегда будет принадлежать этой комнате, этим гирляндам, этой версии их жизни. По всем уголкам комнаты мама Чарли расставила роскошные и пышные цветы, придававшие пространству дополнительную яркость и уют. Кровать девушки была большой и просторной для одного человека. Она всегда была заправлена чистым и мягким бельём фиолетовых или синих оттенков. По кровати было разбросано множество подушек и мягких игрушек, которые Гарри дарил девушке на праздники. Это место было идеальным образцом для фотографий с Pinterest и могло помочь любому подростку в создании уюта для собственной комнаты. Когда школьник оставался на ночь у Шарлотты, а её родителей не было дома, они, как классические подростки с бурей гормонов, занимались сексом. И Гарри нравилось. Была в этом помещении какая-то магия. Тела обоих красиво переливались под яркими искрами лампочек, что работали в комнате нон-стоп. Шарлотта красиво выгибалась, и парню казалось, что она старается подражать порно-актрисам. На стене напротив были видны их неразборчивые силуэты, которые то ярко горели, то были практически невидны из-за автоматической смены режима. Подростку это нравилось, но он понимал, что его возбуждает общая атмосфера, фотографичность момента и красота силуэтов, а не сам секс с девушкой. Сейчас те же лампочки казались почти насмешкой. Они мягко мерцали над фотографиями, над подушками, над игрушками, над всем тем, что ещё вчера могло выглядеть как доказательство их нормальной, понятной пары. Гарри стоял посреди этой комнаты и чувствовал себя человеком, который пришёл разрушить чужую красивую декорацию. — Я гей, Чарли, — решительно начал Гарри, на самом деле желая выпрыгнуть из окна. Он боялся реакции своей девушки как огня. Темперамент Чарли был чрезвычайно переменчив, и сейчас её молчание пугало сильнее крика. — В смысле? — не поняла Шарлотта. Её глаза сузились, а лицо казалось невероятно сосредоточенным, будто она искала в словах своего парня какой-то подвох. — Я гей и у меня большие проблемы, — продолжил Гарри, выделяя последнее слово. — Какие проблемы? — растерялась Чарли, ещё больше путаясь. — Я рассказал всё родителям. Они отобрали мой телефон. Отец насильно отвёл на исповедь, и теперь вся церковь считает, что я проклятое дитя и из меня нужно изгонять бесов, — протараторил Гарри, представляя, насколько всё это глупо и запутанно звучит. Он присел на мягкое и массивное кресло, надеясь, что его голова сегодня не вылетит из окна этой комнаты. Чарли продолжала стоять у закрытой двери. Она не кричала, не бросалась к нему, не требовала объяснений сразу, и от этого пауза становилась почти невыносимой. Парень слышал, как где-то внизу её мама передвигает посуду, как дом живёт своей обычной вечерней жизнью, пока наверху всё медленно и страшно меняется. — Гарри, я не понимаю. Всё ведь было нормально, — начала было говорить Шарлотта, но кудрявый её перебил. — Нет, Чарли, нет. Я понимаю, что мои чувства к парню намного сильнее, чем к девушке, — воскликнул Гарри, хватаясь за свои отросшие кудри. Он говорил слишком громко для её уютной комнаты, для гирлянд, фотографий и мягких игрушек на кровати. Будто пытался перекричать не Чарли, а всё, что последние дни слышал дома, в церкви, в собственной голове. — Так у тебя кто-то есть? — уточнила девушка, горько ухмыляясь и присаживаясь на край кровати. Она сделала это медленно, словно ноги перестали держать. Кровать чуть просела под ней, подушки сдвинулись, одна мягкая игрушка упала набок. — Есть. И это парень, Шарлотта. Не потому что ты недостаточно хороша, а потому что я такой, — прошептал Гарри, поднимаясь с кресла и присаживаясь у коленей девушки. Он взял её тонкие и изящные пальцы в свои ладони, желая передать ей свои мысли одним касанием. — Так я была прикрытием для тебя? — ухмыльнулась горько Шарлотта. — Ей-богу, я как будто в дерьмовом шоу. — Никогда, Чарли. Я люблю тебя. Очень. Но это любовь двух друзей, — объяснил Гарри, пытаясь попасть в разум девушки и подарить ей всю свою любовь и нежность. Просто не ту, которую хотела бы познать Шарлотта. Она смотрела на их сцепленные руки, и лицо у неё было таким, будто она пыталась понять, в какой момент всё настоящее стало ненастоящим. На стене за Гарри всё ещё висели их фотографии: улыбки, мороженое, кинотеатр, выпускные планы, глупые подписи маркером. Комната упрямо продолжала хранить их как пару, хотя между ними уже что-то необратимо ломалось. Они проговорили несколько часов подряд. Чарли было тяжело понять кудрявого, и она лишь горько задавала вопросы, понимая, что бойфренд врал ей всё это время. Иногда она говорила резко, иногда почти шёпотом. Иногда замолкала и просто смотрела в сторону, будто ей нужно было несколько минут, чтобы пережить очередной ответ. Юноша принялся рассказывать ей всю правду о Кевине, начиная с самого начала их знакомства на концерте. Девушка втайне завидовала страсти и тем эмоциям, которые возникли у этих двоих парней. Как бы она ни представляла свою прекрасную пару, до таких чувств им всегда было далеко. Теперь Чарли хотя бы могла понять, в чём было дело. Ей нравилась сама идея их пары. Гарри умел ухаживать, а одноклассницы Шарлотты неимоверно ей завидовали, когда юноша в очередной раз вёл девушку в кино и покупал ей попкорн, или они ехали в кафе-мороженое, делали селфи и выкладывали свои счастливые, испачканные рожицы в Instagram. Ей нравилась эта яркая картинка, но она оказалась невероятно пустой и лишённой романтических чувств. Хотя зеленоглазый утверждал другое, продолжая верить в их возможную дружбу. Просто из их общения следовало убрать романтику, секс и поцелуи, а в остальном они могли общаться так же. Парень продолжал бы покупать ей мороженое или водить на сеанс смотреть очередное американское кино. — Я не смогу, Гарри, — прошептала Чарли, давая ему понять, что для неё эта ситуация намного тяжелее, чем для экс-бойфренда. — Может быть позже, но не сейчас. Парень замолчал. Он будто только сейчас понял, что его желание сохранить хотя бы дружбу тоже может быть эгоистичным. Для него это было спасением, возможностью не потерять Чарли окончательно. Для неё же это означало сидеть рядом с человеком, который ещё вчера назывался её парнем, и делать вид, что сердце не болит. Школьник принялся рассказывать об исповедях, на которые его отводил отец, и о том, что вскоре по школе поползут слухи. Он не хотел причинять Чарли ещё большую тоску, поэтому и решился поговорить с ней до того, как стены учебного заведения сотрясутся от невероятной новости об ученике-гее. С другой стороны, они были в выпускном классе и собирались стать королём и королевой бала. Над Шарлоттой могла смеяться вся школа, ведь задиристые подростки начнут обсуждать никчёмность Чарли в постели, раз сам Гарри Стайлс решил перейти на мужской пол. От этой мысли Чарли побледнела. Не потому что ей было стыдно за Гарри. Ей было страшно за себя, за него, за то, как быстро школьные коридоры превратят чужую боль в шутку. Она уже представляла шёпот у шкафчиков, взгляды на переменах, девочек, которые будут делать вид, что сочувствуют, хотя на самом деле просто хотят подробностей. — Как долго тебя не будет в школе? — уточнила Шарлотта с мокрыми от слёз глазами. Ей было страшно за Гарри, но девушку не покидало чувство, будто ею воспользовались. — Когда отец перестанет меня хоть чуть-чуть контролировать. Я сюда-то еле смог отпроситься. Дэз довёз меня до твоих дверей, думал, что я сбегу или увижусь с каким-нибудь геем, который развращает меня. Может, они надеются, что я здесь с тобой снова стану нормальным. Я даже Кевину не могу позвонить, потому что у меня отобрали телефон, — возмутился Гарри, вздыхая и облокачиваясь на одну из подушек Чарли. Он взял в руки мягкого Спанч Боба, которого подарил своей девушке на прошлое Рождество. Гарри провёл пальцем по жёлтой ткани, будто цеплялся за вещь из той жизни, где всё ещё можно было исправить обычным извинением. Шарлотте следовало пройти долгий путь: выплакать море слёз и научиться вести себя с Гарри по-новому. А ещё научиться влюбляться заново, доверять людям и не искать в каждом партнёре намёк на гомосексуальность. Получается, какой-то двадцатисемилетний мужчина смог пробудить в сердце Гарри неизведанные чувства, а Шарлотта нет? Может, на самом деле сломанная она, а не он? Эта мысль была злой, несправедливой, но она всё равно появилась. Чарли ненавидела себя за неё почти сразу, но не могла просто выкинуть из головы. Ей хотелось быть великодушной, понимающей, хорошей. Хотелось обнять Гарри и сказать, что всё будет нормально. Но внутри неё тоже что-то рушилось, и она не знала, куда деть обиду. Единственное, что на тот момент Чарли могла сделать, это начать свой собственный путь исповеди. Она вытерла слёзы с лица, достала из кармана мобильник и протянула своему бывшему парню. — Возьми мой телефон и позвони Кевину.***
Снова и снова, скрепя зубами, Гарри терпел молитвенные крики прихожан, которые пытались всевозможными способами «вылечить» парня. Каждая утренняя и вечерняя служба начиналась с молитвы за него, и парня ставили в центр зала, под взгляды всех прихожан, как живое доказательство чужого греха и чужой праведности. Он стоял неподвижно, опустив глаза, пока вокруг поднимались голоса. Сначала один, потом второй, потом весь зал начинал гудеть, будто стены церкви тоже втягивались в этот хор. Кто-то плакал, кто-то тянул к нему руки, кто-то шептал слова прямо у него над ухом. От запаха старого дерева и тяжёлого дыхания становилось душно. Гарри казалось, что воздух в церкви каждый раз заканчивается именно там, где он стоит. По словам пастора, такие молитвы избавляли людей даже от раковых болезней. Проповедники ставили парнишку в один ряд со смертельно больными, считая, что его душа потеряна, но её ещё можно найти и спасти. Кевин предлагал забрать школьника из дома, но юноша понимал, что это не выход. Он всё ещё был несовершеннолетним, а Кевина могли посадить за растление и похищение, стоило Дэзу только найти его и привлечь нужных людей. Поэтому предложения мужчины не были спасением, как бы сильно Гарри ни хотелось иногда просто сесть в его машину и исчезнуть из Холмс-Чапела. Лицо школьника быстро появилось бы на всех телеэкранах страны, стоило отцу подростка немного постараться. Дэз умел говорить так, чтобы ему верили. Умел выглядеть правильным, встревоженным, оскорблённым отцом, у которого «увели» сына. И Гарри слишком хорошо понимал: в этой истории взрослым поверят быстрее. — Твой недуг словно диабет, но ты можешь с этим жить. Люди, больные диабетом, не могут прожить ни дня без инсулина. И твоя душа требует такого же лекарства, только духовного. Без Бога ты не победишь свой недуг. Ты не проживёшь без каждодневных молитв, раскаяния и постов. Люди с диабетом не едят сладкое. Так и ты не должен поддаваться своему греху. Твои желания исходят от злобных искусителей, которые вкладывают свои мысли в твою голову, но ты можешь молить Бога, чтобы он спас тебя. Слава Богу. Аминь! — повторял пастор, продолжая держать свои массивные ладони на чужой голове. Гарри слышал эти слова так часто, что они перестали складываться в смысл. Диабет, недуг, лекарство, грех, искусители. Всё перемешивалось в одну липкую, утомительную речь, от которой хотелось закрыть уши, но он не мог. Он стоял перед всеми, чувствуя тяжесть чужих ладоней, и думал только о том, как бы не дёрнуться, не закатить глаза, не сказать что-нибудь такое, после чего всё начнётся заново. Богослужитель ждал изменений, а Гарри начал врать, выдумывая, будто его душа постепенно освобождается силой пастора и других прихожан. Сначала он говорил это сухо и неубедительно, потом научился подбирать правильные слова. «Мне легче». «Я молился ночью». «Я чувствую, что Бог работает со мной». Прихожане слушали с влажными глазами, Дэз кивал, пастор становился важнее и громче. Парень понимал, что как только он «избавится от недуга», о его «исцелении» узнает вся церковь и Холмс-Чапел. Пастор будет с важным видом ездить на конференции по всей Британии, показывать фотографию мальчика и утверждать, что изгнал из него беса. Рассказывать, как долго они молились, как крепко держали его за голову, как Господь победил тьму в юном сердце. А Гарри останется жить с этим телом, ложью и необходимостью улыбаться, когда очередная пожилая женщина скажет, что она всегда верила в его спасение. Дома становилось не легче. Там не кричали хором, но тишина давила не хуже молитв. Дэз следил за каждым шагом, Энн ходила по комнатам с красными глазами, Джемма старалась быть рядом, но даже её присутствие не могло отменить того, что Гарри больше не чувствовал себя в безопасности нигде. Ни в церкви, ни дома, ни в собственной комнате. — Мне кажется, я сломаюсь, Джемма, — плакал Стайлс в объятиях своей сестры. Он говорил это тихо, почти в её плечо, чтобы никто за стеной не услышал. Пальцы вцепились в ткань её кофты, как в последнюю вещь, которая ещё держала его на месте. — Я просто хочу быть тем, кто я есть.
Примечания:
История набирает обороты, персонажи продолжают раскрываться, поэтому не забывайте чекать обновления и оставлять отзывы! Это очень важно для мотивации и, как оказалось, моего эго.
Огромное спасибо всем, кто заходит, читает, пишет комментарии и следит за работой. Это супер приятно!
