Три сердца осьминога

      Луи называл Стива Аоки кицунэ*, намекая на его японские корни и характерную хитрость, прозорливость и умение появляться именно там, где от него меньше всего ждут пользы, но больше всего ждут проблем.       Они познакомились несколько лет назад, когда Томлинсон приехал в Чикаго с серией лекций. Город встретил его ветром, стеклянными фасадами и огромным конференц-залом, где всё было слишком гладким: одинаковые бейджи, ровный свет, идеально расставленные бутылки воды на столах спикеров. Луи терпеть не мог такие стерильные мероприятия, но умел на них работать.       Аоки выступал после него. Он рассказывал об особенностях аризонской журналистики и специфике своей работы без лишнего пафоса, но так, что аудитория быстро перестала смотреть в телефоны. В нём сразу чувствовалось что-то цепкое: он говорил спокойно, но каждое слово попадало точно. Не пытался понравиться, не продавал себя, не изображал героя профессии. Просто стоял у экрана, показывал фотографии выжженных солнцем городков, пустынных дорог, местных протестов, церковных общин, туристических маршрутов и объяснял, почему в Аризоне журналисту нужно уметь быть одновременно репортёром, проводником, переговорщиком и лисой, которая знает, где спрятана нора.       После одного из выступлений британец подошёл к нему и предложил выпить в баре. Та ночь затянулась. Сначала они просто обсуждали лекции, потом перешли на журналистику, потом на людей, которые слишком любят власть, а под утро уже спорили так громко, что бармен несколько раз бросал на них предупреждающие взгляды.       Стив рассказывал о расследованиях, которые ему удалось опубликовать, о чиновниках, которые улыбались в камеру, а потом пытались давить через знакомых, о городах, где все всех знали и потому боялись говорить вслух. Луи отвечал историями об английской журналистике, провокационных статьях The Locust и читателях, которые сначала возмущались, а потом всё равно возвращались за новой порцией скандала.       Они спелись почти сразу. Оба были слишком любопытными, слишком упрямыми и слишком готовыми лезть туда, куда их не звали. Обменялись номерами, договорившись пересечься снова, будь то в США или в Британии.       В следующий раз они увиделись спустя год. Аоки приехал в Великобританию, чтобы изучить внутренний туризм и немного сменить фокус своей работы. Ему предложили крупный контракт: разработать PR-стратегию по развитию туристических связей в Аризоне, и он, не раздумывая, согласился. Его отправили в Британию на три недели изучать небольшие города и их инфраструктуру. Америка давно была переполнена туристами, но задача заключалась в продвижении именно его родного штата. Не только Гранд-Каньона и открыточных видов, а маленьких мест, куда люди редко добирались без причины.       В тот же день Стив зашёл в офис Луи поприветствовать старого знакомого и увидеть The Locust изнутри. Редакция оказалась шумной, тесной, живой: звонки, чужие голоса, запах кофе, стопки распечаток, открытые ноутбуки, споры у доски с темами и ощущение постоянного движения. Там он познакомился с Лиамом и частью команды, с интересом наблюдая за рабочим процессом.       Стив недолюбливал Лиама Пейна почти сразу. Не открыто, не грубо, но достаточно заметно для Луи, который такие вещи считывал быстро. Аоки видел Пейна слишком мягким и склонным сглаживать углы там, где, по мнению Стива, нужно было давить сильнее. Он не раз высказывал Томлинсону своё мнение: рядом с Луи должен быть человек такого же склада, резкий, авантюрный, готовый к риску и грязным решениям, если они приведут к нужному результату.       При этом сам Стив никогда не претендовал на место Пейна. Он оставался патриотом США, человеком Финикса, Аризоны и собственных маршрутов, поэтому ограничивался советами, которые Луи чаще всего пропускал мимо ушей. Томлинсон, в свою очередь, всегда защищал Лиама, считая, что тот необходим, чтобы уравновешивать его собственный импульс и хаос. — Если рядом со мной будет ещё один я, мы сожжём редакцию за неделю, — однажды сказал Луи.       В ответ он подшучивал над Аоки, утверждая, что тому давно пора выбираться из Аризоны и переезжать в более крупный штат. Но Стив не собирался уезжать ни в Нью-Йорк, ни в Лос-Анджелес. Он хотел работать на благо Финикса. В этом было что-то почти упрямо провинциальное, хотя сам Аоки никогда бы не признал такую формулировку. Он любил свой штат не сентиментально, а собственнически: знал его слабые места, умел пользоваться его красотой, видел, где можно надавить, кого уговорить, кого обойти, кому пообещать больше, чем собирался дать.       Хитрый, расчётливый, он умел добиваться своего, иногда не самыми чистыми способами, манипулируя людьми ради нужного результата. Он редко врал напрямую. Чаще просто подбирал такую правду, которую человеку было удобнее услышать. Именно поэтому Луи и называл его кицунэ: Стив улыбался мягко, говорил спокойно, но всегда оставлял ощущение, что в разговоре у него есть ещё один скрытый ход.       Они встречались ещё несколько раз, когда Луи бывал в США, но заранее ничего не планировали. Это было не в их стиле. Стив мог написать ночью, что оказался в том же городе. Луи мог ответить через минуту адресом бара. Иногда они спорили до хрипоты, иногда обсуждали работу, иногда просто пили, наблюдая за людьми вокруг, и оба делали вид, что это не профессиональная привычка.       Когда The Guardian совместно с Маликом разослали предложения о сотрудничестве американским журналистам, Аоки не сразу откликнулся. Он долго колебался, хотя Луи сразу понял: дело не в занятости. Стив просто не любил участвовать в чужих проектах, если не видел, какую выгоду сможет вынести для себя. В итоге его уговорил Луи, возмущаясь, что тот отказывается участвовать. — В чём проблема? Выдели себе три выходных и сгоняй в Пейдж с нашими ребятами, — возмущался Луи во время видеозвонка.       Он сидел в своём небольшом кабинете в Лондоне, который делил с Лиамом. На столе валялись распечатки, энергетик и чужая ручка, которую Пейн уже второй день пытался найти. — Не хочу я таскаться с твоими англичанами. У меня, вообще-то, есть дела поважнее, — отозвался Аоки, перебирая бумаги и явно игнорируя недовольство друга.       На экране он выглядел так же невозмутимо, как всегда: тёмные волосы убраны назад, рука лениво листает документы, взгляд то и дело уходит в сторону, будто разговор с Луи был лишь одним из пяти дел, которыми он занимался одновременно. — Ты же сам разрабатывал план по вовлечению туристов. Вот и вовлеки пару чопорных британцев в свою секту поклонения пустыне, — усмехнулся Луи, крутясь на стуле. — Они будут снимать туристический репортаж? — заинтересовался Стив.              Луи заметил, как быстро изменилось выражение его лица. Вот она, настоящая Аоки-натура: стоило запахнуть пользой, как скука исчезла. — Нет. Нужно будет помочь снять кэпшн в одной церкви, — ответил главный редактор. — И почему я должен этим заниматься? Я, вообще-то, грёбаный буддист, Луи, — напомнил мужчина, явно недовольный аргументацией друга. — Поищи информацию о Майкле Дугласе из Пейджа. Уверяю, про таких людей нужно снимать репортажи и писать статьи. Я вообще удивлён, почему твои хвалёные американские журналисты до него ещё не добрались, — раздражался Томлинсон.       Аоки обожал хвастаться уровнем своих коллег, считая, что они способны утереть нос кому угодно. Луи, разумеется, так не думал и никогда не упускал случая напомнить об этом.       Стив замолчал. Уже не из упрямства, а из интереса. Его взгляд ушёл куда-то ниже экрана, скорее всего, к клавиатуре. Луи почти физически почувствовал, как тот начал мысленно раскладывать имя, город, церковь и возможный материал по полкам. — И сколько мне за это заплатят? — заинтересованно спросил Стив. — Остальное обсуди с Зейном. Все расходы покроют, — отрезал Луи, уже чувствуя победу. — Ты отвратительный продавец, Томлинсон. — Зато ты уже почти согласился.       Стив занялся поисками информации о Майкле Дугласе в тот же вечер. Сначала просто из профессионального любопытства, потом внимательнее. Быстро разобравшись, почему Луи так выделяет этого человека, он решил присоединиться к медиашколе в качестве ментора в Аризоне.       Не потому что его внезапно заинтересовали британские участники, и не потому что он хотел провести выходные в Пейдже. Просто Стив Аоки слишком хорошо чувствовал истории, вокруг которых уже начинал сгущаться воздух.       Отправив Зейну письмо с подтверждением, он вскоре получил расписание Найла Хорана и Гарри Стайлса — именно с ними ему предстояло работать в Пейдже. В любом случае, Стив был не против снова попробовать «влюбить» кого-то в Аризону — этим он занимался уже не первый год. Этот штат был особенным, со своими странными правилами и законами. Например, за уничтожение кактуса можно было получить до двадцати пяти лет тюрьмы. — Серьёзно? Вы сажаете людей из-за кактусов? Вы же их сами едите! — возмутился Гарри, пытаясь сфотографироваться на фоне гигантского растения.       Стив стоял напротив с камерой в руках, щурясь от палящего солнца. Жара уже успела раскалить воздух, и от песка поднималось сухое марево. На фоне огромного кактуса Гарри выглядел почти нелепо: слишком английский, слишком светлый, всё ещё не до конца привыкший к тому, что здесь природа не украшала пейзаж, а будто сама диктовала правила.       Американец не злился, но англичане казались ему слишком юными — с их странными убеждениями вроде «я не буду есть вашу странную индейскую еду». — Это другие кактусы, Гарри! Тебе же вчера не подавали на тарелке дикий кактус размером с дом! — терпеливо объяснял Аоки. — Да ваши кактусы вообще есть невозможно! — поддержал Найл, стоявший рядом и фотографировавший пустыню на телефон.       Солнце било ему прямо в экран, поэтому ирландец то и дело щурился, менял угол, ругался себе под нос и всё равно продолжал снимать всё подряд: песок, дорогу, странные кусты, Гарри у кактуса и Стива, который выглядел так, будто уже привык объяснять туристам очевидные для местных вещи. — Ты вчера всю тарелку съел, — рассмеялся Гарри, забирая у Стива камеру и просматривая снимки. — Пришлось. Я был голодный, — пробурчал Найл, надеясь, что сегодня им достанется что-нибудь более привычное.       Этим утром Гарри наслаждался тишиной. В их съёмном домике было спокойно — он проснулся раньше остальных и решил приготовить завтрак. За окном уже светлело, и пустыня выглядела почти мирной: не такой резкой и выжженной, как днём, а мягкой, будто ещё не проснувшейся окончательно. В доме пахло деревом, чистым бельём и чем-то незнакомым, сухим, аризонским.       Смешивая ингредиенты для вафель в миске, он набрал Джемму по видеосвязи и начал рассказывать о переезде, палящем солнце и пустыне, которая открывалась прямо из окна кухни. Телефон стоял на столе рядом с пачкой муки, экран слегка отсвечивал, а голос сестры сразу сделал это странное утро чуть ближе к дому.       Джемма, в свою очередь, пожаловалась на серую английскую погоду, рассказала новости о Стивене и пересказала несколько знакомых сплетен. Гарри провёл её по дому, показывая комнаты. Аоки постарался найти просторное, но компактное жильё, где каждому хватало места.       В коттедже было три спальни, небольшая гостиная, две ванные и кухня. Гарри выбрал себе отдельную комнату и искренне этому обрадовался. Он полюбил Найла и уже не представлял, как будет прощаться с ним позже. Но при этом скучал по одиночеству — по тишине, по утрам без раздражающего будильника. — Тут неплохо, но сегодня у нас съёмка, и я немного нервничаю, — рассказывал Гарри, обращаясь к сестре и выливая тесто в небольшую вафельницу, которую нашёл утром на кухне.       Он старался говорить легко, почти буднично, но сам слышал, как голос на последнем слове стал тише. Вафельница тихо зашипела, выпуская тонкий пар, и Гарри уставился на неё, лишь бы не смотреть прямо в экран. — Что будете снимать? — спросила Джемма.       Девушка, как и брат, поставила телефон на кухонный стол. Она сидела перед камерой и неспешно пила чай с пирожными. Благодаря её упорству, булочная, со временем превратившаяся в кофейню, начала приносить хороший доход, и она наконец наняла персонал. Теперь у Джеммы и Стивена появилось больше свободного времени, и им больше не приходилось стоять за прилавком с утра до вечера. — Мы должны снять небольшой видеоролик про одну церковь, — объяснил Гарри, стараясь не смотреть прямо в камеру и не вызывать лишних вопросов.       Слово прозвучало слишком громко для тихой кухни. Парень тут же потянулся за тарелкой, будто обычное движение могло сгладить паузу. — Церковь? Почему выбрали такую странную тему? — удивилась Джемма, облизывая ложку. — Пастор проводит службы для глухих и слабослышащих прихожан. Думаю, это достойно внимания, — уклончиво ответил Гарри. — Постарайся сосредоточиться на работе. Обсуди всё с коллегами и не накручивай себя, ладно? — мягко сказала Джемма, прекрасно понимая брата. Она сама давно перестала ходить в церковь, как и он, стараясь оставить прошлое позади.       Гарри кивнул, хотя понимал, что сестра всё равно видит больше, чем ему хотелось бы показывать. Между ними на секунду повисло молчание, не тяжёлое, а знакомое: из тех, где можно ничего не объяснять, потому что второй человек и так помнит всё.       Проснувшись, Найл быстро понял, что его сосед оказался отличным поваром. Он тут же выпросил у Гарри обещание приготовить что-нибудь на ужин — желательно безопасное для организма. Похоже, Хоран обрадовался не столько еде, сколько возможности на пару дней забыть о местной кухне и не рисковать, пробуя мясо змей или что-нибудь ещё похуже.       После завтрака Аоки устроил им небольшую экскурсию по окрестностям, а затем они направились к церкви Дугласа. Ужин был запланирован с пастором и его семьёй после съёмки.       Когда внедорожник выехал в город, оставляя коттедж позади, Гарри почувствовал, будто оказался на настоящем Диком Западе. Деревянные дома, разбросанные по Пейджу, больше напоминали сараи, а во дворах стояли ржавые машины и старые грузовики. Город казался пугающе пустым, будто накануне его покинули все жители. Тишина давила. Лишь из пары пабов доносилась простая мексиканская музыка, создавая иллюзию жизни. Хотя Гарри сомневался, что в такое время кто-то действительно сидит там с бокалом пивом.       Солнце делало улицы плоскими и резкими. Всё вокруг казалось слишком открытым: дорога, небо, пыль, редкие вывески, старые заборы, выцветшая краска на стенах. В Сиэтле город хотя бы шумел, прятал людей в зданиях, в зелени, в дожде. Здесь же спрятаться было негде.       Гарри смотрел в окно, пытаясь думать о работе, но чем ближе они подъезжали к церкви, тем сильнее внутри поднималось знакомое напряжение. Он повторял себе, что это другая страна, другой пастор, другая церковь и совсем другая история. — Здесь вообще живут люди? — спросил студент, когда они вышли из машины.       Жара ударила сразу, плотная, сухая, будто кто-то открыл дверцу духовки. Под подошвами хрустела пыль, воздух дрожал над дорогой, а вокруг было так тихо, что даже щелчок закрывшейся дверцы внедорожника прозвучал слишком громко.       Найл выглядел подавленным. Несколько минут назад Тамара прислала фото с прогулки по голливудской Аллее славы. Хоран был в ярости. — Нас сейчас похитят. Вот та фура точно вернётся за нами, — мрачно сказал он, подходя ближе. — Никто вас не похитит. В Пейдже один из самых низких уровней преступности, — раздражённо ответил Аоки. — Все фильмы ужасов начинаются именно так. Молодые люди приезжают в забытый Богом город, а потом их по очереди убивают, — продолжал блогер. — Поверь, этот город не забыт Богом, — усмехнулся Стив.       Пройдя немного вперёд, они вышли на главную улицу. Она была известна тем, что здесь одна за другой стояли двенадцать церквей. Больше — ничего.       Гарри остановился на секунду, окидывая взглядом вывески, кресты, низкие здания и пустую дорогу между ними. Всё это выглядело почти неправдоподобно, будто город решил собрать в одном месте все возможные способы поговорить с небом и забыл оставить место для чего-то человеческого. — Обычно в центре строят казино и клубы, а тут — двенадцать церквей, — возмутился Гарри, прижимая к себе камеру. — Здесь даже людей не хватит на двенадцать церквей. — Сюда приезжают верующие из других городов. Вы удивитесь, сколько людей приходит к пастору Майклу, — ответил Стив, закатывая глаза и уже начиная сомневаться в своём решении участвовать в этой программе.       Гарри открыл чат с Луи. Руки так и чесались написать что-нибудь едкое. Ещё вчера он убеждал Найла, что поездка в Пейдж будет интересной. Теперь же полностью перешёл на его сторону, мысленно проклиная всех, кто отправил их в это место. 12:34 Гарри Стайлс: Знаешь, что находится в центре Пейджа? 12 церквей!       Он отправил сообщение почти с вызовом, будто главный редактор лично построил каждую из них и теперь должен был объясниться. Несколько секунд Гарри смотрел на экран, ожидая ответа, хотя сам себе в этом не признавался. 12:45 Луи Томлинсон: Не хочешь снимать репортаж с пастором?       Гарри заблокировал чат, злобно поглядывая в окно машины, когда троица направлялась в церковь к Майклу Дугласу. Томлинсон слишком быстро его раскусил. Последний раз, когда они разговаривали, студент упомянул о своей нелюбви к религиозным местам. Мобильный снова загорелся ярким светом, оповещая о новом сообщении. 12:47 Луи Томлинсон: Всё будет нормально, Стив поможет 12:48 Гарри Стайлс: Я на дух не переношу всё это 12:49 Луи Томлинсон: Придётся взять себя в руки.

***

      Они достали из багажника подготовленную аппаратуру и направились к дверям церкви. На улице стояла сухая, неподвижная жара, от которой воздух будто дрожал над парковкой. Пыль липла к обуви, солнце било в глаза, а само здание выглядело слишком простым и слишком тихим для места, куда люди приходили искать ответы.       У входа их уже ждал немолодой мужчина с залысиной. Он приветствовал их широкой, почти домашней улыбкой, будто встречал не съёмочную группу, а старых знакомых после воскресной службы. Стив первым пожал ему руку, представляя Гарри и Найла.       Пастор Майкл провёл их внутрь, по дороге рассказывая, что они рады любому прихожанину или просто заинтересованному человеку. Гарри подумал, что это ложь. В таких местах всегда говорили о принятии, пока человек оставался удобным. Стоило ему стать неугодным, и от него избавлялись так же спокойно, как закрывали дверь после службы.       Майкл казался жизнерадостным и простым. На нём была немного застиранная фланелевая рубашка, свободные серые джинсы и массивные потёртые кроссовки. Его кожа была загорелой, почти золотистой, очевидно, он много времени проводил на солнце. Лицо уже начало покрываться морщинами, особенно у глаз и рта, где улыбка, видимо, появлялась часто и легко.       Он был невысокого роста, но на руках отчётливо выделялись мышцы. Вероятно, он совмещал службу с физическим трудом. Голос оказался приятный, мягкий, с лёгким южным акцентом, который делал каждую фразу чуть теплее. Он выглядел как типичный житель американской глубинки, человек, который мог утром чинить забор, днём говорить о спасении души, а вечером сидеть на крыльце с кружкой холодного чая.       Снаружи церковь напоминала обычное муниципальное здание. На стенах, как и ожидал Гарри, не было ни икон, ни витражей. Никакого золота, свечей, резных рам или торжественной тишины, к которой он привык в детстве. Всё выглядело просто и обыденно, будто сюда приходили не за образами, а за самим разговором с Богом. Или, как подумал Гарри, за тем, чтобы кто-то сказал им, как правильно жить.       Он знал традиции подобных мест с детства, и ничто здесь не вызывало у него даже намёка на симпатию. У входа висело большое полотнище с флагом штата Аризона. Ткань слегка колыхалась от кондиционера, хотя в помещении всё равно чувствовалась уличная сухость. Стены были выкрашены в насыщенный коричневый цвет, словно пытались слиться с пустынным пейзажем Пейджа. Впрочем, как заметил Гарри, местные явно тяготели к песочным оттенкам: красили всё в коричневый или строили из обожжённого кирпича, будто сам город постепенно вырастал из земли и пыли.       Внутри стоял запах сена, старого дерева и каких-то полевых цветов. Где-то в глубине тихо гудел кондиционер. Под подошвами поскрипывал пол, и каждый звук в пустом помещении казался слишком отчётливым. Пока прихожане ещё не начали собираться, церковь выглядела почти заброшенной, но не мёртвой. Скорее выжидающей.       Перед тем как пройти в основной зал, Найл решил записать небольшое интервью. Гарри всё ещё не понимал, кто вообще ходит на проповеди Майкла: за всё время в городе они почти не встретили людей. Пейдж казался местом, где все либо прятались от солнца, либо давно уехали. — Давайте я вам помогу, — предложил Найл, прикрепляя петличку к воротнику рубашки пастора и аккуратно пряча провод. — Никогда не давал интервью, — немного нервно улыбнулся Майкл. — Всё когда-то бывает впервые, — поддержал его Стив, наблюдая со стороны.       Гарри настраивал камеру, вспоминая слова Луи и понимая, что ему придётся постараться не выглядеть грубым. Насколько бы ему ни было неприятно находиться здесь, это был шанс доказать самому себе, что он способен работать в любых условиях и контролировать свои эмоции. Даже если от этого места у него внутри всё неприятно сжималось. — Я не особо фотогеничный…— извинился мужчина, с опаской глядя на камеру. — Всё в порядке, вы отлично смотритесь, — натянуто улыбнулся Гарри, устанавливая штатив и направляя объектив на лицо Майкла.       В объективе пастор выглядел ещё спокойнее. Мягкий свет падал на его загорелое лицо, сглаживая морщины и делая улыбку почти безобидной. Гарри это раздражало сильнее всего.       Вторую камеру Найл поставил сбоку, снимая дополнительный план. — Представьтесь, пожалуйста, и расскажите немного о себе и вашей церкви, — начал Гарри, вспоминая университетский опыт и нажимая на запись. — Меня зовут Майкл Дуглас, я пастор Церкви Христа в долине. Служу уже около двадцати лет. Я первый пастор в южной части США, который ведёт проповеди на языке жестов. — Как это произошло? Почему вы решили использовать язык жестов? — спросил Гарри, слегка приближая объектив, фиксируя эмоции собеседника. — Моя третья дочь родилась с нарушением слуха. Конечно, вся семья начала учить язык жестов, чтобы общаться с ней. Когда Лайла подросла и стала ходить в церковь, она возмутилась, что я не веду проповеди на её языке…разве люди с нарушением слуха должны быть обделены? Они так же нуждаются в вере и общении с Богом. Мне пришлось долго учиться, чтобы вести проповеди правильно, без ошибок. К счастью, моя дочь помогала мне.       Гарри смотрел на него через экран камеры. На маленьком дисплее лицо Майкла казалось почти безупречно спокойным: мягкая улыбка, тёплый взгляд, уверенные паузы. Он говорил без нажима, без желания понравиться. Гарри не любил, когда люди с такой лёгкостью производили хорошее впечатление. — О вас узнали за пределами Пейджа, верно? Как быстро информация о вашей деятельности распространилась в другие города? — спросил он.       Гарри поймал себя на том, что эта история действительно его зацепила. Не тронула, нет. Скорее заставила внимательнее слушать.       Но он всё равно ждал подвоха. — Первые полгода службы проходили с нашими старыми прихожанами, и я использовал жесты, обращаясь в основном к своей дочери. Затем мы заметили, что начали приходить новые люди: они привозили детей с нарушением слуха. Позже подтянулись и взрослые, в основном из соседних городов. Сейчас среди прихожан есть даже люди из Финикса. Они приезжают реже, но поддерживают мой, так скажем, активизм, — кивал Майкл.       Гарри отметил, что речь мужчины была хорошо поставлена. Видимо, как и положено пастору, он владел ораторским искусством и умел чётко формулировать мысли. Обычно при записи интервью звук потом приходится долго чистить: люди редко говорят связно, сбиваются, повторяются, проглатывают окончания. Но Майкла было легко слушать. Его речь ложилась ровно, без лишних пауз и нервных обрывов. Похоже, что с монтажом у них, проблем не будет. — А вы проводите проповеди отдельно для глухих и слышащих? — спросил Найл, направляя камеру на сцепленные пальцы мужчины, чтобы добавить кадру эмоциональности. — Обычно я стараюсь синхронизировать речь с жестами, но иногда мы полностью отказываемся от голоса, — с гордостью ответил Майкл.       Позже Найл закрепил на нём диктофон, аккуратно прикрепив небольшой микрофон к рубашке. Он собирался записать проповедь, чтобы затем вставить важные фрагменты в ролик. — Помни, ролик не должен превратиться в документалку. У нас всего полторы-две минуты, — напомнил Гарри. — Помню. Постараемся не увлекаться, — кивнул Найл.       Церковь постепенно заполнялась. Сначала вошли несколько пожилых пар, потом молодая женщина с двумя детьми, затем ещё люди, группами и поодиночке. С улицы вместе с ними тянуло жарой, пылью и запахом нагретого асфальта. Двери открывались всё чаще, впуская короткие вспышки яркого света, от которого помещение казалось ещё темнее и теснее.       К началу проповеди на улицах начали появляться прихожане из Пейджа и соседних городов. Майкл встречал почти каждого, представлял журналистов, объяснял, что сегодня будет съёмка, и с лёгкой гордостью упоминал своё первое интервью. Он говорил это так, будто смущался внимания, но всё равно не мог скрыть удовольствия.       Дети настороженно поглядывали на незнакомцев и камеры, прятались за родителями или, наоборот, слишком смело тянули шеи, пытаясь рассмотреть аппаратуру. Взрослые выглядели воодушевлёнными. Люди напоминали Гарри прихожан из Холмс-Чапела, только здесь всё было свободнее, суше, проще. Из-за жары женщины были в шортах и майках, хотя всё равно старались сохранять приличия. Мужчины приходили в выцветших рубашках, джинсах, рабочих ботинках, кто-то держал в руках Библию, кто-то бутылку воды.       Постепенно стало ясно, насколько масштабной была деятельность Майкла.       Машины заполнили подъезд к церкви, образовав небольшую пробку. На парковке хлопали дверцы, кто-то переговаривался через открытые окна, дети бежали вперёд, пока родители окликали их с усталой привычной строгостью. Гарри и Найл снимали поток людей, непрерывно заходящих внутрь.       Также среди прихожан было много семей с детьми с нарушением слуха. Это стало понятно не сразу, а по движениям: по быстрым жестам у груди, по внимательным взглядам, по тому, как родители наклонялись к детям и отвечали им руками вместо слов. В церкви постепенно появлялся другой ритм общения, почти бесшумный, но живой. В нём было что-то непривычное для Гарри: люди говорили, спорили, смеялись, но часть этого шума существовала без звука.       И чем больше он это видел, тем сложнее становилось держаться за прежнее раздражение. — У них мест на всех хватит? — спросил Найл, подходя ближе. Он вытер лоб рукой: жара усиливалась, солнце било прямо в глаза и в объектив. — Пойдём внутрь, — предложил Гарри.       Чтобы попасть в зал, следовало пройти через само здание. Внутри тянулся узкий коридор с закрытыми дверями: вероятно, кухни, служебные помещения, комнаты для встреч. За одной из дверей слышался приглушённый шум, кто-то двигал стулья, кто-то смеялся, где-то звякнула посуда. В помещении пахло пылью, деревом и слабым следом дешёвого моющего средства.       Стив ждал их у распахнутой двери, ведущей во внутренний двор. Снаружи оттуда лился белый, почти слепящий свет. Выйдя следом за ним, ребята замерли.       Перед ними раскинулся огромный шатёр, больше похожий на временный стадион. Белый брезент натягивался высоко над рядами стульев, гудел от ветра и отбрасывал на землю мягкую, подвижную тень. В центре располагалась сцена с музыкальными инструментами и микрофонами. Кабели тянулись по полу, у колонок суетились несколько человек, проверяя звук. Всё выглядело куда масштабнее, чем они ожидали.       Они растерялись, не сразу понимая, куда лучше поставить камеры. — Одну поставьте у сцены, включите запись и не трогайте до конца. Вторую в зале, двигайте её, чтобы снять с разных ракурсов, — подсказал Стив.       Церковь Гарри была совсем другой: маленькой, тесной, с низким потолком и ощущением, будто каждый взгляд там обязательно до тебя доберётся. Здесь же могли поместиться сотни людей. Пространство не давило, а распахивалось во все стороны, и от этого становилось только тревожнее.       Гарри шёл за блогером, таща штатив, пока Майкл рассказывал о числе прихожан. Голос пастора звучал рядом ровно и спокойно, но студент слушал вполуха, машинально оглядывая шатёр, ряды стульев, сцену, людей, которые постепенно занимали места.       И вдруг остановился. Он уставился на брезент слева.       Мир словно притих. Шум голосов, скрип стульев, далёкая проверка микрофона, шаги Найла — всё отодвинулось куда-то назад. Перед глазами остались только линии и цвета. Слишком невозможные для этого места.       Он не слышал ни Найла, ни Стива. — Что вас удивило, Гарри? — голос пастора вернул его в реальность.       Парень моргнул, будто его поймали за чем-то личным. Несколько секунд он не мог подобрать слова. — Вы ведь понимаете, что это значит? — он указал на полотнище. — Радужный флаг? Конечно, — спокойно ответил Майкл, ещё больше сбивая его с толку. — Но…почему он здесь?       Вопрос прозвучал грубее, чем парень хотел. Или, может быть, честнее.       Майкл посмотрел на флаг, потом снова на Гарри, и в его взгляде не было ни раздражения, ни желания спорить, будто вопрос казался ему куда проще, чем Гарри мог представить. — В нашу церковь приходят люди разных ориентаций. Я не вижу причин не поддерживать их, — просто сказал он и ушёл готовиться к проповеди.       Рядом висел ещё один баннер, с гербом штата. Два полотнища покачивались на горячем воздухе почти одинаково спокойно, будто между ними не было никакого противоречия.       А Гарри казалось, что оно должно быть.       Всё это выглядело неправильным. Не потому, что флаг был здесь, а потому, что он был здесь так спокойно. Без шёпота, без оговорок, без попытки спрятать его в дальний угол. Просто висел на виду, среди стульев, микрофонов, детей, пожилых прихожан и людей, которые пришли слушать проповедь.       Парень стоял со штативом в руках и не понимал, почему от этого у него внутри стало так пусто и шумно одновременно.

***

      После проповеди ребята ждали, пока пастор освободится и церковь опустеет. Прихожане по очереди подходили к Майклу, прощались с ним и не забывали оставить деньги в небольших корзинах, которые служители поставили у выхода из шатра незадолго до окончания службы. Монеты глухо звякали о дно, купюры шуршали в сухих пальцах, а горячий воздух всё ещё стоял под тканевым куполом, пропитанный пылью, потом и дешёвым парфюмом.       Перекинувшись прощальными словами с пастором, люди подходили и к Гарри с Найлом, благодарили за внимание и приглашали снова посетить их пустынный край. Ребята вежливо улыбались, втайне надеясь, что это их первый и последний визит в этот город. Некоторые задерживали их ладони в своих дольше нужного, говорили громко, будто боялись, что за пределами шатра их уже никто не услышит. Когда церковь окончательно опустела, Майкл пригласил их на ужин к себе домой.       Дом Дугласа находился неподалёку. Здесь почти всё было в пешей доступности, за исключением коттеджа, который снял Стив. Майкл поехал впереди на своей машине, а ребята последовали за ним на внедорожнике Аоки. За окнами снова потянулись низкие дома, выжженные обочины и редкие деревья, под которыми почти не было тени. — Нормально получилось? Всё, что нужно, отсняли? — уточнил Стив, поглядывая на Найла, который на заднем сиденье просматривал материал. — Да, всё в порядке. Но я бы хотел завтра снять ещё что-нибудь интересное в Пейдже. Какие у нас планы? — Поедем в каньоны. Тогда вы, наконец, поймёте, зачем сюда приезжают туристы, — ответил Аоки.       Дом, у которого остановились машины, оказался большим и просторным, но явно требующим ремонта. Двор был пустым, захламлённым, с кучами железа и досок. Между ними валялись старые пластиковые игрушки, выгоревшие на солнце почти до белого цвета. Стены дома были выцветшего оранжевого цвета и давно нуждались в покраске. Краска местами облупилась, открывая серые пятна, а у крыльца скрипела сетчатая дверь.       У входа их встретила Сара, жена Майкла. По дому носились три девочки и два мальчика-близнеца, оживлённо переговариваясь между собой на языке жестов. Их босые пятки хлопали по полу, кто-то смеялся беззвучно, кто-то толкал другого плечом, и весь дом от этого казался не просто шумным, а постоянно движущимся.       Старшая дочь, Мария, вышла поприветствовать гостей вместе с матерью. Ей было около двадцати лет. Короткая стрижка, ярко подведённые глаза и массивный готический крест на шее. На фоне выцветших стен и семейной суеты она выглядела почти вызывающе, будто нарочно не хотела сливаться с этим домом. Она быстро утихомирила младших, называя их по именам, которые Гарри тут же забыл.       Подобные семьи, выросшие в религиозной среде, часто были многодетными. Гарри вспомнил, как его родителей нередко спрашивали, почему они остановились на двух детях. И он был благодарен им за это. Брату и сестре и так приходилось делить одну небольшую комнату, о настоящей приватности можно было только мечтать.       Внутри дом выглядел не лучше: те же обшарпанные стены, старая мебель. В углах стояли коробки, на спинках стульев висели детские кофты, а на холодильнике магнитами были прижаты рисунки, расписания и какие-то церковные листовки. Гарри невольно сравнил это с их домом, пусть небольшим, но ухоженным. Несмотря на то, что дом семьи Стайлс был небольшой, им удавалось поддерживать его в чистоте и порядке, а отец старался периодически обновлять цвет стен или обивку мебели. Им также нужно было следить за привлекательностью их семейной булочной, чтобы в это место было приятно зайти как жителю Холмс-Чапела, так и случайному путешественнику по Великобритании.       Когда Энн умерла, а Дэз уже полностью перебрался в Лондон, Стивен переехал к Джемме, чтобы быть ближе к семейной булочной и помогать с перепланировкой. Они сделали небольшой ремонт, обновили спальню, избавились от ненужных родительских вещей, и теперь их жилище было похоже на современную квартирку, где жила молодая пара. Детскую преобразовали в спальню, где останавливались гости или друзья Стивена и Джеммы. Здесь же, возможно, из-за обилия детей, казалось, что всё ломалось в тот же день, как строилось или покупалось. Мебель была обшарпана, в чём семье явно помогал дворовый пёс, который спокойно забегал в помещение и радовал детей собачьим лаем. От него пахло пылью, улицей и чем-то тёплым, домашним, что никак не вязалось с облезлыми подлокотниками и следами когтей на дверях. — Проходите сюда, — пригласила гостей Сара, открывая массивные деревянные двери.       Столовая была совмещена с кухней. В воздухе пахло жареным мясом, луком и горячим хлебом. На столе уже стояли тарелки, стаканы разного размера и большая миска с салатом, накрытая полотенцем. Гарри и Найл сели ближе к краю стола, Майкл занял главное место, а Стив расположился слева от него. Старшие дочери помогали матери, младшие старались сесть поближе к отцу. — Может, помочь? — предложил Гарри. — У меня и так целая команда помощников, — улыбнулась Сара. — Вы гости, не переживайте.       Она машинально погладила едва заметный живот. Видимо, семья ждала очередное пополнения. Гарри не мог представить, где умещаются все их дети. Он помнил, как ему было крайне неуютно в подростковом возрасте делить небольшую комнатку с Джеммой, а уж в этом доме приватность просто не могла существовать. Маленькие дети его не смущали: рядом с ними он чувствовал себя спокойно, потому что они были шумными, простыми и понятными. А вот подростки и взрослая Мария вызывали у него напряжение. В их взглядах уже было слишком много оценки, молчаливых вопросов, на которые Гарри не хотел отвечать. — У вас такая большая семья, Сара. Как вы со всем справляетесь? — спросил Стив. — Не справляюсь, — усмехнулась она. — Но нам никогда не бывает скучно.       На столе стояли запечённый картофель с курицей, салат, к которому Гарри и Найл предпочли не притрагиваться, вспоминая недавний опыт, и несколько закусок. От горячей еды поднимался пар, запотевали стенки графинов, а дети нетерпеливо ерзали на стульях, поглядывая то на тарелки, то на отца. Мария принесла графины с апельсиновым и кактусовым соком. — Можно же нормально питаться, не всяким дерьмом типа растений, — прошептал ирландец, склоняясь к уху Гарри. — Кто-нибудь хочет произнести молитву? — спросил Майкл.       За столом сразу стало тише. Не резко, не театрально, но так ощутимо, будто кто-то приглушил весь дом. Даже дети перестали возиться, а пёс у двери тяжело опустился на пол и положил морду на лапы. Найл растерянно замер, уверенный, что его знаний для полноценной молитвы недостаточно. Стив помотал головой, объясняя свою приверженность к другой религии.       Гарри не молился уже долгое время. Год за годом он забывал, что следует говорить за столом перед ужином, как правильно складывать ладони, в какой момент опускать голову и каким голосом обращаться к Богу, если сам давно не был уверен, что тот всё ещё слушает. Но сейчас слова вдруг начали всплывать сами. Не из памяти даже, а откуда-то глубже, из той части жизни, которую он старательно оставил в Холмс-Чапеле вместе с воскресными службами, запахом родительской кухни и голосом матери.       Он медленно сомкнул пальцы, опустил голову и закрыл глаза. На секунду ему показалось, что за столом сидят не чужие люди в выцветшем доме посреди пустыни, а его собственная семья, и Энн вот-вот поставит перед ним тарелку, тихо напомнив не сутулиться. — О Боже милостивый, благослови нас и этот священный дом, в котором нас так радушно приняли эти добрые люди. Благослови эту пищу, которую нам заботливо приготовила хозяйка дома. Благодарю деятельность пастора Майкла. Мы все надеемся, что как можно больше людей узнает о его проповеднической деятельности. Следуй за нами, Боже, не покидай своих земных детей и напутствуй в этом нелёгком жизненном пути. Аминь, — произнёс Гарри с закрытыми глазами.       Он сам не сразу понял, как ровно прозвучал его голос. Без запинки, без смущённого смешка, без привычной попытки спрятаться за иронией. Когда Гарри распахнул глаза, он заметил, что почти все в комнате, вторя ему, прикрыли веки и сложили ладони, в конце произнося «Аминь». Только Сара и одна из её дочерей-подростков сидели напротив друг друга с открытыми глазами. Мама переводила, видимо, Лайле, слова студента с помощью языка жестов. Её пальцы двигались быстро и бережно, словно она старалась не потерять ни одного слова. — Спасибо, Гарри. Очень приятно слышать такие тёплые слова, — ответил пастор и начал накладывать картофель себе в тарелку.       Найл недоверчиво покосился на друга, не веря, что его сосед только что выдал целую молитву.       Трапеза заметно отличалась от того, к чему Гарри привык за последние дни. Здесь не было ни вина, ни пива. За весь вечер он не услышал ни одного грубого слова, и ему вдруг показалось, что он возвращается домой, в Холмс-Чапел. Даже запахи здесь будто напоминали о родном британском доме: горячий картофель, курица, хлеб, детское мыло, старое дерево и что-то тёплое, семейное, от чего в груди становилось тесно.       Разговоры, к счастью, проходили спокойно и доброжелательно, совсем не так, как дома. После молитвы за столом будто установилось хрупкое равновесие: дети снова потянулись к еде, Сара подкладывала младшим картофель, Майкл время от времени улыбался гостям, а Найл постепенно перестал сидеть с таким видом, будто его вот-вот попросят прочитать псалом наизусть.       Сара поинтересовалась работой Найла, и тот начал рассказывать о своём YouTube-канале, вспоминая самые яркие поездки. Он говорил оживлённо, жестикулировал вилкой, то и дело сбиваясь на смешные подробности, и дети слушали его с тем особенным вниманием, с каким обычно слушают людей, приехавших из большого мира. — Этим ты зарабатываешь, Найл? — заинтересованно уточнил Майкл. — Да, — кивнул тот. — Все деньги я получаю благодаря контенту на YouTube. — И насколько хорошо твой канал тебя обеспечивает? — спросила Мария, переводя жесты Лайле, которая внимательно следила за разговором. — Я бы сказал, весьма неплохо, — замялся Найл, не желая называть точные суммы.       Аоки рассказывал о своём проекте, направленном на развитие туристического потока в Аризоне. Он много ездил по штату, особенно по окрестностям Пейджа, где находились ключевые достопримечательности. Помимо разработки PR-стратегии, Стив снимал репортажи для американских и иностранных туристов, продвигая родной штат. Говоря об этом, он заметно расслабился: выпрямил спину, улыбался увереннее и наконец перестал бросать короткие взгляды на Гарри.       Майкл заверил его, что работа не прошла даром: за последние годы поток туристов заметно вырос, что подтолкнуло местных открывать новые заведения: пабы, кафе, фастфуд. Стив с удовольствием принимал похвалу, делясь своими достижениями.       Когда очередь дошла до Гарри, он объяснил, что пока учится в университете и ещё не определился с будущим. Он упомянул, что сейчас увлечён фото- и видеосъёмкой.       Майкл кивнул и неожиданно сменил тему: — Чем тебя так заинтересовал флаг, который ты увидел в церкви?       Гарри на секунду замялся, затем посмотрел на пастора. За столом всё ещё звякали приборы, кто-то из детей потянулся за соком, но сам вопрос будто отделил Гарри от общего шума. Он почувствовал, как Стив напрягся рядом, хотя тот ещё ничего не сказал. — Ему там не место. Я вырос в религиозной семье, где подобные вещи считались грехом. «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти…» — вспомнил он строки из Библии.       Найл замер, уставившись на Гарри так, будто видел его впервые. Он явно не ожидал услышать от него такое, тем более с такой уверенностью. Стив напрягся сильнее. Его пальцы сжались на вилке, челюсть заметно дёрнулась, а взгляд стал жёстким и почти злым. Он знал, что разговор уходит не туда, но больше всего его зацепило другое: он и представить не мог, что Гарри способен говорить подобные вещи в чужом доме, за чужим столом, перед детьми пастора. — «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге…» — спокойно ответил пастор, чуть улыбнувшись. — Я понимаю, что вы говорите, но не согласен. Меня растили в церкви, где изгоняли бесов из геев и лесбиянок. Разве не этому учит Библия? — голос Гарри стал жёстче.       Стив медленно повернул к нему голову. В этом движении уже не было мягкого предупреждения или попытки сгладить ситуацию. Он смотрел на Гарри так, будто тот прямо сейчас рушил всё, ради чего они приехали: договорённости, съёмку, доверие Майкла, всю хрупкую приличность этого вечера. Под столом Аоки едва заметно толкнул его ногой, но Гарри даже не взглянул в его сторону. — Мы должны понимать, что религия, как и общество, меняется. В некоторых странах церкви уже венчают однополые пары, — всё так же спокойно ответил Майкл, не поддаваясь на его тон. — И вы хотите того же в Америке? — разозлился Гарри, с грохотом поставив бокал на стол.       Звук ударил по комнате слишком резко. Один из младших мальчиков вздрогнул, Сара машинально положила ладонь на край стола, а Мария перестала переводить и медленно посмотрела на Гарри. С того момента, как он увидел радужный флаг в стенах церкви, внутри него росло глухое непонимание, смешанное со злостью. Майкл, по его мнению, ничего не понимал в проповеднической деятельности, если считал допустимым поддерживать таких, как Гарри.       Напряжение за столом достигло предела. Дети отложили вилки, настороженно наблюдая за разговором отца и гостя. Найл замер, забыв даже опустить приборы: вилка и нож так и зависли в воздухе, а руки слегка подрагивали. Он смотрел на Гарри широко раскрытыми глазами, не понимая, что тот делает. Парень не казался ему гомофобом, наоборот, он спокойно реагировал даже на возможную близость Малика и Томлинсона.       Стив смотрел на студента с явным напряжением, почти не веря происходящему. В его лице уже проступала злость, сдержанная только присутствием чужой семьи. Он ловил взгляд Гарри и едва заметно качал головой, пытаясь остановить его до того, как тот скажет что-нибудь окончательно непоправимое. Но парень будто не видел. Или видел и всё равно продолжал, потому что внутри него спор шёл уже не с Майклом, а с кем-то гораздо более близким и страшным. — Наверное, Гарри неправильно выразился, — попытался вмешаться Аоки.       Голос у него прозвучал ровно, но слишком сухо. Так говорят не для того, чтобы спасти собеседника, а чтобы удержаться самому и не сорваться при всех.        — Я выразился правильно. Это ненормально, — резко перебил Гарри, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, почти неконтролируемое. Слова уже не проходили через голову, они вырывались сами, грубые и злые, будто он давно держал их за зубами и теперь больше не мог остановиться. — Я бы хотел этого во всём мире, — спокойно ответил пастор, всё так же мягко улыбаясь. Его выдержка казалась почти нереальной.       Эта улыбка почему-то разозлила Гарри ещё сильнее. Ему хотелось, чтобы Майкл повысил голос, ударил ладонью по столу, назвал его грешником, выгнал из дома. Хотелось получить привычную жестокость, понятную и знакомую, а не это мягкое спокойствие, от которого всё внутри начинало трещать. — Я лесбиянка, Гарри Стайлс. И в нашей церкви это не проблема, — резко вмешалась Мария, подняв подбородок. — У тебя есть с этим проблемы?       Гарри замолчал. Воздух будто застрял в горле. Он с трудом понимал, что его заинтересованность столь важной темой могли воспринять как грубость и невежество. Они не знали, через что он проходил. Не знали, как он лежал на холодном полу церкви в Холмс-Чапеле, как чужие руки держали его за плечи, как над ним читали молитвы, будто он был не человеком, а чем-то испорченным. Он сделал глоток напитка и понял, что придётся сказать правду. Каждый раз это было как впервые. Только теперь не было стекла под ногами и криков отца. — Моя ориентация стала проблемой для родителей и для церкви, в которой из меня пытались изгнать бесов, — тихо сказал Гарри.       Тишина ударила сильнее любого крика. Его руки дрожали, пальцы сжались вокруг стакана так крепко, что костяшки побелели. Глаза начинали слезиться, но он изо всех сил сдерживался, почти злясь на собственное тело за эту слабость. Краем глаза он заметил, как меняются лица за столом: напряжение сменялось растерянностью, а затем сочувствием. И это сочувствие оказалось почти невыносимым. Гарри вдруг понял, что в последнее время слишком часто возвращается в это прошлое, будто оно всё ещё имело над ним власть. — Извините…я выйду покурить, — добавил он и почти сразу поднялся из-за стола.       Стул резко скрипнул по полу, грубо разрезав тишину за столом. Гарри уже не мог оставаться среди этих людей, их взглядов, осторожного молчания и чужой доброты, которая ранила сильнее ненависти. Ему хотелось перевернуть стол, разбить стакан, снести к чёрту этот дом, эту церковь, этот флаг и всё, что снова заставляло его чувствовать себя испуганным мальчишкой из Холмс-Чапела.       Где-то на фоне мелькнула мысль, что Майкл, вероятно, спокойно относился бы и к курению, и к алкоголю, лишь бы люди оставались рядом с верой. И от этого становилось только сложнее.       Свежий, тёплый воздух встретил Гарри под вечерним аризонским небом. Он зажмурился, стараясь сдержать слёзы. Сердце бешено колотилось, в груди всё клокотало, злость металась под рёбрами, не находя выхода. Парень опустился на ступеньки, почти рухнул на них, достал из кармана зажигалку и пачку сигарет. Колёсико пришлось прокрутить несколько раз подряд: пальцы дрожали, огонёк срывался, и Гарри тихо, зло чертыхнулся. — Господи…— прошептал он, поднимая глаза к небу, словно пытаясь остановить накатывающие слёзы.       Он ненавидел это слово у себя во рту. Ненавидел, что оно всё ещё первым вырывалось в такие моменты. Ненавидел, что какая-то часть его до сих пор искала там, наверху, ответ, хотя другая давно хотела сжечь все мосты и больше никогда не оглядываться.       Студент услышал, как за спиной открылась дверь. Даже нескольких минут в одиночестве ему не дали. — Можно присесть? — мягко спросил пастор, аккуратно коснувшись его плеча, будто боясь спугнуть.       Гарри резко дёрнулся, не столько от прикосновения, сколько от собственного раздражения, но всё же кивнул, прижимая сигарету к губам. Ему было стыдно за своё поведение, и этот стыд только подливал масла в огонь. Он давно отрёкся от Бога и Библии, решив, что вера не предназначена для таких, как он. И всё же слова Майкла цепляли слишком глубоко, задевая ту часть прошлого, которую Гарри считал давно похороненной.       Он ловил себя на странной, почти болезненной зависти к его прихожанам: к Марии, к этим детям, которым не пришлось сталкиваться с тем, через что прошёл он. Им не пришлось слышать крики, не пришлось переживать бессмысленные «изгнания бесов». — Мне очень жаль. Я понимаю, через что ты прошёл. И прости мою дочь, мы не знали, — тихо сказал пастор.       Гарри усмехнулся коротко и зло, глядя куда-то перед собой. — Нет, не понимаете, — сказал он глухо. — Никто из вас не понимает.       Он затянулся слишком резко, закашлялся, но всё равно не убрал сигарету. Что он мог ответить? Мария не виновата. Майкл, возможно, тоже. Но от этой мысли легче не становилось, потому что злиться тогда было не на кого, кроме прошлого, а его нельзя было схватить за ворот и вышвырнуть со ступенек. — Мои слова тоже могли прозвучать неправильно…мне тоже стоит извиниться, — наконец произнёс он, выдыхая дым и пытаясь удержать мысли в порядке. — Гарри, только с верой можно пережить многое, — начал пастор. — Я больше ни во что не верю, — резко перебил его журналист, опуская потухшую сигарету рядом с ногой. Урны поблизости не было. — И не надо меня возвращать туда, откуда я еле выбрался. — И я принимаю это, — спокойно ответил Майкл. — Мне лишь жаль, что тебе пришлось через это пройти.       Он сделал паузу. — Не все церкви несут боль. В нашей церкви этот флаг не просто символ. Это знак того, что любой подросток, который запутался, может прийти и поговорить.       Гарри молча смотрел на тлеющий кончик сигареты. В темноте он казался маленькой злой точкой, единственным живым огнём между ними. За дверью дома слышались приглушённые голоса, звон посуды, чей-то детский смех, и всё это звучало почти издевательски спокойно после того, что только что произошло за столом. — Я уважаю вас за это. Но я не могу принять Бога из-за того, что он пытался сделать со мной, — ответил Гарри. — Но ведь это делал не Бог.       Стайлс резко повернул голову к Майклу. Взгляд у него стал тяжёлым, почти злым. — Разве не он велел пастору поступать так со мной и со многими другими? Я знаю людей, которые столкнулись с тем же, но, увидев, как меня мучают, решили продолжать скрывать свою ориентацию, жить во лжи со своими мужьями и жёнами, — говорил Гарри, жадно затягиваясь.       Дым обжёг горло, но он всё равно затянулся ещё раз, будто пытался вытолкнуть из себя не воздух, а остатки той церкви, тех голосов, тех рук, которые когда-то держали его на месте. Ему казалось, что он исчерпал весь запас слов за этот день. Язык еле шевелился, он давно так много не говорил, тем более о том, что привык держать внутри до боли в челюсти. — Эти люди потеряны, мой дорогой. Они калечат чужие жизни, прикрываясь верой в Бога, — спокойно ответил Майкл. — А как же Содом и Гоморра? Таких, как я и ваша дочь, уничтожали по воле Господа, — возмутился студент.       В его голосе снова вспыхнула злость. Гарри ненавидел, что помнил эти истории так хорошо, будто их вбили в него гвоздями. Ненавидел, что мог спорить с пастором его же языком, его же книгой, теми же словами, от которых когда-то сам хотел исчезнуть. — А ещё мир меняется, Гарри. То, что было написано тысячи лет назад, не обязательно применимо сегодня, — мягко сказал Майкл, стараясь донести свою мысль.       Руки Гарри уже не дрожали, и слёзы больше не подступали, но внутри всё ещё оставалась жёсткая, горячая пустота. Он не понимал, как Майкл может совмещать служение Богу и поддержку Марии и других. Для Гарри эти вещи слишком долго существовали по разные стороны баррикады: либо вера, либо возможность дышать. — Неужели вы спокойно приняли свою дочь? — тихо спросил он, вновь затягиваясь сигаретой.       Вопрос прозвучал почти грубо, но за ним пряталось совсем другое. Вопрос прозвучал почти грубо, хотя за ним стояло не любопытство и не желание осудить, а болезненная попытка представить невозможное. Может, если бы Дэз в своё время не пришёл к Богу, жизнь Гарри сложилась бы иначе. Может, если бы рядом оказался хоть один взрослый, который сказал бы ему, что с ним всё в порядке, он не научился бы так быстро ненавидеть себя. — Разумеется, я был потрясён. Но чем моя дочь-лесбиянка хуже другой дочери или сына? Почему я должен был помочь Лайле справиться с её глухотой, но не мог поддержать Марию и сказать, что с ней всё в порядке? — мягко улыбался Майкл.       Гарри раздражало в этом мужчине всё: его тёплый, спокойный взгляд, ровный голос, эта почти невозможная уверенность в том, что любовь и вера могут стоять рядом, не уничтожая друг друга. Раздражало, потому что рядом с Майклом его собственная боль вдруг переставала быть доказательством истины и становилась просто болью. — Это звучит странно. Я могу понять вас как отца, но не как пастора, — упрямо ответил Гарри, горько усмехнувшись. — Мир меняется, Гарри. Попробуй взглянуть на него под другим углом, — предложил Майкл, протягивая ему руку.       Парень посмотрел на эту руку не сразу. Несколько секунд он просто сидел на ступеньке, докуривая сигарету до фильтра, чувствуя на губах горечь табака и сухость аризонского вечера. Потом всё же поднялся сам, не принимая помощи, но и не отталкивая её открыто.       Они вернулись в дом, словно ничего не произошло. Будто несколько минут назад здесь не прокатилось настоящее цунами, вызванное словами Гарри. Внутри снова пахло картофелем, курицей и тёплым хлебом, кто-то передавал соль через стол, младшие дети уже снова тянулись к еде. Эта обычность после срыва казалась почти нереальной.       Гарри вдохнул горячий воздух из прихожей и почувствовал, как злость и тревога постепенно отступают, оставляя после себя усталость. Он понимал, что не сможет согласиться с Майклом. И, возможно, в этом разговоре уже не было смысла. За столом всё шло своим чередом. Найл рассказывал о путешествиях по Великобритании, а дети с интересом слушали его истории. Стив коротко посмотрел на Гарри, и в этом взгляде всё ещё оставались злость и предупреждение, но он ничего не сказал.       Гарри молча сел на своё место и сделал глоток напитка. Несмотря на слова Майкла, он знал: его сестра всё ещё только учится принимать его. И знал, что мир за пределами этой комнаты тоже не стал безопасным только потому, что один пастор говорил правильные слова. Где-то таких, как он, всё ещё судили, запирали, лишали права жить спокойно. А церковь, в которой он вырос, до сих пор называла это «бесами», которых нужно изгонять.       Да, мир меняется. Но слишком медленно. Гарри посмотрел на Марию. Та улыбнулась ему спокойно, без осуждения, будто не собиралась ни оправдывать его, ни наказывать за сказанное. И, кажется, простила.

***

      Ребята сидели во внутреннем дворике своего коттеджа. К тому времени, как они вернулись домой, на улице уже стемнело. Стив включил уличное освещение, чтобы немного осветить пустынные виды. Жёлтый свет ложился на каменную плитку, цеплялся за спинки кресел и почти сразу терялся дальше, там, где начиналась темнота. Приятный ветерок не был холодным, как дома или в Сиэтле — даже ночью здесь сохранялось ощущение тепла. Американец достал пиво, и троица устроилась в удобных креслах, разговаривая друг с другом.       После ужина у Майкла ночь казалась особенно странной. Ещё недавно они сидели за чужим столом, подбирали слова, ловили взгляды, старались не задеть лишнего, а теперь вокруг были только пустыня, мягкий свет фонарей, стрекот насекомых и далёкий вой койота где-то за пределами двора. — Я думала, его дочь съест тебя, — рассмеялся Найл, вспоминая ужин. — Тебе стоило быть помягче, Гарри. Я уже решил, что ты с ними разосрёшься, и мне придётся извиняться перед Майклом. А потом ещё и перед Луи. А этот засранец, будь уверен, никого не прощает, — сказал Аоки, всё ещё недовольный произошедшим. — Почему ты не сказал, что ты гей? — не отставал Найл. — И что это за фотки девушки ты показывал в Сиэтле? — Не знаю, зачем я вообще говорил про Чарли… — вздохнул Гарри. — Наверное, хотелось выпендриться.       Он запнулся на секунду, понимая, что на самом деле пытался произвести впечатление на Луи. Эта мысль неприятно кольнула, и Гарри сделал вид, что рассматривает банку в руках, хотя видел только собственные пальцы, сжатые вокруг холодного алюминия.       Он вообще не всегда понимал, зачем говорит те или иные вещи. Злость слишком часто поднималась первой, раньше мысли, раньше осторожности, раньше понимания, к чему всё приведёт. Она толкала его вперёд, заставляла отвечать резче, смеяться не там, где хотелось, цепляться за чужое внимание и только потом разбираться, что именно он пытался этим доказать.       Найл растерянно пожал плечами, видимо понимая, что они с Гарри ещё не были настолько близки, чтобы говорить о таких вещах без неловкости. Гарри всё ещё с осторожностью касался собственной личной жизни, будто ждал, что в любой момент столкнётся с очередным Дэзом, который решит «наставить его на путь». — И кто такая Чарли? — заинтересовался Стив, делая глоток пива. — Долгая история, — пробормотал Гарри. — Мы никуда не торопимся, — улыбнулся блогер, явно рассчитывая на откровенность.       Гарри нехотя начал: — Я встречался с Чарли ещё в школе. Мы были крайне популярными, даже выиграли приз Пара года, — улыбнулся студент, с теплотой вспоминая тот отрезок времени, — а потом я понял, кем являюсь на самом деле, и мы расстались. Когда я перебрался в Лидс, мы случайно встретились и решили жить вместе, — постарался сократить Гарри историю до минимума.       Он рассказал это почти легко, но внутри всё равно оставалось напряжение. Любая короткая версия их с Чарли истории звучала слишком простой, почти лживой. В ней не помещались ни её слёзы, ни его страх, ни тот странный путь, который они прошли от школьной пары до людей, способных делить одну кухню и молчать без обиды. — Открытые отношения? — спросил Хоран, подозрительно сузив глаза. — Ничего подобного, — замотал головой Гарри, — просто два друга решили, что так дешевле снимать жильё. — Я встречался с девушкой около полугода, — вставил Найл. — Мы недавно расстались. Я почти не бывал дома, в Дублине, и не мог уделять ей время. Всё закончилось нормально, но жить вместе после расставания? Ни за что. — У нас всё немного иначе, — тихо сказал Гарри. — Чарли пришлось долго привыкать к тому, что я гей.       Шарлотта была для него чем-то важным и устойчивым, но не всё в их жизни выглядело так просто и спокойно, как он пытался представить со стороны. Иногда Гарри ловил на себе её взгляды, слышал осторожные вопросы, замечал странные паузы после обычных фраз и понимал: Чарли всё ещё чего-то ждёт. Не прямо, не требовательно, скорее тихо и почти стыдливо, будто сама не хотела признаваться себе в этой надежде. И от этого ему становилось неприятно, потому что рядом с ней он слишком часто чувствовал себя человеком, который пользуется чужой привязанностью, терпением и готовностью снова оставить для него место в своей жизни.       Найл первым ушёл в дом, оставляя Гарри и Стива на улице. Ночь была неожиданно уютной, несмотря на тяжёлый день. Парню хотелось остаться здесь подольше, впитать в себя ночной воздух и редкое спокойствие после чужого ужина, чужих вопросов и собственных резких слов. С пустыни тянуло сухой прохладой, и он накинул плед с национальным узором. Стив натянул свитшот, прячась от сухой ночной прохлады, которая постепенно вытесняла дневную жару, и Гарри вдруг почувствовал, как сильно устал за этот день, растянутый между съёмкой, ужином у Майкла, чужими вопросами и собственным раздражением.       Некоторое время они просто молчали. Где-то в доме Найл гремел посудой, потом хлопнула дверца шкафа, и снова всё стихло. Фонари во дворике едва держали темноту на расстоянии, а дальше начиналась Аризона — широкая, сухая, чужая, будто ночью она становилась ещё больше. — Ну что? Как тебе Пейдж? — начал разговор ментор после долгой паузы. — Мне нравится, что днём здесь тепло, а вечером прохладно. Но в целом городишко, конечно, тухлый. Я сюда точно не вернусь, — засмеялся Гарри, чувствуя лёгкое покалывание от алкоголя.       Возможно, если бы на столе у Майкла стояла бутылка вина, он не чувствовал бы себя таким злым и напряжённым. — Может, ещё захочешь навестить Майкла? — спросил Стив. — Или, в конце концов, меня?       Последний вопрос мог бы смутить Гарри, но он лишь усмехнулся — американец точно не был его аризонской мечтой. Половина лица мужчины скрывалась в темноте, но в глазах играл озорной огонёк. — К тебе, может, и заехал бы. Но ради Майкла в эту глушь — точно нет, — усмехнулся Гарри. — Никогда не говори никогда, — легко ответил Стив. — А ты был в Англии? — сменил тему Гарри, отводя взгляд в сторону. После ухода Найла внимание Стива стало слишком заметным: он смотрел не просто с интересом, а оценивающе, почти прожигая, будто позволил себе чуть больше, как только они остались вдвоём. Гарри это не понравилось, и он ухватился за первый безопасный вопрос, лишь бы сбить этот взгляд с себя. Аоки недовольно хмыкнул. — Был в Лондоне. Заезжал в офис к Луи, но мне не понравилось. Пасмурно, мрачно... возможно, дело в том, что я попал туда в ноябре. Холод, сырость — вообще не моё. Я человек пустыни, — сказал он, чуть скривившись. — И долго ты там пробыл? — оживился Гарри, услышав знакомое имя.       Он сам услышал, как быстро изменился его голос, и тут же пожалел об этом. Вопрос выдал его сильнее, чем хотелось: слишком живой интерес прорезался там, где он собирался держаться спокойно и почти равнодушно. Но слова уже прозвучали, а Стив, кажется, как раз из тех людей, которые не пропускают такие мелочи. — Недолго. Планировал задержаться, но быстро передумал и вернулся домой, — кивнул Стив.       Гарри хотелось узнать о Луи больше, но он боялся, что его интерес станет слишком очевидным. Он сделал глоток пива, хотя пить уже не хотелось, и почувствовал, как холодный алюминий неприятно липнет к пальцам. Вопросы крутились в голове один за другим, но каждый звучал слишком лично, слишком жадно, будто стоило произнести его вслух, и Стив сразу поймёт, что дело не в журналистском любопытстве.       Повисла неловкая пауза. Стив с любопытством поглядывал на него, делая очередной глоток пива. Он не торопил, не задавал прямых вопросов, только смотрел внимательно и чуть насмешливо, будто уже уловил перемену в голосе Гарри и теперь ждал, насколько далеко тот сам зайдёт. — Ты близко дружишь с Луи? — всё-таки спросил студент, сжимая банку в руках, чтобы скрыть дрожь.       Стив на секунду задержал взгляд на его пальцах, потом медленно поднял глаза к лицу, и от этого Гарри захотелось разжать руку, поставить банку на стол и вообще сделать вид, что вопрос прозвучал случайно. — Не сказал бы. Мы живём в разных странах. Но он отличный журналист — хотя я ему это редко говорю, — усмехнулся Стив. — Ты видел его в работе? Какой он в офисе? — продолжил Гарри, уже представляя серьёзного Томлинсона за столом, в костюме, среди документов и дедлайнов. — У него классная атмосфера в редакции. Молодая команда, много студентов, стажёры. Там постоянно какая-то движуха: все яркие, с характером, спорят, предлагают идеи, таскают друг друга на съёмки и горят тем, что делают. Луи и Лиам стараются держать всё на дружеском уровне. А когда начальство нормально относится к людям, те и сами выкладываются на максимум, — ответил Стив, вспоминая поездку и резко сменив тему разговора. — Сиэтл понравился?       Он сказал это почти небрежно, но Гарри всё равно почувствовал, как разговор ускользнул из его рук. Стив будто специально дал ему немного Луи, ровно столько, чтобы зацепить, а потом спокойно свернул в сторону, оставляя недосказанность висеть между ними. — Да. Там теплее, чем дома, и солнце чаще. Но я люблю Лидс — там своя атмосфера, — улыбнулся Гарри, делая глоток. — А твой родной город? Как он там… странное название, — засмеялся Стив, стягивая резинку с длинных волос и расправляя их по плечам. — Холмс-Чапел. И ничего оно не странное, — тут же отреагировал Гарри. Он мог сколько угодно не переваривать этот город, ненавидеть его улицы, церкви, знакомые лица и всё, что там с ним случилось, но право говорить о нём плохо оставалось только за ним, а не за каким-то американцем, который полдня нахваливал собственную глушь в не самом популярном штате. — Хорошо, Холмс-Чапел. И что там делать? — спросил Стив, допивая пиво и ставя банку на стол.       Гарри ещё секунду назад был готов защищать родной город так, будто Аоки оскорбил не место, а лично его, но злость быстро выгорела и оставила после себя привычное желание первым ударить по тому, что всё равно болит. — Ничего. Если будешь в Англии — объезжай стороной, — усмехнулся Гарри.       Для туристов это место и правда было бы ничем не примечательным. Даже католические церкви родного города не были столь старинными, как разбросанные по всей Британии монастыри и другие постройки.       Стив резко изменил тему разговора, закинув руку на спинку дивана. Движение вышло слишком свободным, почти хозяйским, будто он не просто устраивался удобнее, а незаметно сокращал расстояние, занимая больше места вокруг Гарри. Его плечо оказалось ближе, чем минуту назад, а взгляд стал спокойным и цепким. — Мне, кстати, не пришлось проходить через то, что пережил ты, — спокойно сказал он, явно намекая на свою ориентацию. — Родители поняли, что мне нравятся мальчики, когда мне было лет семь. Не было ни скандалов, ни разговоров. И я им за это благодарен.       Слова сами по себе могли бы прозвучать нормально, даже поддерживающе, если бы не то, как он их произнёс. Стив смотрел на Гарри слишком внимательно, будто не делился опытом, а проверял, куда именно попадёт фраза. В его голосе не было сочувствия, скорее любопытство человека, который нашёл слабое место и теперь осторожно нажимал на него, наблюдая за реакцией.       Помыслы Аоки мог разгадать даже третьеклассник, но студент решительно создавал вид наивного парня, не заинтересованного в мужчине. Туловище ментора было полностью повёрнуто в сторону студента, пока тот сжимал в своих ладонях почти закончившееся пиво.       Стив не торопился. В этом и было самое неприятное. Он не говорил ничего откровенного, не делал движения, за которое его можно было бы резко поставить на место, но всё в его позе, в ленивом наклоне головы, в том, как он задерживал взгляд на лице Гарри, на его руках, на пледе, съехавшем с плеча, было слишком прозрачным. Будто он заранее знал, что прямое давление спугнёт, и поэтому выбирал обходной путь, мягкий, липкий, почти дружеский.       Гарри сделал ещё один глоток, хотя пиво уже стало тёплым и неприятным. Ему хотелось, чтобы Найл вернулся, чтобы в доме что-нибудь громко упало, чтобы телефон завибрировал, чтобы появился любой повод разорвать эту странную, вязкую тишину между ними. Но вокруг были только двор, фонари, ночная пустыня и Стив, который смотрел так, будто уже успел решить за Гарри больше, чем имел право. — Тебе повезло, — тихо сказал он. — Я с детства дружил с Чарли, потом мы начали встречаться. Всё было…нормально. Если мне и нравились парни, я списывал это на дружбу. А потом появился Кевин, и я уже не смог делать вид, что ничего не происходит. — Вы сейчас вместе? — спросил Стив, пододвигаясь ближе.       Гарри заметил это движение сразу. Стив сделал это почти незаметно, будто просто устраивался удобнее, но расстояние между ними сократилось, и разговор тут же стал другим, слишком личным и плотным. Гарри почувствовал себя неуютно и заговорил быстрее, потому что молчание рядом с Аоки казалось опаснее любых слов.       Он мог бы соврать и придумать красивую историю о романтических отношениях, но решил сказать правду. — Нет. Мы долго встречались, но потом я просто вырос. Это было сильное подростковое чувство, но оно прошло. Мы нормально расстались. Думаю, он чувствовал то же самое, — сказал студент, стараясь держаться спокойно.       Ситуация казалась ему странно забавной. Не то чтобы Стив был настолько привлекательным или хотя бы близким к его типажу, но Гарри вдруг поймал себя на интересе к самому процессу: как Аоки будет двигаться дальше, какие слова выберет, насколько быстро решит, что может позволить себе больше. В шестнадцать его примерно так же подцепил Кевин, только тогда Гарри не понимал, что происходит, и принимал чужую уверенность за чудо. Сейчас же он видел всё куда яснее: мужчина старше снова пытался его склеить, только на этот раз парень уже не был школьником, который теряется от одного внимательного взгляда. — Сколько ему было лет? — уточнил ментор. — Мне было шестнадцать, когда мы познакомились. Ему двадцать семь, — спокойно ответил студент, хотя и понимал, как это звучит.       Он до сих пор помнил, как Джемма была против этих отношений. Тогда её реакция казалась ему преувеличенной, почти обидной, будто она не верила, что он способен сам решать за себя. Но чем старше становился Гарри, тем яснее понимал: несовершеннолетних трогать нельзя. Можно сколько угодно нравиться мужчинам постарше, можно искать в них уверенность, опыт и спокойствие, но разница переставала быть красивой, когда один из двоих уже жил взрослой жизнью, а второй всё ещё был подростком с пятью фунтами в кармане, которые мать дала ему в школу. — Ничего себе…— выдохнул Стив.       Он действительно удивился, но не так, будто услышал редкую сплетню или пикантную подробность. В его реакции было другое: короткое, почти непроизвольное признание того, что двадцатисемилетний мужчина рядом с шестнадцатилетним школьником звучит не романтично, а как минимум сомнительно. Даже Стив, который весь вечер держался слишком уверенно и смотрел на Гарри слишком оценивающе, на секунду счёл эту разницу чрезмерной. — Считаешь, это большая разница? — с лёгкой улыбкой спросил студент, чуть склоняя голову, разрешив себе немного пококетничать. — Тебе было шестнадцать, — нахмурился Аоки. — В этом возрасте люди ещё школу не заканчивают, а твоему парню было двадцать семь. — А если сейчас? — спокойно спросил Гарри, вспоминая британца, который сейчас находился в Сиэтле. — Если рядом окажется кто-то старше?       Он сказал это достаточно ровно, но сам почувствовал, как мысль тут же уходит не к Стиву. Не к этому дворику, не к банке пива в руках, не к человеку, который сидел слишком близко и явно услышал в вопросе приглашение. Перед глазами возник Луи: его голос, рубашка, взгляд, короткие сообщения, каждое из которых Гарри ловил с почти постыдным удовольствием, хотя сам себе упрямо запрещал придавать этому значение. — Нет ничего страшного, если рядом будет человек старше, — ответил Стив, не сводя взгляда с Гарри и явно принимая вопрос на свой счёт. — Ты уже взрослый. Не школьник, которого можно увезти из города и убедить, что всё происходящее нормально только потому, что рядом кто-то опытнее.       Аоки незаметно подсаживался ближе, вторгаясь в личное пространство, и Гарри вдруг понял, что их разговор разошёлся в разные стороны: он спрашивал о Луи, а мужчина отвечал так, будто речь шла о нём самом. — К счастью, никаких травм Кевин не нанёс в мои шестнадцать, — улыбнулся Гарри, опуская голову и вспоминая своего бывшего. — Но мне всё ещё нравятся мужчины постарше. Наверное, в этом виноват грёбаный Кевин.       Стив удовлетворительно хмыкнул. Волнистый локон Гарри выбился из его собранного ещё утром пучка. Мужчина поймал завитушку и заправил её за ухо парня, легко притрагиваясь пальцами к его шее. Стайлс мог бы почувствовать лёгкое волнение и покалывание, но он затаил дыхание, вспоминая сообщение Луи.       Передавай привет Аоки. Не позволяй ему приставать к тебе.       Гарри снова вспомнил это сообщение и только теперь понял, насколько оно было точным. Луи написал это будто в шутку, легко, почти между делом, но Стив действительно сидел слишком близко, смотрел слишком оценивающе и вёл разговор так, словно каждое слово студента можно было повернуть в свою пользу. Значит, Томлинсон знал. Или, по крайней мере, догадывался, каким Аоки становится, когда решает кому-то понравиться.       От этой мысли стало неприятно. Гарри мог улыбаться, отвечать чуть мягче, даже позволить себе пару двусмысленных фраз, но он точно не давал разрешения трогать себя и сокращать расстояние так, будто всё уже решено за него.       Не подав и знака внимания на столь яркий жест, он решительно допил своё пиво, разблокировал экран телефона и увидел непрочитанные сообщения от Чарли. — Я пойду, Стив. Доброй ночи, — шепнул студент и похлопал мужчину по колену, оставляя его одного на улице.       Американец не сразу ответил. Кажется, он ожидал совсем другого продолжения и теперь на секунду потерял ту уверенную лёгкость, с которой вёл разговор весь вечер. Его взгляд скользнул от руки Гарри к его лицу, будто он пытался понять, где именно ошибся и в какой момент студент ускользнул из-под его настроения. — Надеюсь, завтра Аризона понравится тебе больше, — сказал Стив на прощание, чуть грустно улыбаясь.       Гарри поднялся в дом тихо, стараясь не разбудить Найла. После ночного дворика дом казался тёмным и неподвижным, будто всё внутри уже давно уснуло. Он закрыл за собой дверь комнаты, не включая свет, сел на край кровати и только тогда снова посмотрел на экран.       Студент остался в своей комнате в полной темноте, наедине с сообщениями Шарлотты. Девушка знала, что её другу сегодня предстоял тяжёлый день.       Чарли не любила церковь, куда ходил парень и его семья. Зато она любила Гарри, поэтому старалась быть для него самой лучшей и понимающей девушкой. Он объяснял, что посещает это место нечасто и вообще не испытывает к нему особой привязанности, но ради родителей всё равно старался хотя бы раз в несколько недель появляться на службе, чтобы показать всем вокруг: он всё ещё хороший верующий сын, который знает, когда нужно открыть Библию и как правильно опустить глаза во время молитвы.       Гарри любила вся церковная община. В детстве у него были друзья из таких же религиозных семей, но чем старше становился кудрявый, тем яснее понимал, насколько сильно отличается от этих людей. Возможно, многие из них тоже жили со своими секретами, пряча их за плотными стенами, но внешне все выглядели правильно, спокойно и почти безупречно. Подростков из семинарии привлекали неординарность Гарри и его весёлый нрав, а взрослые были без ума от его манер, улыбки и кудрей.       А потом школьник привёл Чарли в церковь, представив её как свою близкую подругу. Почти сразу поползли слухи, что двое подростков могут не следовать канонам Библии, но Энн уверяла всех вокруг, что Гарри живёт по Писанию. Чарли ходила в церковь нехотя, заранее доставая из шкафа длинные юбки и платья. Она была крещена в католической вере, но её родители полностью доверяли дочери, считая, что походы в протестантскую церковь с Гарри не повлияют на неё плохо. Шарлотта появлялась там только из-за родителей своего парня, стараясь выглядеть прилежной девушкой. Она знала, что после этого парень получит больше свободы, а значит, они смогут чаще проводить время вместе.       Но Чарли всё равно не нравилась Дэзу. Это было заметно по его словам и взгляду. Казалось, будто Шарлотта недостойна Гарри, хотя дело было не в деньгах и не в положении. Семья Стайлс жила не беднее, особенно с учётом карьеры Дэза, но сам он всю жизнь оставался скрягой: считал лишние траты слабостью, комфорт почти развращением, а желание покупать красивые вещи признаком дурного воспитания. Кларки же просто не боялись тратить деньги на себя, на дом, на дочь и на жизнь, которая не выглядела вечным упражнением в смирении.       Отец Шарлотты работал в Лондоне юристом в компании по производству газированных напитков и бывал дома только на выходных. Он планировал заработать достаточно денег, чтобы купить дом в столице и перевезти туда семью: жену и дочь. Мать, которая поначалу работала ассистентом юриста, после знакомства с будущим мужем и свадьбы решила оставить карьеру и посвятить себя дочери, воспитывая её в уютном Холмс-Чапеле. Шарлотта никогда не видела настоящих ссор в своей семье, поэтому втайне мечтала о такой же спокойной, понятной жизни. Когда она начала встречаться с Гарри, ей казалось, что её будущее уже определено: они навсегда останутся вместе. Чарли будет воспитывать детей в Холмс-Чапеле или Лондоне, пока Гарри будет работать и зарабатывать на их общий дом.              А потом Стайлс признался, что он гей. У Чарли появилось слишком много свободного времени, и она старалась как можно реже пересекаться с Гарри. Возник вопрос: чем теперь себя занять?       И тут вмешался отец, напомнив о её старой любви к математике и вычислениям. Он отвёз дочь в Лондон, показал своё рабочее место, пытаясь вдохновить её на новые цели. Шарлотта, впечатлённая атмосферой города и карьерой отца, решила сосредоточиться на учёбе и подготовке к поступлению. Родители помогали ей готовиться к экзаменам. Она мечтала о высокооплачиваемой работе и пообещала себе, что больше никогда не поставит мужчину выше собственных целей. Но экзамены в Лондонский университет она провалила.       Зато оставалась надежда на Лидс, и туда ей в итоге удалось поступить. Чарли перестала ходить в церковь Гарри, как только правда о его ориентации стала известна. Её родители были рады, что дочь вернулась к католической вере, словно извиняясь перед яркими витражами за временную измену белым протестантским стенам. Чарли понимала, что сегодняшний поход Гарри в церковь не закончится ничем хорошим.       Она знала: старые раны не исчезли, они просто затянулись, чтобы в нужный момент открыться снова. 00:17 Шарлотта Кларк: Ну как съёмка? 00:24 Гарри Стайлс: Всё прошло спокойно. Я правда натворил делов во время ужина с пастором и его семьей, но все прошло хорошо 00:26 Шарлотта Кларк: Тебя анафеме не предали? 00:27 Гарри Стайлс: Хаха нет. Мы разошлись на хорошей ноте 00:28 Шарлотта Кларк: Расскажешь, когда вернёшься? Ты скоро, вроде как, домой летишь       И Стайлс задумался. Ему оставалось совсем немного времени в Америке. Он открыл почту, сверяясь с письмом, которое прислал Малик с подробным планом пребывания.       Завтра их ждали съёмки и экскурсия по окрестностям. На следующий день — вылет в обед и монтаж видео. Потом ещё два дня работы, финальный показ и возвращение домой. Гарри смотрел на расписание и вдруг понял, что будет скучать по этой атмосфере сильнее, чем ожидал. По Найлу, с которым он надеялся сохранить связь, и по его вечной камере для блога. По Эшли и её ярким голубым волосам: её невозможно было потерять даже в самой густой толпе. По Тамаре, её лёгкому акценту и испанским словечкам, которые она вставляла, когда злилась или не могла подобрать нужное слово. По Тейлор и Тайлеру, чьи имена звучали почти одинаково, хотя сами они оказались совершенно разными. По Биби, которая копировала манеру речи своего начальника и всегда старалась держаться рядом с ним. По Зейну Малику, строгому и сдержанному, но при этом спокойному и дружелюбному, с тихим глубоким голосом.       И особенно по Луи Томлинсону.       По человеку, который умел оставаться в памяти даже после коротких разговоров. По его энергии, резкости, уверенности и рассказам, от которых невозможно было оторваться. По тому странному чувству, будто рядом с ним всё становилось громче, ярче и опаснее, чем Гарри привык себе позволять. 00:38 Гарри Стайлс: Мне кажется, Стив ко мне подкатывает 00:40 Шарлотта Кларк: Какой Стив? 00:41 Гарри Стайлс: Журналист из Аризоны. Следит за нами, чтобы мы ничего не натворили. 00:43 Шарлотта Кларк: Так склей его       Стайлс мог бы. Ему даже не пришлось бы особо стараться: Стив сам всё упростил. Сначала разговор об ориентации, сказанный будто между прочим, когда они остались наедине. Потом рассуждения о возрасте, слишком прозрачные, чтобы их не заметить. Намёки читались легко, почти лениво, и от этого становилось только неприятнее. Аоки был симпатичным, умным, высоким, с этой странной притягательной уверенностью в себе. Он предпочитал мужчин и, возможно, при других обстоятельствах Гарри позволил бы себе хотя бы задуматься об этом, но сейчас всё казалось неправильным.       Не из-за Стива как такового. Скорее из-за того, как быстро тот решил, что может подойти ближе, заговорить мягче, коснуться его волос и проверить, отодвинется ли Гарри или промолчит. В этом не было грубости, которую легко назвать и остановить, но было что-то вязкое, заставляющее чувствовать себя участником разговора, на который он не соглашался. Телефон оповестил о новом сообщении. Теперь от Томлинсона. Закрыв чат с Шарлоттой, он открыл непрочитанное сообщение. 00:51 Луи Томлинсон: Как все прошло? 00:52 Гарри Стайлс: Неплохо. Была заминка с пастором, но мы с ним отлично пообщались. Я даже удивлён, что все так вышло. 00:54 Луи Томлинсон: Иногда, то, что мы представляем наихудшим образом, в итоге, складывается как нельзя лучше.       Гарри хмыкнул, соглашаясь с ментором. Сообщение было простым, почти рабочим, но всё равно приятно осело где-то внутри. Луи написал сам. Спросил, как всё прошло. Не ограничился общим чатом, не передал вопрос через Зейна, а появился в личных сообщениях посреди ночи, будто действительно хотел знать ответ.       Студент понимал, что это могло ничего не значить. Скорее всего, так и было: дружеское участие, интерес ментора, привычка держать руку на пульсе. Но где-то под этим разумным объяснением всё равно жила упрямая надежда, из-за которой он перечитывал короткие фразы внимательнее, чем следовало.       Луи говорил про важные встречи, которые ему нужно будет посетить, пока он свободен в Сиэтле и не занят журналистами. Гарри вдруг захотелось узнать о его дне больше, чем полагалось студенту, который всего лишь отчитывался ментору о работе. Мог ли он тоже задавать интересующие его вопросы мужчине? 00:56 Гарри Стайлс: А ты чем занимался сегодня? 00:59 Луи Томлинсон: Встречался с потенциальным рекламодателем. Вечером был у Брианы и Фредди.       Бриана. Фредди.       Гарри несколько секунд смотрел на эти два имени, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомая злость. Глупая, резкая, совершенно неуместная, потому что Луи ничего ему не обещал и вообще просто ответил на вопрос. Но от этого легче не становилось. У Томлинсона была жизнь, в которую Гарри не входил: встречи, Бриана, ребёнок, вечер, проведённый не с ним и даже не в переписке с ним.              Ну нет уж, это так просто оставлять нельзя.              Он закрыл чат с Луи, не желая отвечать сразу, и вернулся к Шарлотте. Её предложение всё ещё висело в переписке, простое и понятное, и Гарри вдруг решил согласиться, будто назло собственной злости. 01:01 Гарри Стайлс: А знаешь, ты была права. Я попробую провернуть это завтра.