Три сердца осьминога

      Мысли расползались по черепной коробке, словно мелкие противные беспозвоночные черви. Их тела, поделённые на миниатюрные кружочки, двигали мышцами, оставляя за собой противную серую слизь. Мерзопакостные существа шевелились по разуму кудрявой головы, мешая между собой обрывки прошлого и настоящего. Сон не принёс облегчения, только сделал воспоминания вязкими, липкими, неприятно живыми, будто всё, что Гарри пытался отложить до утра, за ночь успело размножиться.       Студент любил петь и с особой радостью посещал театральный кружок. Когда его преподаватель объявил о кастинге среди мальчишек на роль Призрака Оперы, школьник поставил перед собой цель — выиграть состязание. Их учитель относился к постановке самым ответственным образом, поэтому привлёк каждого родителя, чьи дети входили в школьный актёрский состав. Энн Стайлс трудилась над яркими декорациями с другими мамами и папами, пачкая руки краской и возвращаясь домой с блёстками на рукавах, пока тринадцатилетний Гарри заучивал партии из пьесы, напевая мелодии при любом возможном случае. Он пел в ванной, на кухне, по дороге в школу, иногда так увлекался, что забывал, где находится. Кудрявый подросток горячо любил и уважал своего преподавателя, считая, что роль призрака практически у него в кармане. Победу одержал одноклассник Гарри, чей голос оказался громче, а рост выше. Школьник завязал с выступлениями на целый год, считая себя дерьмовым солистом, как бы мама или сестра ни уговаривали его вернуться в театральный кружок. Дэз игнорировал участие сына в подобных мероприятиях, втайне радуясь, что парнишка хотя бы на один год перестанет протяжно завывать в ванной, но при этом всё равно отчитывая сына за проигрыш.       Джемма, получая плохую оценку или выговор, умудрялась забыть о происшествии за несколько минут, пока маленький кудрявый мальчик со страхом возвращался домой, представляя озлобленного отца, который будет очень долго припоминать плохие результаты сына. Сестра же умудрялась скрывать свои неудачи от родителей, придумывая небывалую ложь и действуя экспромтом. Однажды Джемма пригласила популярную одноклассницу в кино, чтобы приблизиться к золотым и привилегированным подросткам, но та отказалась, считая девчушку неинтересной и серой. Сестра умудрилась забыть про этот случай в рекордные сроки, находя новую компанию и поедая карамельный попкорн, доказывая самой себе, что она интересная и яркая.       Гарри был не такой. Когда в свои четырнадцать он позвал одноклассницу в кино, а та его отшила, подросток закрылся в своей комнате, царственно обещая всему миру, что больше никогда не позовёт этих зазнаек на сеанс в кинотеатр и никогда не угостит девушку сладким попкорном. А если когда-нибудь одна из них всё-таки отправится с Гарри в кино, то будет поедать солёный, замаливая грехи других девочек. В его голове отказ не заканчивался одним неловким разговором. Он разрастался, обрастал подробностями, становился доказательством, приговором, маленькой личной катастрофой, которую невозможно было просто стряхнуть с плеч.       Разумеется, чем взрослее становился подросток, тем большую веру он обретал в свои силы, но студенту-Гарри всё ещё было тяжело получать отказы. Отправлять заявку в The Guardian было страшно. Во-первых, он мог элементарно не пройти, а во-вторых, было страшно оказаться в незнакомом месте с неизвестными людьми. Парню казалось, что в самый неподходящий момент появится Дэз Стайлс, с укором поглядывая на сына и в очередной раз отчитывая его. Даже когда отца не было рядом, его голос всё равно умел возникать в голове без приглашения, сухой, недовольный, всегда готовый найти слабое место.       Парню было тяжело контролировать свои мысленные потоки, поэтому, находя определённую тему, он настолько концентрировался на ней, что не мог больше ничего видеть перед своими глазами. Он бесился, когда люди давали ему советы, потому что Гарри вполне мог контролировать свою жизнь самостоятельно, не оглядываясь на свои поступки и мнение Дэза. Когда его вспышки агрессии начинали проявляться, он чувствовал, будто монстр, сидящий где-то глубоко в его теле, сбрасывает с себя оковы и резвится на полную катушку. После эмоциональных всплесков парень чувствовал невероятную усталость, будто ему пришлось пробежать десятки миль по обжигающей пустыне. Особая тяга к бурлящим эмоциям и странным выходкам появилась у Гарри после смерти матери. Его разум будто пытался доказать самому себе, что он всё ещё контролирует эту жизнь, в какой бы хаос он ни был втянут.       Поцелуй в клубе стал настоящей дозой адреналина. Парень словно бросал вызов всему миру: он может творить что захочет и когда ему это вздумается. В любом случае, как бы Стайлс ни пытался держать ситуацию под контролем, считая, что полностью отдавал отчёт в своих действиях, он не мог успокоить своё бушующее сердце. Он совершенно не выспался. Сначала рассказывал Чарли о прошлой ночи, а потом долго крутился на кровати, вспоминая отдельные моменты, которые не успел поведать своей бывшей девушке. Парень раздражался на самого себя, прокручивая произошедшее раз за разом, словно потёртую киноплёнку, считая, что обязательно успел лажануться в какой-то из моментов. Особенно мучило не то, что случилось, а то, чего он не успел спросить, не успел понять, не успел закрепить словами, пока Луи снова не спрятался за просьбой молчать.       Он вертелся по комнате, пропуская завтрак, и лихорадочно искал свой мобильный телефон. Затем Гарри обнаружил новую проблему: куда-то исчез второй ботинок. Он метался из спальни в ванную, зачем-то открывал прозрачные дверцы душа, убеждаясь, что обуви там, разумеется, не было. Пропажа обнаружилась под кроватью Найла, и уставший мозг студента наконец вспомнил, как ранним утром он швырялся ботинками, ожидая, когда очнётся Чарли и сможет поговорить с ним по телефону. Если перед сном Гарри всё ещё чувствовал покалывающее возбуждение от предстоящего дня, то утром проснулся с чётким ощущением, что снова выбрал в своей жизни неверный путь, каким бы романтичным и прекрасным он ни казался.       Это как эффект бабочки, знаете? Если вы выпили кофе перед сном, значит, долго не сможете уснуть, а наутро будете проклинать себя за чашку, полную ароматной чёрной жидкости. Но у вас был второй путь: не пить кофе. Если отказаться перед сном от ненужного напитка, то каждый сможет уснуть намного быстрее, а значит, проснётся не таким раздражённым. Судя по всему, Гарри вчера выпил не одну и не две чашки кофе, а целый литр.       Когда кудрявому пришлось покинуть номер, он столкнулся с суровой реальностью. Парень был готов растечься по стенам и коридору отеля, как только яркие картинки заиграли перед его глазами. Он стоял ровно на том месте, где Луи покинул его ранним утром.       Проклятый отель, проклятая комната номер тринадцать и проклятый коридор. Стоило Гарри оказаться здесь, как утро снова рассыпалось на обрывки: последний поцелуй на губах Томлинсона, резкая смена ролей у стены, татуировки, мелькнувшие под расстёгнутой рубашкой, горячее дыхание у самой кожи, вкус кофейного ликёра, который позже сменился холодным ментолом, и крик Зейна за закрытой дверью.       Знал ли Малик о происходящем в Аризоне? И что он теперь думал о Гарри, который потенциально мог менять в своей кровати американского ментора на британского? Слышал ли ещё кто-то сбивчивые выдохи студента в этом коридоре, и мог ли увидеть ментора, который прижимал его к стене напротив? И если да, было ли это проблемой? Этой ночью Луи казался безумно тёплым и мягким. Гарри воссоздавал яркие касания, подаренные главным редактором. Они были похожи на огненные языки пламени, которые на протяжении нескольких часов горели исключительно для студента. Кофта мужчины всё ещё лежала на спинке стула в чужом номере, как одно из доказательств, что парню ничего не приснилось. — Ты что? Привидение увидел? — прошептал Найл.       Он стоял на другом конце коридора, рассматривая потерянную фигуру у стены. Лучше бы студент увидел здесь близнецов из «Сияния», чем снова проваливался в воспоминания о Луи, его руках и этом проклятом коридоре.

***

      Утро выдалось мрачным и туманным. Гарри и Найл отправлялись в конференц-зал Южного кампуса, пока мгла продолжала заполнять яркие улочки, превращая насыщенный зелёный цвет в мрачный серый. Его трёхчасовой сон совершенно не помог расслабиться, поэтому он начал снова себя проклинать. Неужели нельзя было всё рассказать Чарли уже в Лидсе и поспать два лишних часа на удобной кровати? Нет. Гарри выбрал другой путь, увлечённо пересказывая подробности Шарлотте и забивая на сон.       Главный редактор появился в зале так, будто за его спиной не было бессонной ночи, чужих поцелуев в коридоре и пьяного Зейна. Он спокойно вошёл через боковой проход, поздоровался с несколькими журналистами, улыбнулся кому-то из организаторов и поправил манжет рубашки таким привычным движением, словно утро началось для него с нормального сна, душа и крепкого кофе. На нём снова всё сидело идеально: тёмный костюм, чистая рубашка, аккуратная причёска, спокойное лицо человека, который умеет не выдавать себя ни одним лишним движением. Гарри это почти взбесило.       Томлинсон стоял на небольшой сцене, благодаря журналистов, которые прислали заявки в The Guardian и отправились изучать Штаты. Он был всё так же свеж и полон энергии, будто ему не пришлось возвращаться в свой номер после семи утра и шататься всю ночь по американским улицам с приставучим парнем. Луи вообще спал сегодня? Как долго Малик выносил ему мозг и чем закончилась их ссора? Что отвечал мужчина, и расскажет ли Зейн обо всём руководству? Что будет с Аоки?       Гарри считал себя полным придурком. Пока остальные наслаждались Америкой и съёмками, он разыскивал на свою задницу проблемы в виде двух менторов, с которыми чуть не переспал. И, судя по всему, не отказался бы повторить.       Каждая группа презентовала свои видео, и студент отчаянно старался вслушиваться в слова журналистов. К счастью, Найл решил представить их проект самостоятельно, поэтому парню оставалось только стоять на сцене во время презентации и помалкивать. Если в руку Гарри попадёт микрофон, то он, не думая, начнёт трепаться обо всём произошедшем, как делал это с Чарли.       Томлинсон сидел бок о бок с Маликом на первом ряду, пока остальные журналисты разбрелись по аудитории, делясь на небольшие компании. Зейн выглядел уставшим, но презентабельным, выбирая, как и его коллега, костюм тёмных тонов. Вокруг глаз ментора проглядывали синяки от недосыпа, а периодические зевки он надёжно скрывал, прислоняя ладонь ко рту. Главный редактор оставался всё таким же весёлым и лучезарным, с гордостью посматривая на Биби Рексу и её снятый видеоролик с Эшли. Это раздражало почти сильнее, чем если бы он выглядел разбитым. Гарри хотелось увидеть хоть одно доказательство, что ночь задела не только его. — Они хорошо постарались, — шепнул Хоран на ухо своему другу.       Парень кивнул, заставляя себя перестать пялиться на главного редактора и пытаясь хоть что-то запомнить из ролика первой команды. Миллионер, который безвозмездно вкладывал деньги в развитие города Ирвинг? Какую выгоду он имел с этого? Никто не будет вбухивать миллионы в какой-то забытый и страшный район только потому, что родился и вырос в нём. По крайней мере, разбогатев, Гарри ни за что в жизни не стал бы тратиться на Холмс-Чапел. Он скорее нанял бы бульдозер, который сравнял бы с землёй этот мерзкий городишко.       Как только видео закончилось, оставляя экран погружаться в чёрный цвет, кудрявая голова прислонилась лбом к спинке стула, отсчитывая минуты до конца этого бессмысленного мероприятия. Репортёрши принялись отвечать на заданные вопросы и рассказывать о своём американском приключении. Гарри уже напрочь забыл, что было на экране каких-то две минуты назад, а речь Эшли и Биби казалась жужжанием надоедливых пчёл.       Он поднял голову только когда послышался голос Луи. Тот стоял наверху, обнимая Биби за плечо и принимаясь хвалить свою сотрудницу. Главный редактор начал рассказывать очередную историю своего издания. Его рука всё ещё лежала на плече репортёрши. И Гарри взбесило именно это. Не похвала, не улыбка, не спокойный голос, а эта ладонь, такая уверенная и свободная, будто несколько часов назад она не сжимала его под одеждой, не удерживала у стены и не заставляла терять остатки самообладания. Будто для Луи прикосновения ничего не значили. Будто он мог с одинаковой лёгкостью держать Биби за плечо перед полным залом и просить Гарри молчать о том, что было ночью.       Команда Тейлор и Льюиса снова рассказывала о своих приключениях и лютых аномальных морозах, будто ранее журналисты не слышали их нытьё. Гарри закатывал глаза, нервно дёргая ногой. Блондинка стояла в идеальном белом брючном костюме, закидывая голову назад и невообразимо гордо посматривая на свой проект. Журналисты задавали вопросы, как и предыдущей команде, но студент считал, что это напрасная информация.              Никому не интересно слушать рассказы о жестоких мучениях в Миннесоте. Он хотел закончить эту презентацию как можно скорее и отправиться домой в Лидс.       Его раздражала эта аудитория, собравшиеся здесь люди и этот чёртов город. Гарри никогда в жизни не вернётся в Америку. Пусть они оставят себе свои кампусы, конференц-залы, идеальные улыбки, круглосуточные забегаловки, стены со жвачками и менторов, которые сначала целуют до потери разума, а потом выглядят так, будто просто отлично выспались.       На экране бегали милейшие домашние животные, и в отснятые кадры попала блондинка, которая резвилась с точной копией себя, только рождённой в кошачьем теле. Эти журналисты были отвратительны. Гарри мог бы дать описание каждому из них, комментируя, что конкретно его раздражает. Тейлор, например, раздражала своей безупречностью. Льюис тем, что выглядел слишком довольным жизнью. Биби тем, что Луи спокойно держал её за плечо. Зейн тем, что сидел на первом ряду с лицом человека, который либо всё понял, либо обязательно поймёт позже.

Halsey — Whispers

      Свою персону Гарри мог охарактеризовать только отборным матом. Если он выйдет на сцену, он разнесёт здесь всех.       Стайлс уже чувствовал это. Тёмную, взрывную волну, поднимающуюся где-то из живота к груди, к горлу, к вискам. Гарри встречал её раньше, много раз, становясь старше, и уже прекрасно знал, что она не спрашивает разрешения. Ей было плевать на место, людей вокруг и последствия. Она просто поднималась внутри, распирала рёбра, требовала движения, шума, разрушения, а Гарри в такие моменты не хотел успокаиваться. И хуже всего было то, что часть его почти хотела этого. — А теперь команда Хорана и Стайлса, — пакистанец скандировал их фамилии, прихлопывая в ладони.       Ребята покинули свои места, поднимаясь на небольшую сцену и вставая возле широкого экрана. Студент нервно закатил рукава своей рубашки, надеясь, что никто не будет задавать им странные вопросы. «Как вы справились со съёмками в Аризоне?» Гарри справился отвратительно. Он полностью завалил поставленные задачи, продолжая день за днём рыть себе яму, обливаясь потом. — Нам было не так сложно, как Тейлор и Льюису, но зато мы по-настоящему зажарились в пустыне Пейджа! Я даже загорел, посмотрите! — Найл потянул вниз ворот своего свитера, чтобы продемонстрировать журналистам, как потемневшая от солнца кожа переходила в молочную. Может, он ещё разденется перед всеми? — Мы тебе верим, Найл! — улыбнулся Зейн. — Показывайте, что вы там сняли.       Хоран нажал на кнопку пульта, чтобы запустить видеоролик, и отошёл к студенту, стараясь не закрывать массивный экран. Зеленоглазый уже видел их кэпшн сотню раз, поэтому пересматривать его снова не имело смысла. Он следил за реакцией Луи, ожидая, когда тот наконец посмотрит на него.       Посмотри хоть раз.       Томлинсон продолжал глядеть на проект, игнорируя прикованный взгляд. Даже Малик стрелял глазами в сторону Гарри, отвлекаясь от видео. Мысли Зейна читались слишком легко. Он всё видел и всё понял. И, возможно, уже сделал выводы.       С этой стороны парень ещё не смотрел. Теперь он казался самому себе ничтожным. Тем самым, кто лезет в постель к работодателю, чтобы получить место. От этого становилось физически противно. Его мозг снова заполнили отвратительные черви, заставляя нервные волокна подрагивать. Он варился в ненависти: к себе, к ним, к этому месту. Даже Найл, который стал для Гарри хорошим другом, раздражал своим загаром и оранжевым свитером. Кто вообще выбирает одежду подобных цветов?       Экран потемнел, а Гарри продолжал глазеть на главного редактора, ожидая хоть какой-то реакции. Он должен был, как и ранее, отправиться на сцену и похвалить проделанную работу, но на этот раз Зейн поднялся наверх, обращаясь к двум участникам, которые смонтировали сложный проект. Луи глядел на команду, слегка улыбаясь и кивая головой, но продолжая молчать.       Вопросы начали поступать, но Гарри не пытался ответить хоть на один из них, предоставляя Найлу возможность купаться в лучах славы. Ирландец с радостью рассказывал, насколько он был впечатлён деятельностью пастора Майкла и какой доброй и понимающей оказалась его семья. Слова Найла текли мимо, правильные и добрые настолько, что от них хотелось скрипеть зубами. Парень стоял рядом и чувствовал, как внутри него что-то медленно перегорает. — Гарри, что ты запомнила больше всего из поездки в Пейдж? — вопрос поступил от Тамары. Она неправильно использовала глагол, запутавшись в мужском и женском роде. Бесполезная журналистка.       И в этот момент злость наконец прорвала кожу. Не вспышкой и не криком, а холодной, почти спокойной волной, от которой внутри стало пусто и ясно. Гарри больше не хотелось сдерживаться, подбирать слова или казаться нормальным. Хотелось ударить туда, где точно будет больно. — Больше всего меня впечатлила дочь пастора, которая оказалась лесбиянкой. Надеюсь, вы видели на экране радужный флаг, который висит в церкви в Пейдже, — он сделал паузу, махая рукой в сторону экрана и притягивая каждого из присутствующих к своей персоне.       Гарри слышал собственный голос со стороны. Ровный. Холодный. Почти чужой. — Майкл принимает людей любой ориентации, что в корне противоречит писанию из Библии. «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость». Если пастор Майкл не разбирается в элементарных вещах, ему стоит покинуть своё место.       Аудиторию накрыла полнейшая тишина. Не просто пауза, не неловкое молчание, а настоящая остановка воздуха. Каждая пара глаз смотрела на озлобленного Гарри, будто видя его в первый раз. По аудитории прошла неловкая волна: телефоны медленно опустились, разговоры оборвались, лица застыли в растерянности, а несколько человек переглянулись так осторожно, будто любое движение могло сделать сказанное ещё громче.       Хоран выхватил микрофон, не давая коллеге продолжить свою речь. Он принялся объяснять, каким любящим является пастор Майкл и насколько по-современному он смотрит на этот мир, но его голос уже звучал где-то далеко, будто через толстое стекло.       Голубые глаза главного редактора впервые за день всматривались в силуэт студента с таким выражением, словно он не верил, что тот действительно произнёс это вслух. Гарри умудрился за несколько часов сменить свою яркую и тёплую версию на злую и холодную, и теперь стоял на сцене, чувствуя на себе наконец-то настоящий взгляд Луи.       Гарри с наслаждением наблюдал за реакцией главного редактора, чувствуя, как сердце колотится от этого долгожданного внимания. Наконец-то. Найл продолжал что-то нести про слабослышащих людей, которые посещали проповеди в церкви, но Гарри, как и эти прихожане, не слышал ничего. Аудитория раскрашивалась красным цветом, будто ребёнок облил чистый лист бумаги грязной водой, в которой только что смывал с кисточки кровавую краску. В висках стучало. Пальцы неприятно покалывало. Мир стал резким, перекошенным, почти невыносимым, но внутри Гарри впервые за утро стало тише.       Он разрушил что-то. И это принесло облегчение.

***

      Гарри стоял со своей пустой тарелкой, пялясь на стол, будто пытался решить тяжёлую загадку. Всё, о чём он мечтал в данный момент, это сесть на самолёт, вернуться в Лидс и выспаться в своей комнате. Он чувствовал на коже следы чужих взглядов, подозрительно цепляющихся за него после выходки на сцене. Гарри не имел к этому миру никакого отношения и не заслуживал стажировки в Лондоне. Его виски постукивали от голода, а разум казался выжженным, будто растущий ком злости внутри наконец лопнул, оставив после себя только пустоту и неприятную дрожь. — Вчера я целовался с Тамарой, — шепнул Найл на ухо своему другу, укладывая на тарелку мелкие закуски с рыбой. На шее ирландца висела камера, с которой он носился весь день, снимая кадры для блога. — Ты что?! — прошипел Гарри.       Оказывается, развлекался прошлой ночью не только он. Парень взглянул на испанку, чей яркий акцент и громкий голос были слышны за сотню миль. — Не заставляй меня повторять это, — шепнул Хоран в ответ, прекрасно видя, как студент таращится на журналистку, — и перестань глазеть на Тамару! — Когда это произошло? — уточнил парень. Он опустил взгляд на свою пустую тарелку, скрывая заинтересованность. — Мы досмотрели матч, вышли покурить и поцеловались, — коротко шепнул Найл.       Мог ли Гарри так же скомкано рассказать о случившемся, или он останавливался бы на каждой мелочи, вспоминая, как глаза Томлинсона окрашивались в клубе в вампирский цвет? Тамара ярко засмеялась, что-то рассказывая Биби и чокаясь бокалом, наполненным сладким соком.       Команда Энн-Мари, Тайлера и Тамары выступила хуже всех, хотя их проект оказался не так уж плох. Лодку потопила Энн-Мари, которая начала нахваливать свой проект, а взрывной испанский темперамент Тамары не позволил промолчать. Она объясняла, что Найл Хоран стал практически четвёртым членом команды, спас ситуацию и смонтировал ролик заново. Девушки сцепились на сцене, перекрикивая друг друга, пока Тамара не перешла полностью на испанский язык, взмахивая руками перед лицом Энн-Мари. Гарри втайне благодарил последнюю команду, потому что все напрочь забыли о его выходке, наблюдая за четвёртой группой журналистов. Тайлер молча следил за происходящим, пока Малик спасал ситуацию. По-видимому, среди всех четырёх команд выделились две последние. В первой Гарри умудрился толкнуть гомофобную речь, во второй участники разругались в пух и прах, обвиняя друг друга во всех провалах. Может быть, именно горячий темперамент Тамары настолько привлёк Хорана, что прошлой ночью они немного развлеклись. — А в отеле? Когда я вернулся, ты спал один в номере, — вспомнил Гарри, уверенный, что на кровати ирландца не было журналистки. Может быть, она ушла до того, как студент вернулся? — Я проводил её до номера и ушёл к себе. Я же джентльмен, — возмутился Хоран столь порочным мыслям.       Ну да, называть Гарри джентльменом в прошлую ночь было однозначно нельзя. Он засмеялся, даже не пытаясь объяснить свою реакцию, вспоминая, как сумасбродно хотел утащить Луи к себе в номер, но не мог из-за спящего соседа. — И что теперь? — спросил студент, уверенный, что их история должна иметь продолжение. — Ты не собираешься встретиться с ней после окончания медиашколы? — Не думаю, Гарри. Мы просто хорошо провели время, радуясь, что победила Испания.       В данном случае следовало снова похвалить Найла за его рассудительность. Студент стоял посреди природы Сиэтла, не понимая, почему его ладони не имели доступа к телу Луи. Эта мысль вспыхнула резко, почти зло, как очередной симптом бессонной ночи. Может, стоило оставить пару твитов о главном редакторе The Locust, который обжимался с неизвестным студентом в католической гостинице при Вашингтонском университете? А в отеле есть камеры? Гарри мог бы предоставить доказательства.       Ирландец сменил тему, интересуясь прошедшим концертом диджея из Германии. Студент подумал поведать другу свою ночную историю, раз тот поделился рассказом о поцелуе с Тамарой, но моментально передумал. Луи запретил рассказывать кому-либо об их приключении.       Шарлотта была не в счёт. — Хорошо. Мы немного потанцевали, а потом я ушёл гулять с Луи, — ответил Гарри, решаясь немного приоткрыть завесу тайны. — Он предложил мне закрыть стажировку в The Locust. — Это хорошая перспектива для тебя, — кивнул Найл, прожёвывая маленький бутерброд с лососем. — Я мог бы пожить у тебя в Лондоне? — спросил студент, надеясь, что друг не откажет. — Мне нужно будет где-то остановиться. — Без проблем. Просто дай мне знать заранее, и я приготовлю для тебя отдельную комнату, — соглашался ирландец, накидываясь на очередной миниатюрный сэндвич. — У тебя настолько большая квартира? Я думал, что ты поселишь меня на диване в гостиной, — Гарри всё ещё с трудом понимал, какой образ жизни ведёт Хоран. Возможно, он ужинает каждый день в ресторанах с блогерами-миллионниками, а его квартира занимает последний этаж пентхауса, на крыше которого расположился бассейн и гольф-клуб. — После той вспышки на сцене я склоняюсь к тому, чтобы отдать квартиру полностью в твоё распоряжение, лишь бы ты перестал злиться, — хмыкнул Найл, напоминая выходку друга. — Какая муха укусила? — Просто взбесился. Не знаю, какое следует принять решение и стоит ли вообще ехать в Лондон, — ответил парень, зарываясь левой рукой в кудрявые волосы и снова меняя тему разговора. — В чём проблема? — поинтересовался ирландец, принимая объяснение друга, но всё ещё слабо осознавая, почему тот взорвался на пустом месте. — Отправиться в издание Луи кажется чем-то серьёзным, не находишь? Мне не приходилось работать с журналистами, я всегда был фрилансером, — Гарри пожал плечами, сам не понимая, говорит ли он о работе или о человеке, который эту работу предложил. — Главное, предупреди меня заранее, чтобы я успел подготовиться, — кивнул Найл, предоставляя парню право выбора.       Он нагрузил на свою тарелку пару закусок и отправился к Тамаре, которая наконец освободилась от разговора с Биби. Первая проблема в виде жилья была решена.       Гарри снова остался наедине со своей тарелкой. Он глядел на стол, рассматривая многочисленные вкусности. Когда Малик и Томлинсон успели это организовать? После выступления журналисты покинули университетское здание и отправились на живописную лужайку, где всех ожидали накрытые деревянные столы с разнообразной едой и напитками. Гарри очень хотелось есть, но он так нервничал и отчитывал себя за поступок на сцене, что скорее отведал бы аризонский кактус в качестве личного наказания. Его горло саднило от выкуренных сигарет, а голова болела от смешения алкогольных напитков этой ночью. Еда выглядела почти издевательски празднично: аккуратные сэндвичи, фрукты, соки, закуски с рыбой, будто вокруг не было ни утреннего позора, ни бессонницы, ни Луи, который где-то рядом продолжал существовать с неприличным спокойствием. — Ты уже решил насчёт стажировки? — это были первые произнесённые слова мужчиной этим днём.       Главный редактор материализовался перед Гарри, прикрывая хитрые глаза солнцезащитными очками. Студент видел в их отражениях напряжённую копию самого себя: бледное лицо, сжатый рот, пустая тарелка в руках, пальцы, вцепившиеся в край так крепко, будто это могло удержать его на месте. Главный редактор держал в правой руке элегантный бокал с прозрачной гравировкой «University of Washington». Он пил апельсиновый сок, смахивая ярко-жёлтые капельки кончиком языка. Какого чёрта Луи так спокойно себя вёл, будто ничего не произошло? Внутри студента медленно загорался пожар, а одинокая тарелка была готова выпрыгнуть из рук. Выдержка главного редактора раздражала ещё больше. Он мог начать жонглировать бокалами, наполненными доверху жёлтой жидкостью, и не проронил бы ни капли. — Пока нет, — коротко ответил студент, пытаясь рассмотреть за тёмными окулярами взгляд голубых глаз, будто хотел вытащить из него хоть какую-то эмоцию. — О чём тут думать? — скривился Луи, пригубив напиток.       От подобных предложений было не принято отказываться. Гарри сжал челюсть. — Не знаю, многое поменялось за эту ночь, — напомнил он, тише, чем собирался, но в голосе всё равно прорезалась злость. Он продолжал ловить каждое новое выражение лица напротив, каждое движение рта, каждую паузу, будто от этого зависело, сорвётся ли он ещё раз или продержится. — После твоего выступления на сцене я уже и не представляю, что ты можешь натворить в моём издании, — отрезал Луи. — Это наводит на определённые вопросы. — Что за вопросы? — потребовал Гарри, скрипя зубами. — Есть ли гарантия, что ты будешь сдерживать свои порывы и выполнять всё то, что тебе будет доверено? Может, ты взбунтуешь и начнёшь нести ахинею в духе «В Библии этого не было»?       Он установил свой бокал на столе, снял очки и убрал их в карман удлинённого серого пальто. Без тёмных стёкол Луи стал опаснее: глаза были подозрительно сощурены, взгляд холодный, цепкий, будто он снова не разговаривал с Гарри, а разбирал его по частям, пытаясь понять, где именно произошёл сбой. — То, что вертится у меня на языке, приходится сдерживать большую часть времени, — огрызнулся студент.       Луи замолчал, вероятно, что-то обдумывая и продолжая рассматривать высокую фигуру. От этого молчания хотелось швырнуть тарелку ему в голову. — Я доверил историю пастора Стиву, Найлу и тебе. Вместо того чтобы защищать ценности Майкла, ты решил прямо на сцене в пух и прах разнести его деятельность. Ты понимаешь, что ему удаётся помогать людям, которые не могут разобраться в себе? — градус их разговора явно повышался. — Я не верю в церковь Майкла или любые другие, — возразил Гарри. — Но у тебя не было никакого права стоять на сцене и заявлять об этом, — напомнил Луи одно из правил журналистики. Ты всегда должен быть беспристрастен, какой бы сюжет ни готовил. Читатель или зритель должен сам составить в своей голове картинку, опираясь на факты.       Гарри проебался. В очередной раз. Он кивнул головой, соглашаясь, хотя внутри всё ещё сопротивлялось. Не потому что Луи был неправ. Как раз наоборот. Гарри ненавидел, когда его ловили на очевидном. — И что теперь? Предложение отозвано? — задал вопрос студент.       Он надеялся, что Найл ещё не успел рассказать Тамаре и остальным о возможной стажировке кудрявого в Лондоне. Мужчина отрицательно покачал головой. — Принимай решение, Гарри. Помни, что другого шанса может не быть.       Он забрал свой бокал с жёлтым напитком, оставляя студента в полном одиночестве. Луи больше не был тёплым и мягким мужчиной, которого студент нашёл на американских улицах. Томлинсон был закрыт и серьёзен, всем своим существом показывая, как он недоволен ожиданием положительного ответа и гневной речью наглого студента. Гарри будто специально опорочил собственную репутацию, чтобы не ехать в The Locust.       Студент снова смотрел на свою пустую тарелку. В последний раз он ел в том милом заведении у пролива Джорджии в компании Луи. Чёртов Томлинсон. Он вышиб все мозги из кудрявой головы одним чётким выстрелом. По правде говоря, Гарри сам вложил в чужую руку пистолет, перед этим заправив его лучшими американскими пулями. — Хей, я хотел поговорить насчёт твоей стажировки, — начал шёпотом Зейн, аккуратно занимая освободившееся место главного редактора.       Хорошо. По-видимому, Гарри сегодня есть не будет. Он с грохотом оставил тарелку на столе, снова привлекая к себе внимание. Несколько пар глаз развернулись в сторону неприятного звука, но студент не видел, кто именно отреагировал на скрежет.       Зейн направился к протекающему поблизости ручью, звук которого можно было услышать в любой точке студгородка. Парень двигался следом в полнейшей тишине, сжав челюсть и упрямо глядя себе под ноги, надеясь, что Малик выберет подходящее место для разговора как можно скорее и прервёт их бессмысленную, раздражающую прогулку. Каждый шаг выводил его из себя сильнее. Ментор оборачивался назад, проверяя, не следует ли за ними ещё кто-нибудь из команды. Мог ли главный редактор следить за ними, да и нужно ли было это ему? О чём вчера говорил Зейн? Что The Locust не лучшее место для студентов? Живот Гарри жалобно урчал, пытаясь привлечь внимание хозяина, но даже это сейчас только злило. — Я просто хочу прояснить ситуацию и дать тебе напутствие, — начал Малик свою речь, наконец останавливаясь и присаживаясь на подсушенную дневным солнцем траву. — Я могу и сам принять решение, — возмутился Гарри, почти резко, с едва скрываемым раздражением, считая, что пакистанец сейчас начнёт учить студента, как нужно жить и какие поступки следует совершать. Стайлс заранее чувствовал, как его начинает бесить этот тон. Он мог согласиться на авантюру со стажировкой прямо сейчас, лишь бы не слышать чужие напутствия, лишь бы заткнуть поток правильных советов. Как далеко они ушли от компании журналистов? Услышит ли Луи крик хриплого голоса «Я согласен»? — Ты не должен стажироваться в The Locust, — начал наконец Малик. — Они готовы публиковать любые негативные или компрометирующие материалы ради высоких просмотров. — А это плохо? — уточнил Гарри, с нажимом, почти с вызовом, вспоминая многочисленные СМИ, которые в пух и прах разносили современное общество, затрагивая Британию, другие страны Европы и Азии, включая вышестоящих политиков. Разумеется, это добавляет просмотры на сайт. Малик серьёзно считает, что Стайлс вообще не разбирается в журналистике? Или просто удобно решил поставить его на место? — Если это, например, касается королевской семьи, то да, — протестовал ментор.       Но разве это было плохо? Все критикуют монархию, как и восторгаются ею. И почему именно сейчас это должно внезапно стать проблемой? — Не только The Locust пишет о королевской семье, — Гарри отлично помнил, как на лекциях по журналистским расследованиям его группа изучала кейс с принцессой Дианой. Только самое ленивое издание не пыталось самостоятельно проанализировать произошедшее ещё в 1997 году. Каким боком вообще это может касаться Гарри? The Locust может публиковать всё, что захочет. Луи не станет заставлять студента расследовать дела монархии, тем более он был недостаточно опытен для этого. И, чёрт возьми, это его выбор, а не Малика. — Они сотрудничают не с самыми надёжными источниками, Гарри. Я давно не сталкивался с работой издания Луи, но знаю, что они могут творить сумасбродные вещи. — Тогда как ты можешь давать мне советы, если сам не в курсе того, чем они занимаются? — возмутился парень, уже не скрывая раздражения, позволяя ему прозвучать открыто и резко. — Я хочу сказать, что журналисты, которые связываются с The Locust, могут иметь определённые последствия в будущем. — Ты устроился в The Guardian. Я не вижу, чтобы ты имел хоть какие-то последствия от работы в The Locust, — студент раздражался всё больше, почти закипая.       Зейн не мог предоставить ничего конкретного. Его мнение держалось на догадках, обрывках опыта и собственных ощущениях, которые он, похоже, сам не мог толком сформулировать. Малик будто знал, что туда не стоит соваться, чувствовал это нутром, но не мог объяснить почему, не мог привести ни одного нормального примера, за который можно было бы зацепиться. Это бесило сильнее всего. Малик был таким же идиотом, как и все остальные. — Я из немногих людей, кто покинул The Locust и не имеет проблем с Луи, — оспаривал ментор, но в голосе проскальзывало что-то неуверенное, будто даже это утверждение не звучало для него убедительно.       Почему тот игнорирует Пейна? Он такой же совладелец, что и Томлинсон. Луи не один принимает решения в издании. С самого начала это был общий бизнес. — Зато теперь у тебя есть проблемы с Лиамом Пейном? Что там происходит между вами? — усмехнулся Гарри, цепляясь за слабое место, с явным удовольствием надавливая.       Он вспомнил вчерашний разговор в метро с главным редактором и почти почувствовал, как попал точно в цель. Он смог задеть нужную струну в душе Малика. Разберись со своим дерьмом, Зейн.       Ментор замолчал, прикидывая, что именно Луи мог рассказать молодому студенту и с какой целью. На секунду в его взгляде мелькнула растерянность, почти злость на самого себя. Пакистанец не стал продолжать тему. Он что-то недоговаривал, и это ощущалось слишком явно. Проблема была в Гарри, а не в Лиаме. По крайней мере, так он пытался себя убедить. — Луи перекрывает кислород журналистам, которые уходят из The Locust. Я не знаю, как он это делает, но большинство его сотрудников не могут продолжить свою карьеру, покинув издание, — начал наконец секретничать Малик, и в его голосе снова появилось это раздражающее «я знаю, но не скажу до конца». — Почему он не перекрыл кислород тебе? — Мне помог тот самый Лиам Пейн, — кивнул Зейн, срывая зелёные травинки, заметно нервничая, словно избегая прямого взгляда.       Может быть, Луи рассказал не всё об их отношениях? Или сам Зейн сейчас выбирал, что сказать, а что оставить при себе? — Даже если так. Я поеду стажироваться в Лондон, а не работать, — неуверенно прошептал Гарри, начиная путаться в этих хитросплетениях среди журналистов.       Это уже переставало казаться просто карьерой. Этому его в университете явно не учили. — Отношения с участниками медиашколы строго запрещены. Луи нарушил это правило, — напомнил ментор один из пунктов договора с The Guardian. Он цеплялся за правила, как за единственное, что мог озвучить вслух. — Я первый к нему полез, — кивнул зеленоглазый, упрямо, почти с вызовом, готовый защищать главного редактора перед самим богом. — Он тебе понравился, Гарри. Да, Луи яркий, эмоциональный и безбашенный, но ему плевать на людей, если они не несут для него определённую выгоду, — казалось, что доводы Зейна подходят к концу. Он цеплялся за последнее, что мог сказать, перескакивая с темы на тему, теряя изначальную мысль. — Я напомню тебе ещё раз. Меня пригласили на стажировку, а не строить отношения с Луи, — отрезал студент, жёстко, почти холодно, уже не скрывая раздражения.       Внутри всё неприятно сжималось от этого давления, от намёков, от того, что его будто пытались выставить идиотом. Он не желал слушать этот бред от Малика ни секунды дольше. — Так ты едешь в Лондон потому, что хочешь работать, а не потому что тебе понравился Луи? — Зейн задал вопрос тише, но настойчиво, вглядываясь в лицо Гарри так, будто пытался вытащить из него правду, которую тот сам не хотел признавать.

***

      Стайлс тщательно упаковывал привезённую аппаратуру в дорожную сумку, которую планировал брать с собой в аэропорт в виде ручной клади. Он аккуратно складывал одежду в большой чемодан, оттягивая момент, когда ему придётся идти в комнату №13. Найл уже был в номере Луи, но Гарри решил задержаться у себя, выбирая наиболее комфортную одежду для завтрашнего полёта. На деле же он просто пытался занять руки, потому что мысли упрямо возвращались к одному и тому же.       Главный редактор должен был улететь в Лондон поздно ночью, поэтому журналисты в последний раз собирались большой командой, чтобы попрощаться друг с другом. Компания начнёт покидать отель с раннего утра, а Малик будет следить, чтобы каждый попал на свой рейс и форс-мажоров вроде очередного потерянного багажа не случилось.       Телевизор в номере работал на полную громкость, поэтому кудрявый не сразу услышал настойчивый стук в дверь. Он убавил звук, всё ещё сидя на своей кровати с пультом в руках. Стук раздался ещё раз, и Гарри поплёлся к двери. Парень отчаянно надеялся, что это всего лишь Хоран, который соблюдал нормы приличия и решил не врываться в свой же номер. Студент распахнул дверь, и внутри всё неприятно дёрнулось.       Перед ним стоял Луи. Час от часу не легче. Они практически игнорировали друг друга весь день, но, как назло, стоило им остаться наедине, как воздух снова становился тяжёлым, наэлектризованным. В коридоре было тихо, из номера доносился приглушённый голос ведущего из старого шоу, а между ними висело всё то, что никто из них так и не произнёс вслух. — Можно зайти? — спросил мужчина, всё ещё стоя на пороге.       Гарри кивнул и пропустил его, прикрывая дверь. Студент принялся снова собирать чемодан, тщательно складывая каждую футболку или рубашку, а затем снова вытаскивая вещь и перекладывая её в другое место. Движения получались нервными, почти бессмысленными. Он мог бы запихнуть всё в чемодан одним комом, но продолжал изображать занятость, лишь бы не смотреть на мужчину дольше положенного.       По телевизору транслировали тв-шоу двухтысячных, звуки которого заполняли и без того неуютную атмосферу, но теперь к этому добавилось ещё кое-что: напряжение, густое, почти ощутимое.       Перед Гарри снова были проложены две противоположные дорожки. Первая могла довести студента до заветного здания офиса The Locust, а вторая запереть его на время в стенах родной квартиры. Если он выберет последний вариант, то ближайшие месяцы проведёт в полной ненависти к своей персоне.       Мог ли студент рассчитывать на эффектное продолжение отношений с Луи, если даст согласие? Он мог с пугающей лёгкостью представить их будущие поцелуи у Биг-Бена, Букингемского дворца, на берегу Темзы или в квартире у Луи. Эти мысли появлялись ярко, детально, почти нагло, будто уже были воспоминаниями. Где он жил? Каким пользовался мылом? В каком заведении заказывал себе ужин? Как выглядел по утрам, когда не нужно было держать лицо перед журналистами? — Что случилось в зале? К чему было твоё выступление? — задал вопрос мужчина. — Я просто взбесился. Они все меня раздражали, — объяснил Гарри, но голос звучал хрипло, словно причина была не только в раздражении. — Все? Ты выплеснул свой гнев только на Майкла, — уточнил Луи. — Я не знаю, чем думал, честно, — безнадёжно вздохнул парень, кидая в чемодан смятую в ладонях майку. — Ты принялся рассуждать о неверности поступков Майкла, но чем сам занимался вчера ночью? Целовался с мужчиной в клубе, Гарри.       Мужчина поймал взгляд зелёных глаз, протягивая между ними тонкую, почти невидимую связь. Студент боялся сделать лишний вдох или выдох. Воздух стал плотным, горячим, будто номер внезапно уменьшился, сжал их в своих стенах и оставил без нормального выхода. Его тянуло вперёд физически, упрямо, вопреки здравому смыслу, будто расстояние между ними было ошибкой, которую нужно срочно исправить.       Святые голоса ангелов предупреждали Гарри держаться подальше от главного редактора, а демоны танцевали на горячих углях, радуясь, что пара снова осталась наедине. И в этот раз удержаться было сложнее, потому что после прошлой ночи он уже знал, как Луи отвечает, как смотрит вблизи и как легко рушит все попытки парня притворяться равнодушным. — Дело не в Майкле. Я возненавидел каждого, кто был в зале. Они все лицемеры. Ты видел, что Тейлор впихнула свою радостную рожу в кэпшн? А выходка Энн-Мари? Она должна была благодарить Найла! Он сделал за них всю работу! — Это всё ещё не объясняет твоей речи на сцене, — напомнил Луи, не понимая, причём тут слова, сказанные Гарри на сцене, и кэпшны остальных журналистов.       Парень лишь тяжело выдохнул, сам не осознавая, почему пастор Майкл в очередной раз попал под раздачу. Злость тогда просто искала выход, любую щель, любую мишень, и Майкл оказался первым, кого можно было ударить словами так, чтобы услышали все.       Он снова принялся передвигать свою одежду, пока мужчина следил за его движениями. Взгляд Луи был холодным и расчётливым. Он будто пытался пробраться в чужую черепную коробку и понять, что в ней происходило. Гарри начал нервозно расчёсывать свои руки, будто мерзкие черви ползли по его конечностям. Он был готов остаться в Лидсе в любом местном издании, лишь бы его душевное состояние не колебалось от «Я ненавижу себя» до «О чём я только думал». — Я хочу поговорить о моём предложении. Я знаю, что Зейн против этой затеи, и в курсе, что он уже разговаривал с тобой, — произнёс мужчина, расхаживая по комнате.       И снова разговор о проклятой стажировке. Они носились с этим предложением, как со священным граалем. В движениях мужчины не было нервозности или испуга. Луи просто нужно было чем-то себя занять, будто иначе ему пришлось бы остановиться и признать, что в этой комнате есть не только работа, договоры и перспективы. Гарри продолжал складывать свои вещи, оставляя место для подарков друзьям и семье. — На самом деле Зейн меня напугал, — признался студент.       Он перестал паковать свои вещи, наблюдая, как Луи медленно присаживается на кровать Найла. — Он сказал, что журналисты, которые уходят из The Locust, имеют определённые проблемы. — Малик сам ушёл из The Locust, а теперь работает в The Guardian. Не вижу в этом связи, он отлично устроился в Штатах, — возразил Луи.       Его лицо обретало холодный оттенок, а ярко выраженные скулы были заметны с другой планеты. Вся вчерашняя мягкость будто исчезла, оставив перед Гарри человека, который умел вести переговоры, давить и не моргать первым. — Он говорил, что вы публикуете критические материалы, — парировал студент, переводя взгляд на свой распахнутый чемодан. — А что мы должны делать? Обновлять погоду на сайте? — возмутился мужчина, закатывая глаза. — Я не знаю. Он что-то говорил про монархию и страшные репортажи, — парень сложил руки на груди в защитной позе, ожидая новый ответ, который разобьёт в мелкие осколки очередной довод Зейна. — Почему ты всё ещё не дал согласие, раз не повёлся на уловки Зейна? — потребовал ответа Луи, продолжая окутывать студента своими чарами.       Гарри не верил в себя. — Я никогда не выходил на полноценную работу. Я стоял за прилавком булочной своей матери и продавал пироги и хлеб. Да, я снимал проекты для университета, но всё это было несерьёзно, — произнёс студент, стыдливо пряча глаза. — Мне кажется, что я просто ещё не вырос. — К нам постоянно приходят студенты на стажировку. Ты не первый начинающий журналист, который появится в The Locust, — утверждал мужчина. — Ты знаешь Биби, она будет тебе помогать. Ты познакомишься с Домиником и будешь работать вместе с ним над сценарием подкастов. Если будет тяжело, начнёшь продавать пироги в нашем кафетерии, я зачту твою практику.       Парень улыбнулся, слушая, как мужчина старается его уговорить. Но чем больше Луи говорил о редакции, Биби, Доминике и подкастах, тем отчётливее Гарри представлял не работу, а бесконечные знакомства, чужие лица, новые правила и разговоры, в которых ему придётся каждый раз доказывать, что он вообще имеет право там находиться. От одной мысли о незнакомой редакции внутри всё сжималось. Он растерянно стоял посреди комнаты, всё ещё неуверенный в своих действиях. — Иди сюда, — шепнул Луи, хватая студента за руку и притягивая ближе.       Контакт был почти болезненным, как удар током. Гарри даже не попытался сопротивляться, не потому что не мог, а потому что не хотел. Его тело отреагировало быстрее разума, поддаваясь этому жесту так естественно, будто он ждал его всё это время. Луи мог бы прижаться двумя пальцами к запястью студента и сразу почувствовать, как чужой пульс отбивает невозможный темп.       Мужчина игрался с пальцами Гарри, вызывая у второго лёгкую, почти непроизвольную улыбку. Его прикосновения казались чем-то естественным, будто так и должно было быть всегда. Кто он такой, чтобы отказывать ему?       Черви разъедали мозг студента, оставляя после себя пустое пространство, в котором не оставалось ни логики, ни осторожности. Только это странное, тянущее ощущение в груди, от которого невозможно было избавиться. — Ты увидишь, как работает настоящая редакция. Это совершенно другой уровень, Гарольд, — завершил свою речь Луи, нарочно растягивая это прозвище. — Мне следует посоветоваться с сестрой. Я хочу прилететь домой, зайти в свою комнату и всё обдумать. Мне нужен совет от человека, который никак не связан с вашим миром, — кивнул Гарри, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг.       Ему срочно нужно было выбраться из этого состояния, из этого влияния, пока он не согласился на всё подряд просто потому, что рядом сидел Луи, тёплый, внимательный и почти невыносимо убедительный. — Я уверен, что Джемма поддержит любое твоё решение, — улыбнулся главный редактор. Он запомнил имя его сестры. Это однозначно хороший знак. — Она будет очень рада, как и Стивен, — кивнул Гарри, но слова звучали глухо, будто его мысли уже были не здесь. — Ты считаешь себя совсем юным, но размышляешь как вполне взрослый человек, — шепнул Луи, чуть наклоняясь ближе. — Хотя я обижен, что ты не согласен в тот же час лететь за мной в Лондон.       Гарри неловко засмеялся, но смех вышел сбивчивым. Он прекрасно понимал, что это одна из основных причин, почему ему не стоило ехать в Лондон. Он не мог представить реакцию Джеммы, когда та узнает, что случилось между студентом и главным редактором. Если сестра увидит полную картинку, то будет всецело против этой авантюры. Да и как они вообще собираются работать? По ночам Гарри будет спать с Луи, а днём они будут ехать на работу, как супружеская пара? Мысль проскочила слишком легко. И, что хуже всего, не вызвала отторжения.       Честно говоря, Стайлс был согласен. — Я буду ждать твоего ответа, Гарри. Ты можешь позвонить мне в любой момент, — едва слышно произнёс Луи, касаясь слегка влажными губами костяшки чужих пальцев. — У меня нет твоего номера, — улыбнулся парень, но взгляд уже не отрывался от его рук.       Они обменялись номерами телефонов, нажимая кнопку «сохранить». Это казалось чем-то гораздо большим, чем просто контакт. Будто за этим действием стояло нечто важное, почти официальное, хотя на экране всего лишь появилась новая строка с именем.       По крайней мере, так казалось Гарри. По его шкале их отношения были близки к тому, чтобы обвенчаться и завести ротвейлера. — Но я всё ещё опасаюсь за твои приступы гнева, — прошептал Луи.              Он притянул Гарри ближе, усаживая к себе на колени, всё ещё пытаясь прощупать чужое эмоциональное состояние. Гарри напрягся на долю секунды, скорее по привычке, чем от нежелания, а затем почти сразу расслабился, позволяя этому произойти. Его тело отозвалось быстрее разума. Он был всё ещё натянут, но на этот раз причина была совсем другой.       Студент неловко устроился сверху, не зная, куда следует деть свои руки. Может, положить их на плечи или зарыться в тёмно-русые волосы главного редактора? Томлинсон, чувствуя скованность в его движениях, коснулся носом шеи Гарри, словно без слов просил его расслабиться. Если он согласится приехать в Лондон, таким, может быть, станет каждое утро. Одиннадцать часов. Одиннадцать часов прошло с последнего касания. Гарри отсчитывал. Он дрожащими руками, словно в первый раз, провёл по волосам Луи, слегка запрокидывая его голову назад и вглядываясь в чужое лицо. Камере никогда не удавалось передать всё то, что хранили в себе властный взгляд и резкие скулы главного редактора.       Боже, Гарри был настоящей королевой драмы. — Нравится, что видишь? — спросил Луи, плавным движением опрокидываясь на белоснежные простыни незаправленной кровати.       Стайлс подрагивающими пальцами прикоснулся к скулам мужчины, склоняясь над ним. Нежное движение заставило главного редактора прикрыть глаза. Он коснулся закрытых век мужчины, следя за каждой фиолетовой венкой. Затем добрался до мягких губ, наверное, до самой любимой части Луи. Студент коснулся подушечкой пальца нижней губы, и глаза главного редактора распахнулись, реагируя на движение. — Я так и уснуть могу, Гарри, — прошептал мужчина. — Вообще-то мы на кровати Найла, — улыбнулся студент, отрываясь от чужого лица и опуская руки на кровать. — Не думаю, что он будет против, — шепнул Луи, хватая парня за талию.       Он чуть приподнялся на локте, заставляя студента инстинктивно опереться ладонью о матрас, и потянул его за собой в сторону. Движение вышло быстрым, но не резким: простыни смялись под ними, чемодан у кровати глухо стукнулся о ножку, а Гарри успел только коротко выдохнуть, когда оказался спиной на незаправленной постели. Луи уже нависал сверху, удерживаясь на руках по обе стороны от его плеч.       Теперь он склонялся над Гарри, закрывая собой свет от телевизора и половину комнаты. Он не изучал чужие вены или ресницы, и ему не нужно было отсчитывать секунды или сантиметры, чтобы снова приблизиться к чужим губам. Этот поцелуй оказался настойчивее, чем представлял Гарри. Он превращался в жидкое и податливое желе, пока чужой язык скользил по уже знакомой территории.       Всё это было крайне опасно. Во-первых, им следовало как можно скорее выбраться из номера. Они находились в отеле, полном неспящих журналистов, расхаживающих по коридорам. Во-вторых, Гарри не запер дверь. Найл или кто-нибудь другой мог зайти в любой момент. Он даже представить не мог, какой шум устроила бы Тейлор, поймав их в такой компрометирующей позе. Гарри следовало остановиться хотя бы ради будущей стажировки. Недовольный голос в его голове уже принялся объяснять, что это неправильно, рискованно и глупо, но он тут же заткнул собственную совесть, которая, очевидно, ничего не понимала в этом мире.       Чувствуя невероятную уверенность и жар во всём теле, он потянулся к пуговицам на рубашке главного редактора, ощущая, как страх и злость отступают, сменяясь опасным ожиданием и возбуждением. Мужчина прервал поцелуй, помогая студенту, и принимаясь самолично избавляться от мешающей вещи. Как только, рубашка оказалась на полу у чужой кровати, он принялся стаскивать футболку с Гарри, откидывая её в противоположную сторону. Если студент не поедет в Лондон, то именно такого Луи, следует запомнить на всю жизнь. Ключицы, которые ещё были скрыты этим утром, таили в себе надпись «It is what is». Он, вероятно, занимался спортом, потому что мышцы на груди и руках, не могли появиться просто так. Главный редактор провёл тонкими пальцами по животу Стайлса, изучая его татуировки. — Что ты себе набил? Это бабочка? — рассмеялся Луи, продолжая лёгкими движениями касаться других татуировок, будто проверяя, чернила вбиты под кожу или нарисованы фломастером. — Что плохо в бабочках? — шепнул Гарри, наклоняя вниз голову, чтобы взглянуть на рисунок. — Они прекрасны, — ответил мужчина, меняя громкий и звонкий голос на тихий и шуршащий. Он наклонился к животу парня, мягко касаясь губами чернил. Господи, Гарри видел, как главный редактор Луи Томлинсон оставляет поцелуй на его татуировке. Парень благодарил родителей за хорошие гены и свой организм за метаболизм. Студент игнорировал занятия спортом, прекрасно зная, что съеденные лишние бургеры или несколько кусков пиццы, никогда не оставят лишние килограммы на его теле.       Стайлс громко выдохнул, когда почувствовал прохладный вечерний ветер, залетающий в открытое Найлом окно. Кожа всё ещё горела после поцелуев Луи, будто хранила следы его прикосновений. — Они снова это делают, — недовольно вздохнул мужчина, неохотно выпрямляя спину. Гарри вопросительно взглянул на Луи, а затем услышал настырный стук в дверь. Студенту пришлось досчитать до пяти и прочистить горло, чтобы голос прозвучал хотя бы относительно ровно. — Кто там? — крикнул Гарри, мысленно благословляя человека, который не открыл дверь и не ворвался бесцеремонно в комнату. — Это Зейн. Мне нужен Луи, и я знаю, что он там, — ответил ментор, стараясь говорить как можно тише.       Главный редактор недовольно выдохнул, явно злясь на Малика и его неожиданный визит. Хорошо ещё, что это не оказалась Тейлор, которая могла нагрянуть в номер ради сенсации. — Накинь футболку, — скомандовал мужчина, спрыгивая с кровати и направляясь к двери так уверенно, будто был хозяином этой комнаты.       Студент мигом схватил футболку и натянул её через голову, путаясь в собственных кудрях. Главный редактор не утруждал себя в поисках рубашки, поэтому, с голым торсом, открыл дверь, пропуская в номер Малика. — Почти все собрались, а вас двоих нет, — недовольно пробубнил Малик, складывая руки на груди и обращаясь к Луи. — Я вернулся в отель двадцать минут назад, Зейн, ей-богу, — возмутился главный редактор. — И ты уже без рубашки. Гарри, видимо, хватило этого времени, чтобы стянуть её с тебя, — заметил Малик, недовольно посматривая на студента.       Парень мгновенно покраснел, понимая, в какую дурацкую ситуацию попал. Малик, вероятно, думал о нём всё самое плохое. — Дай нам пять минут, и я вернусь в комнату. Ничего не случится, я его даже пальцем не трону без твоего письменного разрешения, — мужчина подошёл к двери, снова распахивая её и выпуская ментора наружу. — Мы так и не договорили с тобой, — недовольно шепнул Зейн, обращаясь к главному редактору и покидая помещение.       Пусть он пришёл не вовремя, но, возможно, сделал хорошее дело, не дав им окончательно потерять голову. Гарри подошёл к главному редактору, обнимая его за талию и прижимаясь к голой спине, как только дверь оказалась заперта. Он положил голову на плечо Луи, прикрывая глаза, втайне желая, чтобы каждый день или вечер начинался или заканчивался именно так. Парень хотел бы навсегда запереть Томлинсона в этом номере. — Что он вчера говорил тебе? — шепнул Гарри на ухо. — Оказывается, я соблазнил студента, который не понимает, что делает, — отмахнулся Луи, разворачиваясь и закидывая руки на плечи парня. — Когда ты улетаешь? — спросил студент, снова попадая в плен голубых глаз. — В три часа ночи. К тому времени Малик ещё успеет вынести мне мозг, — прошептал мужчина, слабо вздыхая.       Гарри всё ещё невыносимо хотелось уложить главного редактора обратно на кровать, но ему пришлось выскользнуть из чужих объятий. Он поднял рубашку и передал её мужчине, напоминая, что тот должен вернуться в номер через пять минут. Хоть что-то он мог сделать в этой жизни правильно.       Луи невозможно медленно застёгивал пуговицы, разглядывая себя в зеркале прихожей, пока студент бесстыдно пялился, сцепив руки в замок. Снимал мужчина рубашку куда быстрее, чем возвращал её на место. — Приходи в комнату, когда закончишь с вещами, — он подошёл к спинке стула, забирая кофту, которую одолжил студенту вчера ночью.       Томлинсон покинул комнату, прикрывая за собой дверь, вновь оставляя студента потерянным и возбуждённым.

***

      Если на тело червяка посыпать солью, то оно начнёт растворяться на ваших глазах. Вся жидкость будет постепенно покидать слизкое тело, пока на асфальте не останется мокрое пятно. Уязвимое существо погибает от обезвоживания, не имея силы постоять за себя.       Сообщение, которое Гарри получил на свой телефон, поделило его жизнь на две части. 12:30 Джемма Стайлс: Мама в больнице. Приезжай, как можно скорее.       Он незамедлительно покинул аудиторию, не пытаясь объяснить профессору, что произошло. Джемма никогда не просила брата приехать в Холмс-Чапел. Сестра давно съехала из родительского дома и жила вместе со Стивеном, периодически встречаясь с мамой на нейтральной территории. В своё старое обиталище она возвращалась исключительно на праздники, вроде Рождества или Пасхи, но надолго старалась не задерживаться.       Когда Гарри перебрался в Лидс, он зарёкся приезжать в Холмс-Чапел без крайней необходимости. Парень был готов оттягивать возвращение до последнего, пока этого не потребует действительно экстремальная ситуация. Сестра старалась как можно чаще приезжать к брату в компании бойфренда, но стеснять взрослого Гарри им не хотелось, поэтому поездки ограничивались двумя или тремя ночами.       Общение с матерью он продолжал через видеосвязь и короткие сообщения. Отец перестал звонить или писать сыну, когда тот в очередной раз отказался приезжать домой на праздники или каникулы. Когда Гарри ещё на первом курсе принялся выкладывать на свои страницы в соцсетях фотографии с Кевином, Дэз неимоверно злился, отчитывая сына так, словно тому снова было пятнадцать лет. Не было ничего удивительного в нежелании парня возвращаться домой.       Получив сообщение, он отправился на вокзал, забыв взять сменную одежду или забежать в свою уютную квартиру, чтобы прихватить немного налички. Студент прятался от порывов холодного ветра под козырьком здания, пытаясь в очередной раз дозвониться до Джеммы. Она продолжала сбрасывать его звонки, так и не успев объяснить, что случилось, и от этого неизвестность становилась почти невыносимой.       Энн могла попасть в аварию. Какой-нибудь богатенький мальчик мог нестись по дороге на своей дорогущей новенькой машине и сбить маму. А вдруг у неё рак, и семья до последнего скрывала состояние Энн, не желая расстраивать Гарри? Это мог быть пожар в каком-нибудь торговом центре, который мама наконец решила посетить. Он продолжал строить теории, одну страшнее другой, пока собственные мысли не начали казаться отдельным видом пытки.       Кудрявый потёр холодными пальцами виски, желая, чтобы головная боль покинула его измученный этим днём череп. С того злосчастного сообщения прошло уже несколько часов, но ему казалось, что он попал во временную петлю, в которой отправка поезда откладывалась каждые полчаса.       Снова нажимая на изображение зелёного телефона на экране и проклиная сестру, которая не смогла даже в сообщении объяснить, что произошло, он наконец дозвонился. — Джемма, что случилось? — спросил брат, настраиваясь на самый тяжёлый исход. — Инсульт. Она в операционной, — ответила сестра подрагивающим голосом.              Гарри тяжело выдохнул, но облегчения не почувствовал. Только холод, который будто разом прошёлся по всему телу. — Боже…— брат замолчал, чувствуя, как глаза наливаются слезами.       Когда он был дома в последний раз и видел Энн? Год назад? Если она сегодня умрёт, Гарри никогда не сможет себя простить. Ему следовало чаще звонить матери и интересоваться её состоянием. — У Энн были сильные головные боли. Она должна была пойти к врачу на следующей неделе, но почему-то откладывала приём, — голос Джеммы был необычайно тихим. Возможно, за этот день она выплакала свой годовой лимит слёз. — Что это значит? — спросил младший брат. — Я не знаю, Гарри. Мы с ней давно не виделись, но должны были вместе пойти к врачу. Сегодня я планировала пообедать дома, пока не будет папы. — Где был Дэз? — спросил брат. — В Лондоне. Приехал в больницу, как только смог.       Глаза Гарри ослепил яркий белый свет от фонарей подъезжающего поезда. Грохот железнодорожных путей приближался, поэтому звонок следовало заканчивать. — Я сажусь в поезд. Как буду в Холмс-Чапеле, поеду сразу в больницу, — он закинул рюкзак на плечи, проверяя купленный билет до родного города в кармане.       Он прибыл на родину, когда на знакомых улицах уже стемнело. Гарри накинул капюшон куртки, скрываясь от промозглого дождя. Мимо проходили знакомые лица, но он отчаянно маскировался, не желая вести светские беседы и рассказывать подробности о своей новой жизни.       В его Facebook уже давно висели фотографии с Кевином или с другими молодыми людьми, поэтому каждый житель городка был в курсе, как развлекается Гарри в Лидсе и где проводит свободное время. Каждая выложенная фотография заставляла сердце отбивать частый ритм. Он знал, как на эти публикации реагировал отец и как злился на сына, который снова выбирал «не ту дорогу». Отец мог бы начать принимать Гарри таким, какой он есть, но Дэз продолжал строить призрачные дворцы, рассчитывая, что когда-нибудь младший одумается.       Кудрявый приметил силуэт сестры, которая нервно курила у лестницы, ведущей в здание госпиталя. Джемма прикасалась к сигаретам только во времена старшей школы, но последние несколько лет зареклась возвращаться к никотину, рассчитывая в скором времени начать планировать собственную семью.       Девушка поспешно отбросила сигарету, как только разглядела знакомую фигуру. Гарри обнял сестру как можно крепче, пока та вкратце объясняла, что операция закончилась, но точное состояние Энн, как и её диагноз, можно будет узнать позже, когда она проснётся. Это не было похоже на стандартную ситуацию или обычный инсульт, поэтому произошедшее пугало всё больше.       Гарри никогда не любил запах больничных коридоров или аптек. Парень настолько избегал походов к врачам, что был уверен: даже в случае сердечного приступа он будет до последнего отказываться ехать в госпиталь из-за этих химических запахов и тяжёлой атмосферы. Сестра вела брата по ярко освещённым больничным коридорам в палату матери, стараясь добраться до нужной комнаты как можно скорее.       Первым делом, попадая внутрь, он заметил не лежащую на койке маму, чьё тело змейкой обвивали трубки с жизненными показателями, а Дэза. Его упрямый и грозный взгляд за это время стал ещё более озлобленным. Он посмотрел на сына с недовольным оскалом, будто дикое животное поймало желанную и лёгкую добычу. — Не думал, что ты наградишь нас своим присутствием, — отец покинул комнату, оставляя детей наедине с матерью, и с грохотом закрыл за собой дверь.       Энн всегда была сгустком солнечной энергии, даже когда отец семейства запирал детей в доме или отчитывал жену за невкусный ужин, за «отвратительное» воспитание сына и дочери. Энн ласково глядела на детей, заверяя их, что Гарри и Джемма — настоящие подарки от Господа. Она гордилась каждой отличной оценкой или похвалой учителей, а уж когда Гарри отправился в университет, Энн рассказывала всем соседям и прихожанам церкви, каким умным и самостоятельным вырос её сын.       Теперь на лице матери не было природного яркого румянца. Она была серой, мертвенно-бледной и измученной. После продолжительной операции на её голове была крепко зафиксирована бинтовая повязка, скрывающая следы процедуры. — Почему она так долго жаловалась на головные боли, но не записывалась к врачу? — задал вопрос Гарри, подходя ближе к матери и пытаясь уловить изменения, которые могли произойти за последнее время. — Она редко выходила из дома, ты же знаешь, — объяснила Джемма, пожимая плечами.       Это не было в стиле Энн. Она, в силу своей веры, отказывалась от походов по магазинам или ужинов в хороших заведениях. Но запереть себя добровольно в доме? Быть того не может. Хотя бы церковь она должна была посещать.       Гарри заметил желтоватый островок, который тянулся вдоль скулы матери и растворялся у основания шеи. Он лёгким движением, не желая разбудить Энн, прикоснулся к её руке и нашёл ещё одно пожелтевшее пятно. Это не могло быть последствием инсульта или операции, тем более цвет был похож на заживающие синяки. — Что это, Джемма? — спросил студент, подзывая сестру и кончиками пальцев указывая на отметины.       Сестра замолчала, разглядывая жёлтые следы на теле матери. — Я не знаю, — соврала она.       Джемма мгновенно подняла взгляд на закрытую дверь, боясь, что Дэз может ворваться в помещение в любой момент. Они думали об одном и том же.       Студент обессиленно сел на свободное кресло. Это был отец и его вспышки злости. Маленький Гарри похоронил свои воспоминания глубоко в голове, стараясь забыть, как мать замазывала россыпь космических рисунков на теле тональным кремом. Из всей косметики на её тумбочке имелась только бежевая краска, идеально подходящая под оттенок кожи.       Синяки перестали появляться, когда дети начали стремительно взрослеть, а впоследствии бунтовать против системы воспитания Дэза. Отец всё чаще прятался в своей комнате или на работе, практически не проводя времени с семьёй и женой.       Гарри вытаскивал затёртые, выцветшие картинки из своего детства, вспоминая, как мама стояла перед зеркалом, собираясь в церковь, и наносила очередной слой краски на щёку. — Что это, мама? — спросил малыш, которому было сложно усидеть на одном месте.       В гостиной собрались взрослые друзья и коллеги отца, звучали громкие голоса, смех и звон посуды, поэтому Дэз наказал Гарри оставаться в комнате матери и не бегать по дому, мешая гостям. — Это грим. Он сделает твою маму ещё краше, — улыбалась Энн, выжимая из тюбика непонятную смесь и нанося её на кончик пальца.       Она мазнула краской по носу сына, от чего тот ещё громче заверещал, выбегая из комнаты и направляясь в ванную, чтобы смыть эту гадость, тем самым ещё сильнее зля отца. Стайлс будто доставал воспоминания из старой пыльной коробки, которую пришлось найти на забытом всеми чердаке.       Могла ли мать просто споткнуться или случайно удариться? Мог ли кто-то чужой схватить её за руку, оставляя космические пятна на теле? Было бесполезно считать, что во всём виноваты посторонние. Энн осталась дома один на один с человеком, который ненавидел свою жену и считал, что именно она виновата во всех грехах выросших детей. Джемма жила со своим молодым человеком, не заключая брак, а Гарри «превратился в гея», публикуя очередную фотографию, на которой он целовался с незнакомцем.       В этом не было вины матери, но Дэз считал иначе. Как бы отчаянно парень ни скрывался в барах и студенческих коридорах Лидса, его прошлое продолжало преследовать. Гарри, Джемма и Энн были теми самыми мелкими червяками, на тела которых Дэз упорно сыпал соль.       И если его дети смогли избежать мучений, то Энн было некуда деваться. Она растворялась на глазах, пока эта соль безжалостно осыпалась на её тело.

***

      Машина подъехала к главному входу отеля, протяжно сигналя. Луи прощался с журналистами, которые выстроились в ряд, получая от любимого ментора напутственные слова и объятия. Таксист вышел из автомобиля, раздражённо поглядывая на главного редактора и ожидая, когда тот закончит обнимать незнакомую компанию людей. Гарри был уверен: как только Луи займёт место в салоне, он моментально расположит к себе человека за рулём, начнёт рассказывать очередные истории и заражать незнакомца смехом. Конечно, сможет. Он всегда это делает. — Ещё увидимся, Гарольд, — прошептал главный редактор на ухо студенту, ловко обнимая его за плечи.       Студент сделал последний вдох рядом с ним, будто этого могло хватить надолго, и кивнул, стараясь навсегда запомнить чужой аромат. Всё заканчивалось слишком быстро.       Мужчина последовал к Найлу, горячо обнимая блогера и приговаривая, что они обязаны в скором времени пересечься в Лондоне.       В Лондоне.       Слово неприятно кольнуло где-то внутри, отзываясь одновременно притяжением и тревогой. Гарри перестал слушать мужчину, сделал шаг назад и всмотрелся в слабо освещённый тёмный лес. Он потёр ладонями уставшие глаза, чувствуя, как сильно тело нуждалось в здоровом сне.       Был ли у него шанс приблизиться к серьёзной и опасной журналистике? Кем был в этой игре Луи, и был ли прав Зейн? Или Гарри просто цеплялся за страхи, чтобы не признать очевидное?       Он так и не принял решение. И от этого становилось только хуже. Автомобиль скрылся в темноте ночи, оставляя за собой не только сотни вопросов, но и тянущее, неприятно сладкое ощущение пустоты, будто что-то важное только что уехало вместе с ним.

Конец первой части.