Три сердца осьминога

      Луи проснулся первым. Сознание возвращалось медленно, будто рывками. Он почувствовал тяжесть в теле после короткого сна, непривычную тишину чужого дома, в которой слышались только редкий скрип старых половиц где-то внизу и далёкий шум раннего утра за окнами. Память о вчерашнем дне накрыла не сразу: кладбище, Джемма, долгий ужин, слишком много взглядов и вопросов, и Гарри, который был рядом весь день, постепенно складывались в голове в цельную картину.       Он окончательно открыл глаза и несколько секунд просто лежал, уставившись в потолок детской комнаты. Всё вокруг было чужим, тесным и непривычным, но почему-то спокойным. Мужчина слишком давно не просыпался рядом с кем-то так, будто это естественно, и не позволял себе чувствовать что-то похожее на домашний уют там, где его, казалось, быть не должно. Луи долго и упорно строил свою жизнь так, чтобы в ней было спокойно. Он любил свой дом: чердак, где можно было поздно вечером сидеть в одиночестве после тяжёлого дня, медленно курить дурь и позволять себе тишину, и небольшой дворик, где летом можно было разжечь мангал, позвать Доминика или Лиама и несколько часов болтать о чём угодно, кроме работы. Ему нравилось, что внутри всё устроено именно так, как хотелось: мягкие диваны, много подушек, тёплый свет, комнаты, в которых хотелось задерживаться.       Луи долго шёл к тому, чтобы позволить себе такой дом, а потом ещё дольше делал его местом, куда в любой момент могла приехать вся его шумная семья, где каждому находилось место и близким людям было удобно, спокойно, сыто и хорошо.       Мужчина вырос в небольшом доме, где комнат на всех не хватало, но он всё равно оставался уютным. Просто там всегда было мало пространства и почти не оставалось уединения. Возможно, поэтому Луи выстроил свою жизнь иначе — так, чтобы у каждого было собственное место, даже если люди не оставались рядом надолго.       То же самое постепенно появилось и вокруг работы, и собственных привычек. Редакция жила по понятным ему правилам, день был расписан по часам, а хаос допускался только в контролируемых дозах. Несколько раз в неделю — спортзал, потому что он слишком часто тянулся к бутылке и любил всё вредное куда больше, чем стоило. Он пытался перейти на полезную еду, хотя, если честно, она почти всегда проигрывала бигмаку из Макдоналдса. Мужчина пытался держать себя в форме в первую очередь ради Фредди. Хотя потом всё равно мог съесть бургер, выпить пива и остаться этим вполне довольным. В этом тоже был его личный уют — маленькие слабости, которые он разрешал.       Луи нравилось, когда жизнь складывалась из понятных вещей: дом, работа, сын, друзья, привычки, поездки, планы на неделю или месяц вперёд. Именно поэтому Гарри появился в его жизни слишком быстро и неожиданно, выбиваясь из всего, к чему тот привык.       Мужчина повернул голову в сторону и посмотрел на студента. Тот спал крепко, раскинувшись поперёк матраса так, будто даже во сне занимал всё пространство вокруг себя. Подушка куда-то съехала, поэтому правая рука лежала под головой, волосы спутались, а губы были слегка приоткрыты. Во сне он казался мягче, почти беззащитным, совсем не тем упрямым и острым на язык парнем.       Главный редактор хотел подложить ему под голову подушку и уже потянулся рукой, но в последний момент остановился. Луи не знал, насколько чутко спит студент, а будить его сейчас не хотелось. Или, если быть честным, не хотелось сталкиваться с этим взглядом с самого утра — сонным, открытым, слишком доверчивым.       Луи вообще не планировал кого-то будить. Ему нужны были хотя бы полчаса тишины: побыть одному, созвониться с сестрой, навести порядок в собственной голове. События последних дней не выбили его из колеи полностью — Луи давно умел держать лицо при любых обстоятельствах, но они заметно нарушили ту привычную жизнь, которую он годами выстраивал вокруг работы, Фредди и безопасной дистанции от сильных чувств.       Теперь же он проснулся в Холмс-Чапел, в детской комнате Гарри Стайлса, после того как официально заявил его семье, что они встречаются. Даже для Луи это оказалось слишком быстрым развитием событий. И, что раздражало сильнее всего, он не жалел об этом ни секунды.       Мужчина аккуратно поднялся с пола, стараясь не издать ни звука. Подушку всё же осторожно подвинул ближе — чтобы Гарри мог нащупать её во сне. На мгновение Луи задержался, глядя на студента сверху вниз. Хотелось наклониться, коснуться губами виска, разбудить тихим голосом, ленивым прикосновением ладони к спине, увидеть, как он просыпается рядом с ним. Остаться здесь ещё хотя бы на час.       Эта мысль заставила его резко выпрямиться. Он коротко выдохнул, провёл ладонью по лицу и тряхнул головой, будто так действительно можно было быстро привести себя в порядок. Сон, как ни странно, оказался вполне сносным. Хотя Луи уже сто лет не ночевал на матрасе в чьей-то детской, предпочитая хорошие отели с плотными шторами, большими подушками и нормальными кроватями.       Он бесшумно прошёлся по комнате, машинально цепляясь взглядом за детали чужой жизни: старые книги, стопки тетрадей, какие-то безделушки на полках. Всё это казалось слишком личным, будто ему дали доступ туда, куда обычно никого не пускают. И от этого странного доверия снова стало не по себе.       Мужчина натянул брюки, накинул джинсовку и уже на пороге мельком посмотрел в зеркало. На нём всё ещё была футболка Гарри — чуть широкая в плечах и слишком длинная, отчего Луи невольно усмехнулся. Лицо выглядело уставшим, глаза — неожиданно мягкими, с тем ярким голубым оттенком, который он замечал у себя только после редких спокойных ночей. На подбородке проступила щетина. Луи провёл по ней ладонью и поморщился. — Великолепно, — пробормотал он себе под нос.       Он ещё раз оглянулся на спящего Гарри и вышел. Луи не собирался исчезать по-английски, заводить машину и сбегать в Лондон, испугавшись происходящего. Это было бы слишком трусливо и, если честно, совсем не похоже на него. Да и уезжать от Гарри ему не хотелось. Слишком многое изменилось за последние дни, и раздражало не это, а то, как быстро он перестал этому сопротивляться. Луи зашёл в ванную и быстро умылся ледяной водой, чтобы окончательно проснуться. В зеркале на него смотрел человек, который выглядел собранным и полностью контролирующим ситуацию. Он едва не рассмеялся.       Дом по-прежнему спал, и Томлинсон тихо, стараясь никого не разбудить, спустился вниз. Субботнее утро, почти восемь. Кофейня только начинала просыпаться вместе с домом. Пара сотрудников уже пришла: кто-то на кухне включал технику, кто-то расставлял стулья, звенела посуда, пахло тестом и свежемолотым кофе. Всё это было удивительно мирным. Луи поймал себя на мысли, что ему здесь нравится: тёплая, немного хаотичная семейность этого места и то, каким опасно уютным оно казалось.       Главный редактор подошёл к молодой официантке и с привычной вежливой уверенностью попросил американо — только если ей не сложно. Улыбнулся так, как умел улыбаться, когда хотел получить желаемое быстро и без лишних вопросов. Она мгновенно согласилась, а потом спросила, не хочет ли он чего-нибудь на завтрак. Например, панкейков.       Луи только усмехнулся в ответ. Флирт давно стал для него чем-то почти рефлекторным — лёгким способом сгладить разговор, расположить к себе людей и сделать мир вокруг чуть удобнее. — Ты мой официальный спаситель этим утром, дорогая.       Она тихо рассмеялась и ушла на кухню. На вид ей было лет шестнадцать, и Луи сомневался, что она его узнала. Несмотря на все профессиональные заслуги, громкие интервью и очень приличный счёт в банке, он не был человеком, которого узнают на улице каждые десять минут. Разве что преданные слушатели The Locust иногда смотрели слишком внимательно, но даже они редко подходили за фотографией.       Мужчина вышел на улицу с кружкой кофе в руках. На террасе стояли два столика и несколько стульев. Для раннего утра было ещё прохладно: ночь не до конца ушла из воздуха, а весна только начинала вступать в свои права. Но Луи это устраивало. Главный редактор сел в кресло, закинул ногу на ногу, поставил чашку на стол и прикрыл глаза, делая первый глоток кофе. Никого рядом. Только утренняя прохлада, редкие машины где-то вдали и возможность наконец спокойно подумать.       Снаружи всё выглядело как обычно: уверенный мужчина, который спокойно пьёт утренний кофе с одной ложкой сахара. Внутри же журналист пытался честно признать простую вещь — ему хотелось вернуться наверх, лечь рядом с Гарри и проснуться заново уже вместе.       Достав телефон, он набрал Лотти, у которой со вчерашнего дня оставался Фредди. Луи не нравилось снова перекладывать ребёнка на сестёр, но личную жизнь, как выяснилось, тоже нельзя было бесконечно откладывать. Вчера утром он попросил Лотти посидеть с Фредди всего несколько часов, искренне рассчитывая вернуться домой к вечеру. Фредди совсем скоро должен был улетать обратно в Лос-Анджелес, и Луи хотел провести с сыном как можно больше времени. Ночёвка в Холмс-Чапел в его планы точно не входила, но после затянувшегося ужина, усталости Гарри и общего напряжения вечера быстро стало понятно, что ехать обратно было бы идиотизмом. Да и самому Луи уезжать не хотелось. — Привет, — лениво произнёс Луи, делая затяжку. — С тебя десять фунтов, — тут же раздался сонный голос сестры. — Я теперь официальная няня Фредди. — Ты его тётя, а не няня. Что-то случилось?       Тон мгновенно стал деловым и собранным — старый рефлекс, включавшийся раньше любых эмоций. — Всё в порядке, он ещё спит. Ты чего так рано встал в субботу?       Официантка вынесла тарелку с панкейками и кленовым сиропом и поставила перед ним. Луи кивнул в знак благодарности и попросил ещё сок. — Хотелось подумать, — коротко ответил он. — Как дела в Холмс-Чапел? — спросила Лотти, явно зевая: брат поднял её раньше будильника. Мужчина скривился, глядя куда-то в серое утреннее небо. — Пока странно и непонятно, но, надеюсь, станет лучше.       Он сказал это спокойно, хотя сам понимал, насколько непривычно звучит собственная растерянность. На том конце послышалось шуршание одеяла и тяжёлый вздох человека, который окончательно смирился с тем, что уже проснулся. — Ну, если ты не налажаешь, то, конечно, — упрямо ответила Лотти.       Мужчина был старшим в семье. Потом появилась сестра. Они росли почти в одной связке — двое первых детей, на которых раньше остальных сваливались ответственность, семейные перемены и необходимость быстро взрослеть. Поэтому они знали друг друга слишком хорошо. Лотти умела по одному его тону понять то, что остальные не замечали годами. И если она слышала сомнения, значит, он действительно был выбит из привычного равновесия. Лотти была одной из немногих, кому мужчина действительно говорил правду. Не всю, конечно, но куда больше, чем остальным. Поймав себя на мысленной параллели с Гарри и Джеммой, он вдруг понял, что у них с сестрой всё строилось не столько на семейной близости, сколько на дружбе, привычке держаться друг за друга и одинаковом упрямстве.       Сестра во многом была похожа на него: такая же собранная, быстрая, умеющая держать лицо в любой ситуации, амбициозная и цепкая. Лотти давно выбрала свою дорогу и шла по ней с тем же упорством, что и Луи когда-то. Она работала визажистом, постепенно превратив это не просто в профессию, а в серьёзное дело с клиентами, связями, поездками и репутацией человека, который точно знает, что делает. Сестра умела создавать красоту, но сама при этом смотрела на жизнь удивительно трезво.       Их семья не была безоблачной, но в ней никогда не существовало того страха, который Луи теперь видел в историях Гарри. Да, они пережили страшные утраты. Сначала умерла мама, через год — сестра. Эти потери прошлись по каждому из них тяжёлой ломкой волной, но Луи не позволил себе роскошь развалиться окончательно. Он скорбел быстро, стиснув зубы, потому что понимал: теперь он старший, глава семьи, на котором держится слишком многое — деньги, советы, звонки среди ночи, помощь, чужие слёзы и кризисы.       Ему нельзя было надолго стать слабым, потому что кто-то всегда нуждался в нём. Лотти понимала это лучше многих. Она видела, как брат годами тащит на себе больше, чем показывает окружающим, и потому редко давила лишними вопросами, стараясь как можно раньше стать самостоятельной, чтобы хотя бы немного облегчить жизнь старшему брату. Он потёр переносицу, чувствуя знакомую усталость. — Ты старше него, Лот.       Томлинсон вспомнил слова кудрявого в Эдинбурге. Сейчас это уже не казалось ему по-настоящему важным, но мозг всё равно цеплялся за что-то, пытаясь найти причины, по которым всё это может оказаться плохой идеей. И возраст звучал самой удобной из них. — Я помню, — спокойно ответила она. — И ничего страшного. Я же всегда тебя поддерживала.       Луи провёл пальцем по краю чашки. С сестрой всегда было удивительно легко. Там, где другие слышали сухую фразу, она улавливала настоящую причину тревоги. — Всё вышло…быстро, — сказал он после короткой паузы. — Разве? — фыркнула она. — По-моему, всё как раз развивалось слишком медленно. Но, возможно, это и хорошо. У тебя было время подумать.       Луи откинулся на спинку кресла и скользнул взглядом по улице. Машины здесь проезжали редко, утро оставалось почти сонным, тихим. Вдоль дороги тянулись деревья, влажные после ночи кусты и аккуратные палисадники, за которыми явно ухаживали годами. Холмс-Чапел чем-то напоминал ему Донкастер — той же спокойной провинциальностью, старыми домами, людьми, которые знают соседей по именам. Но здесь всё выглядело мягче, зеленее и будто богаче.       Дома напротив казались почти идеальными издалека: светлый кирпич, большие окна, аккуратные занавески. Но стоило присмотреться внимательнее, и становились заметны непрокрашенные рамы, старая лепнина с мелкими трещинами, облупившаяся краска у подоконников. — Он хороший парень, — сказал мужчина тише, задумчиво глядя куда-то мимо улицы. — Умный. С характером. Иногда слишком упрямый. Ему нравится Фредди...       Мужчина осёкся, будто сказал больше, чем собирался. Лотти это, конечно, заметила. — То есть ты встретил адекватного человека и теперь не знаешь, что с этим делать? — Примерно так, — выдохнул мужчина не совсем с ней соглашаясь.       После истории с родителями, которую он услышал вчера, многое в поведении Гарри наконец стало понятнее. Луи теперь видел, откуда в нём эта постоянная настороженность, привычка ждать плохого и болезненная реакция на некоторые вещи. После такого любой человек меняется, учится жить с последствиями и привыкает смотреть на мир немного иначе. — В какой-то момент ещё можно было остановиться.       На том конце повисла короткая пауза. — Луи, — протянула сестра с сонным раздражением, — ты сейчас звучишь как человек, который уже по уши влип.       Она тихо рассмеялась. Последний парень Томлинсона, с которым у них что-то продержалось около месяца, однажды начал возмущаться тем, что Луи уделяет сыну слишком много времени. В следующую секунду он стал бывшим. — Слушай, — уже мягче произнесла Лотти, — если человек нормально относится к Фредди, это уже половина успеха.       Он промолчал, потому что понимал: сестра права. Гарри не просто нормально относился к Фредди. Парень спрашивал о нём с искренним интересом, запоминал мелочи, смеялся над историями и ни разу не выглядел раздражённым из-за того, что у Луи есть ребёнок и жизнь, которая не вращается вокруг романтики. Для мужчины это значило больше, чем он был готов признать вслух.       На веранду вышла Джемма с чашкой капучино в руках. Заметив его, она остановилась у входа и на пару секунд явно заколебалась, будто решая, стоит ли подходить вообще. Потом всё же направилась к столику. Луи выпрямился. — Договорим потом, Лот. Я заберу Фредди по дороге. — Буду ждать полный отчёт, — добавила сестра напоследок.       Он сбросил звонок как раз в тот момент, когда Джемма подошла ближе. Сестра кудрявого выглядела собранной, но заметно настороженной. Волосы она наскоро заколола наверх, на лице ни грамма макияжа, а чашку держала обеими руками, будто та помогала сохранять спокойствие. — Здесь свободно? — спросила она, поглядывая на соседний стул.       Томлинсон кивнул в ответ, уже мысленно готовясь к новым осторожным расспросам. Ему снова приходилось возвращаться к своей привычной собранности — выглядеть человеком, который всё вокруг держит под контролем, даже если внутри давно уже не осталось той ясности, на которую он обычно опирался.       Сначала они сидели в тишине. Луи уже устал производить впечатление, поэтому просто занялся завтраком: доедал панкейки и время от времени делал глотки сока, который принесла официантка. Он машинально улыбнулся ей, когда та забрала пустую тарелку, и тут же заметил взгляд Джеммы.       Луи мысленно выругался. Прекрасно. Ещё один пункт в списке причин, почему сестра Гарри ему не доверяет. — Слушай, я не против, что вы вместе, — начала Джемма, но, заметив прищур мужчины, тут же закатила глаза. — Ладно. Я постараюсь быть не против. Но мне хочется, чтобы ты понимал: Гарри очень хрупкий парень. Я слишком долго собирала его по кусочкам, чтобы спокойно смотреть на всё это.       Она сказала это твёрдо, с тем упрямством старшей сестры, которая искренне верила, что знает брата лучше всех и имеет право предупреждать заранее.       Луи застыл. Он действительно хотел нравиться Джемме. Хотел выглядеть перед ней тем самым надёжным, взрослым мужчиной, рядом с которым можно не тревожиться за младшего брата. Но в этой фразе было что-то настолько неправильное, что промолчать он уже не мог. Потому что, насколько он успел понять из слов самого Гарри, из случайных оговорок и осторожных рассказов о прошлом, его никто не собирал. Ни Джемма, ни Чарли, ни кто-либо ещё.       Гарри делал это сам — медленно, болезненно, без громких слов и свидетелей. Сам вытаскивал себя из прошлого, сам учился заново доверять, сам заставлял себя возвращаться сюда, сам строил из осколков человека, которым стал сейчас. Другие могли переживать за него, быть рядом, пытаться помочь, но путь обратно к себе Гарри всё равно проходил один.       Хрупкий? Это слово совсем не сочеталось с парнем, которого Луи успел узнать. С человеком, который спорил с ним без страха, умел смотреть прямо в глаза, даже когда внутри всё дрожало, возвращался в дом своего детства с таким напряжением, будто шёл на линию фронта. С человеком, который после всего пережитого сохранил чувство юмора, амбиции и способность тянуться к людям, несмотря на боль.       Нет, Гарри не был хрупким. Он был человеком, которого слишком долго били по одним и тем же местам, а он всё равно выстоял. Это были совершенно разные вещи.       Луи взял стакан с апельсиновым соком и сделал неторопливый глоток, выигрывая время на ответ и пряча раздражение за привычным спокойствием. — Мне так не кажется, — ровно сказал он. — Я как раз вижу в нём большую смелость, жизненный опыт и серьёзность, которой у многих взрослых нет и близко.       Он поставил стакан обратно на стол и чуть смягчил голос. — То, что человек ранен, ещё не делает его слабым.       Джемма слегка нахмурилась. Она явно ожидала чего-то вроде: я буду осторожен, я его не обижу, я всё понимаю. А Луи вместо этого говорил о Гарри как о взрослом человеке, пережившем слишком многое, а не о мальчике, которого нужно постоянно спасать.       И отчасти он сам пришёл к этому не сразу. Сначала Стайлс казался ему несерьёзным, слишком лёгким во флирте и будто совсем не тем человеком, которого можно воспринимать всерьёз. Но чем больше Луи его узнавал, тем отчётливее видел, насколько Гарри колючий, язвительный и привыкший нападать первым даже тогда, когда это шло ему во вред. Позже выяснилось, что он ещё и раздражающе умный — настолько, что Луи признал это далеко не сразу. А теперь Гарри стал человеком, которому можно доверить Фредди: тем, кто без лишних слов берёт на себя взрослые обязанности, спокойно справляется с трудностями и не требует за это аплодисментов.       И Луи почему-то был уверен, что всё это — только отдельные стороны Гарри, потому что в нём словно одновременно уживалось слишком много сложных, ярких и по-настоящему красивых вещей.       Сейчас мужчина всё ещё находился в процессе узнавания, будто наверстывая то, что раньше не замечал. Он видел, что под злостью Стайлса скрывается куда больше слоёв, чем казалось сначала, замечал, с каким усилием Гарри держит себя в руках, как прячет тревогу за сарказмом, как упрямо идёт вперёд даже когда ему страшно. Джемма, однако, не собиралась сдавать позиции. Она поставила чашку на стол и наклонилась чуть ближе. — Ты ведь знаешь, что он влюбился в тебя не вчера? — спросила она. — Он пересмотрел кучу твоих интервью. Честно говоря, иногда просто выносил мне мозг ими.       Луи медленно поднял брови. — Правда?       В голосе скользнуло что-то опасно довольное. От одной мысли, что Гарри когда-то сидел и часами слушал его, внутри разлилось тёплое самодовольное удовольствие — слишком соблазнительное, чтобы не использовать это позже против студента. Джемма закатила глаза ещё сильнее. — Не радуйся так быстро. Я к тому, что ситуация странная. Для меня — очень странная. Потому что сначала ты был для него человеком с экрана, потом начальником, потом внезапно…вот этим всем.       Она неопределённо махнула рукой. — И я до сих пор не понимаю, когда у вас вообще начались отношения. В Сиэтле? В Лондоне? Вчера? Сегодня? Гарри ничего не объяснял.       Луи тихо усмехнулся, глядя куда-то в сторону улицы. — Честно говоря, Джемма, — сказал он после короткой паузы, — мы сами не до конца понимаем, когда это началось.       Это прозвучало честнее любых красивых формулировок. Потому что, если уж на то пошло, Луи тоже не знал точной даты. Может, всё началось в тот момент, когда Гарри начал безбожно флиртовать с ним в Сиэтле, будто мужчина был не его ментором, а ровесником из какого-нибудь бара. Может, в тот вечер, когда студент впервые притянул его к себе в клубе за поцелуем. Может, в тот день, когда Гарри приготовил ужин Фредди и уложил его спать так естественно, будто всегда был частью их жизни.       А может, всё началось иначе — когда Луи заметил, что парень меняется, и поймал себя на том, как внимательно за этим следит. Он не до конца понимал, что именно происходит со Стайлсом и сколько в этих переменах его собственной роли, но они были слишком очевидными, чтобы их игнорировать.       Гарри стал осторожнее с собой и внимательнее к словам. Начал чаще сдерживать вспышки, которые раньше вырывались мгновенно и ярко. И каждый раз, замечая это усилие, Луи одновременно хотелось гордиться им и ненавидеть всё, что заставило Гарри научиться так держаться.       В Сиэтле студент действовал почти целиком на эмоциях — резко, остро, иногда совсем без тормозов. Луи был почти уверен, что даже их первый поцелуй в клубе случился у Гарри на чистом адреналине, как импульс, который он сам осознал уже потом. Хотя мужчина прекрасно понимал, что сам спровоцировал его на этот шаг. Тогда в парне было столько внутреннего шума, что он будто не всегда успевал за собственными чувствами. В Лондоне Гарри ещё пару раз срывался, словно буря внутри всё ещё поднималась быстрее, чем он успевал её распознать. Но перемены были налицо. Он учился держать себя под контролем даже тогда, когда внутри штормило. Учился останавливаться, выдыхать, не бросаться в крайности, не позволять боли руководить каждым движением. Иногда получалось неловко, иногда с заметным усилием, иногда почти через силу — но он всё равно старался. И Луи замечал каждую такую попытку. Даже то, что в Эдинбурге Гарри не набросился на него с кулаками и обвинениями, а пришёл с чистым, почти обезоруживающим признанием, что скучает по нему, тронуло сильнее любых громких слов. Для другого человека это могло бы показаться мелочью. Для Луи — нет. Он видел, сколько мужества в такой честности для человека вроде Гарри.       Потому что за внешней лёгкостью, колкостью и привычной иронией всегда скрывалась тяжёлая работа над собой — та, которую редко кто замечал и ещё реже ценил. И Луи хотел стать человеком, который это видит. Тем, рядом с кем Гарри не придётся постоянно сражаться с самим собой.       Он заплатил за завтрак, хотя Джемма уверяла, что это лишнее. Луи всё равно настоял — скорее по привычке, чем из вежливости. Когда Гарри наконец проснулся и наспех позавтракал, они попрощались с Джеммой и Стивеном и тронулись обратно в Лондон.       Дорога обратно получилась удивительно тихой. Утреннее солнце медленно заливало трассу мягким светом, скользило по лобовому стеклу и временами вспыхивало на приборной панели. Из приоткрытого окна тянуло прохладным весенним воздухом и запахом мокрого асфальта после ночной сырости. Радио играло совсем негромко — что-то спокойное, почти теряющееся под ровным шумом дороги.       Гарри заметно не выспался. И, учитывая, что, как успел выяснить Луи, студент любил поспать подольше, тех нескольких часов сна ему явно не хватило. Сначала он ещё пытался поддерживать разговор, комментировал что-то про дурацкие дорожные знаки и лениво спорил с навигатором, но постепенно затих. То смотрел в окно, подперев щёку ладонью, то ненадолго закрывал глаза, убаюканный дорогой. Иногда Луи замечал, как Гарри почти засыпает, а потом резко просыпается на очередном повороте и сонно поправляет волосы. В какой-то момент студент и вовсе съехал ниже по сиденью, натянул рукава худи на ладони и устроился боком к окну. Солнце падало ему на лицо короткими полосами сквозь деревья вдоль трассы, подсвечивая ресницы и растрёпанные кудри.       По дороге Томлинсон объяснил, что ему нужно забрать Фредди, поэтому сначала он отвезёт Гарри домой, а потом поедет заниматься семьёй. — Прости, — тихо извинился стажёр почти сразу, будто почувствовал себя виноватым за то, что из-за него планы мужчины сдвинулись. — Я не думал, что всё так затянется.       Луи коротко взглянул на него и покачал головой. — Не переживай. Мои сёстры постоянно забирают его с ночёвкой и балуют сильнее, чем положено. Для Фредди это вообще праздник.       Он сказал это легко, но потом чуть мягче добавил: — И ты не проблема, которую нужно вписывать в расписание.       Гарри отвёл взгляд к окну, пряча слишком тёплую улыбку. Когда они остановились у его дома, в машине на секунду повисла тихая, почти неловкая пауза, будто ни одному из них не хотелось заканчивать это утро. Луи заглушил двигатель, повернулся к студенту и, наклонившись ближе, коротко поцеловал его — так, будто это было чем-то совершенно естественным. — Напишу позже, — тихо пообещал он.       Луи уехал, а Гарри поднялся в квартиру с лёгкой грустью и каким-то почти пугающим счастьем, которое ещё не умел держать в руках.       Он искренне рассчитывал, что Найл и Чарли ещё спят или уже ушли куда-нибудь завтракать, так что ему не придётся ничего объяснять, секретничать и тем более сталкиваться с Шарлоттой, которая после истории в квартире Доминика явно побаивалась Томлинсона.       Аккуратно открыв входную дверь, Гарри сразу понял, что план провалился. Найл сидел за кухонной стойкой в пижамных штанах и растянутой футболке, с кружкой кофе в одной руке и ноутбуком перед собой. Одной ногой он лениво покачивал табурет, листая что-то на экране с видом человека, который с утра никуда не спешит и вполне доволен жизнью. Как только дверь щёлкнула, Хоран поднял голову. — А вот и мой пропавший друг. Привет, Гарри. Тебя не учили отвечать на звонки или хотя бы на сообщения? — спросил он, подтрунивая, но с заметной улыбкой.       Студент закатил глаза и бросил ключи в вазочку у входа. — Прости, мне было не до этого, — ответил он, чувствуя неожиданное тепло от того, что друг действительно переживал. Потом чуть тише добавил: — А Чарли ещё спит?       Блогер посмотрел на него с искренним сочувствием. — Друг, ты безнадёжно отстал от новостей. Она уехала вчера вечером в Лидс.       Он сделал театральную паузу, явно наслаждаясь моментом. — После пары недвусмысленных фраз Луи в моей квартире она решила срочно эвакуироваться. Ей было так не по себе, что я почти предложил лично вызвать такси до вокзала. Видел бы ты её лицо. — Ну и отлично. Ей, честно говоря, давно стоило отдохнуть от нас, — невольно усмехнулся Гарри.       Блогер поднялся, достал кофейник и налил напиток в ещё одну кружку, а затем молча поставил её перед Гарри. Тот благодарно кивнул, подошёл к стойке и забрался на соседний высокий стул. — Я всё ещё на тебя обижен, — заявил Найл. — Луи названивал мне вчера с утра и спрашивал, почему ты не берёшь трубку. А ты меня вообще ни к чему не подготовил. Хоть бы инструкцию оставил: что можно говорить, а что нельзя.       Гарри улыбался уже совершенно неприлично и никак не мог это скрыть. Найла это откровенно веселило. — Я пытался объяснить ему, что ты вроде как взял выходной, — продолжил блогер. — Но он просто сбросил звонок и через двадцать минут стоял здесь. Чарли выглядела так, будто увидела призрака. — Он сказал, вы его долго промучили, — засмеялся Гарри. — А что нам оставалось? — возмутился Найл. — Ты после Эдинбурга вернулся такой, будто тебя там по голове приложили. Вдруг вы поругались, а ты просто драматично молчал и решил ничего не рассказывать. И тут приезжает твой начальник выяснять отношения. Мы работали с тем, что имели, и пытались прикрыть твою задницу.       Гарри опустил взгляд в кружку, всё ещё улыбаясь. Найл прищурился и подался чуть ближе. — Так. Теперь моя очередь получать информацию. У вас всё вообще налаживается или мне продолжать переживать? Где ты ночевал?       Стайлс смотрел в чашку, всё ещё едва заметно улыбаясь. Он понимал, что перед Найлом нет смысла что-то скрывать. После вчерашнего появления Луи, который почти вытащил его из постели, друг и без того понял, что между ними явно что-то сдвинулось. Проблема была в другом: слова «мы встречаемся» всё ещё звучали непривычно и странно ложились на язык. — Вчера он приехал за мной, — начал Гарри. — Я должен был ехать домой, в Холмс-Чапел, по семейным делам.       Найл кивнул, давая продолжать. — Он просто сказал, что отвезёт меня. Потом остался, — Гарри ненадолго замолчал, будто сам всё ещё пытался это уложить в голове. — Я познакомил его с Джеммой. Он ночевал у меня дома...И я сам не понимаю, как всё так быстро изменилось.       Найл некоторое время молча смотрел на него поверх кружки. Потом медленно поставил её на стол. — Ты выглядишь счастливым, — сказал он. — Уставший, помятый, явно недоспавший, но счастливый. Я тебя таким никогда не видел.       Парень отвёл взгляд, пытаясь спрятать улыбку. — Это так заметно? — Гарри, у тебя лицо человека, которому наконец стало хорошо, — сухо ответил Найл. — Тут уже поздно что-то скрывать.       Студент коротко усмехнулся и сделал глоток кофе. — В офисе пока придётся, — сказал он. — Стажировка скоро закончится, и я уйду из The Locust.       Найл не ответил сразу. Только чуть сжал губы и коротко кивнул, будто всё ещё не до конца понимал, насколько ему нравится эта идея. С одной стороны, это действительно снимало часть проблем. С другой — он слишком хорошо видел, как Гарри оживает благодаря работе, чтобы спокойно воспринимать мысль об уходе. Но спорить сейчас не стал.       Парень допил кофе, потянулся и почувствовал, насколько сильно всё-таки не выспался. Подремать в машине толком не получилось: шея затекла, спина неприятно ныла после нескольких часов дороги, а тело всё ещё помнило старый матрас на полу. Сейчас ему хотелось только нормальной кровати, тишины и ещё хотя бы нескольких часов сна. Он уже мысленно прикидывал, сможет ли уснуть после чашки кофе, и собирался просто вернуться в комнату, даже не принимая душ, когда Найл внезапно окликнул его: — Гарри, кстати, я совсем забыл, зачем вообще тебе написывал! — спохватился Хоран, неожиданно переходя из дружеского тона в деловой.       Стажёр заинтересованно поднял голову. — В Камдене открывается бар, и я буду снимать для них репортаж и рекламу в соцсетях, но владелец хочет живую музыку на вечер. Ты же поёшь?       Гарри на секунду замер, сужая глаза и пытаясь понять, к чему тот ведёт. Сонливость будто сразу немного отступила. — Пою. Но, честно говоря, с тех пор как я приехал в Лондон, возможностей особо не было. Да и мои ребята остались в Лидсе, — объяснил он, пожав плечами.       Найл на секунду замялся, машинально почесав шею, будто пытался на ходу правильно сформулировать мысль и не звучать слишком воодушевлённо раньше времени. — Короче, владелец бара ищет группу на вечер. Бюджет у него есть, просто тратить его на профессиональных музыкантов он не хочет, поэтому ищет тех, кто согласится выступить ради аудитории, видео и шанса засветиться. — Мы всегда выступали бесплатно, — Гарри хмыкнул, а потом сделал паузу, понимая, что немного лукавит с ответом. — Ну ладно, иногда нам платили пивом.       Найл фыркнул и покачал головой. — Владелец готов выделить деньги твоим ребятам на дорогу и какую-нибудь дешёвую гостиницу, но за сам концерт платить не будет. Честно говоря, даже по моим меркам этот мужик пытается сторговаться вообще на всём подряд.       Усталость всё ещё тянула тело вниз, но внутри уже медленно начинало просыпаться что-то давно забытое и по-прежнему любимое. — Нам нужны будут репетиции, — медленно сказал он. — И, если честно, я не уверен, что ребята сорвутся сюда так быстро.       Но даже произнося это, он чувствовал, как внутри поднимается возбуждение. Несмотря на все последние месяцы, бесконечный стресс и ощущение, будто его жизнь одновременно разваливается и собирается заново, музыка всё ещё оставалась тем местом, где Гарри понимал себя лучше всего.       На сцене всё всегда становилось проще. Шум в голове затихал, тело переставало быть тяжёлым, а мысли — путаться. Оставались только свет, собственный голос и то странное чувство свободы, ради которого он когда-то вообще начал петь.       Он не знал, какая публика будет в этом баре. В Лидсе они обычно играли для студентов и случайных компаний, пришедших выпить — шумных, не всегда внимательных, но живых. Иногда люди разговаривали громче музыки, иногда почти не слушали вовсе, но Гарри всё равно любил эти вечера: тесные сцены, дешёвый свет, жаркий воздух, гул голосов перед выходом и тот момент, когда первые аккорды наконец разрезают шум. — Я скину ваши видео начальству, — предложил Найл. — Но мне нужно понимать: шанс есть или нет?       Внутри вместе с тревогой медленно разливалось сладкое, почти пьянящее предвкушение. И, если честно, он уже почти заранее знал свой ответ.

***

      Стажёр приехал на работу в самом лучшем расположении духа. Ему казалось, что даже утренний воздух сегодня легче, а город за окном и бесконечные машины — терпимее. Причина была до смешного простой и одновременно слишком большой: он жаждал увидеть Луи.       После пятницы и субботнего утра они не виделись всего сутки, но Гарри с неожиданным раздражением понял, что ему этого уже слишком мало. Он слишком быстро привык к мысли, что каждый день может проходить рядом с Луи. Хотелось видеть мужчину постоянно: касаться его между делом, целовать, когда выпадала хотя бы минута, просто знать, что Луи где-то рядом. Вместо этого пришлось довольствоваться сообщениями. Гарри несколько раз писал ему, спрашивая, как дела у Фредди, как прошёл день, вернулся ли тот домой без капризов. Луи отвечал не сразу, но всегда отвечал. Иногда сухо, иногда с неожиданно тёплой шуткой, от которой стажёр потом ещё долго улыбался экрану телефона как идиот.       Блогер наблюдал за этим с откровенным удовольствием. Каждый раз, когда телефон Гарри вибрировал, тот почти моментально тянулся к нему, а Хоран комментировал происходящее с видом человека, который наконец получил качественное развлечение.       Сегодня, однако, студент понимал, что стоит вести себя благоразумно. Они с Луи отдельно не обсуждали, как именно должны держаться на работе, но всё и так было очевидно. Никаких лишних разговоров, улыбок дольше положенного, ненужных задержек рядом с кабинетом Томлинсона или слишком частых попыток остаться наедине. Исключением могла быть разве что кофейная зона, где они и раньше иногда пересекались, делая чай и задерживаясь дольше необходимого.       И всё же ему хватило бы малого. Просто увидеть, как Луи придёт после спортзала — слегка растрёпанный, с сумкой через плечо. Как привычным движением откроет холодильник, достанет энергетик, коротко поздоровается со всеми и скроется в кабинете с тем серьёзным лицом, будто от него действительно зависит вся новостная повестка страны. Жизнь Гарри переменилась буквально за выходные, пока редакция продолжала существовать в своём привычном ритме. Те же мониторы, те же дедлайны, кружки с недопитым кофе на столах, шум клавиатур и разговоров. Мир вокруг вообще не заметил, что внутри него всё перевернулось.       Стайлс зашёл в офис почти вприпрыжку, быстро двигаясь по коридору. Он знал, что Луи ещё не было, но надежда увидеть его сегодня раньше обычного всё равно никуда не исчезала. По пути Гарри уже здоровался со всеми подряд, кивая направо и налево, пока раскладывал ноутбук и доставал зарядку. — Как дела, дорогой? Я соскучилась, — улыбнулась Кэт, легко приобнимая стажёра.       Она была одной из немногих, с кем Гарри действительно хотел бы общаться и после стажировки. Журналистка относилась к нему тепло, не раз прикрывала от нападок Тома или Кары и опекала с почти старшей сестринской внимательностью. При этом язык у неё был острый: если Гарри где-то халтурил, выбирал слабую формулировку или писал неясно, Кэт говорила об этом прямо и без сантиментов.       Стажёр мягко обнял её в ответ и отпустил. Сегодня на ней была жёлтая фланелевая рубашка поверх белой майки, а длинные кудри привычно рассыпались по плечам, каждый раз напоминая Гарри, что в офисе у него есть союзник по волосам. — Я тоже соскучился, — ответил он. — Ты пропустил отличную взбучку Тома в пятницу. Он выпустил новость с неправильным источником, — понизив голос, сообщила Кэт, опираясь руками о его стол, когда Гарри уже сел. — Думаю, это не последняя взбучка, уготованная Тому. — Насколько я знаю, через несколько дней у него заканчивается стажировка, и Лиам не собирается приглашать его в The Locust, — прошипела Кэт, подтаскивая соседний стул ближе. — И неудивительно. Том — болван. Даже если Кара захочет его оставить, ничего не выйдет. Он слишком много лажал и ничем выдающимся себя не показал.       Гарри прекрасно понимал, к чему она клонит. Через минуту разговор неизбежно перейдёт к тому, что его собственная стажировка тоже скоро закончится. Только, в отличие от Тома, результаты Стайлса за эти месяцы были слишком заметными, чтобы их игнорировать. — Я думаю, Лиам и Луи позовут тебя остаться с нами, — сказала Кэт, убирая невидимую соринку с его плеча.       Сегодня стажёр действительно постарался с одеждой больше обычного. На нём была тёмная рубашка из лёгкой ткани, расстёгнутая ровно настолько, чтобы у ключиц угадывались татуировки, но при этом всё ещё выглядеть прилично для офиса. Рукава были закатаны до предплечий, а на пальцах поблёскивали кольца, на которые он всё чаще ловил взгляд Луи. Сам Томлинсон предпочитал аксессуары куда проще: электронные часы, тонкий кожаный браслет, несколько потёртых серебряных колец. Гарри же всегда тянуло к более заметным вещам — подвескам, массивным кольцам, деталям с характером. Правда, спустя пару часов работы украшения обычно начинали мешать печатать, и он снимал их, складывая рядом с ноутбуком до конца дня. — Посмотрим, — качнул головой Гарри, поправляя рукава и надеясь, что сегодня выглядит безупречно. Кэт прищурилась. — Ты не планируешь оставаться с нами? — Просто не хочу решать раньше времени. Мне в любом случае нужно будет получить диплом и поехать в Лидс, — ответил стажёр, стараясь уйти от прямого ответа. — Ты хочешь остаться в Лидсе? — её глаза заметно расширились.       Гарри качнул головой. Он уже собирался что-то объяснить, как к его столу подошёл Лиам. Кэт машинально поднялась, вернула стул на место и, бросив на студента быстрый многозначительный взгляд, ушла к своему рабочему месту. — Гарри! Как поездка? — спросил Лиам, мягко улыбаясь. — Всё хорошо, спасибо, что отпустили, — учтиво ответил студент, разблокировав монитор ноутбука.       Ему пришлось совершить усилие, чтобы голос звучал обычно: не слишком бодро, но и не подозрительно счастливо. — Луи объяснил, что у тебя были свои дела, — махнул рукой Пейн и подошёл ближе к столу стажёра. Потом чуть понизил голос: — Слушай…я подумал, что вы поехали к тебе в родной город вместе.       Гарри замер. Лицо Лиама стало внимательным, почти изучающим, будто тот пытался поймать в его реакции лишнюю паузу, неловкость или неосторожный взгляд. На мгновение в груди неприятно кольнуло. Стажёр не знал, что правильнее: сказать правду, соврать или изобразить искреннее удивление самим предположением. Но он всегда умел быстро собираться в нужный образ и лгать так, как многие не умеют. Спасибо детству и родителям, рядом с которыми это мастерство пришлось оттачивать слишком рано.       И потом, если кто-то в редакции и должен был раскрывать правду, то точно не он. Это право принадлежало Луи. Именно он должен был сам решить, когда и как поговорить с Лиамом, не втягивая его в чужую историю раньше времени и не превращая разговор в попытку оправдаться за уже принятые решения. Поэтому Стайлс только удивлённо вскинул брови и покачал головой. — Это было бы странно? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Зачем ему ехать со мной домой?       Глаза Лиама подозрительно сузились, будто он не нашёл в лице студента ни секунды вранья, но всё ещё не был готов окончательно отказаться от своей версии. — Хорошо, — протянул он слишком спокойно, с подозрительной улыбкой, которая Гарри совершенно не понравилась.       После этого Лиам медленно развернулся и направился к своему кабинету, явно не отпустив ситуацию до конца. Стажёр краем глаза заметил, что Кэт украдкой наблюдала за ними поверх монитора, пытаясь понять, что за странный допрос развернулся посреди рабочего утра.       Гарри только выдохнул, когда за Лиамом закрылась дверь, и заставил себя переключиться обратно на работу. Сегодня у него была своя задача — предложить помощь Эду и Джейд, которые искали информацию по Консервативной партии для нового эпизода подкаста. Ещё неделю назад он бы нашёл повод остаться в стороне: сослался бы на занятость, отсутствие опыта или то, что это вообще не его тема. Но сейчас всё ощущалось иначе.              Решение он принял ещё по дороге обратно из Холмс-Чапел. Гарри тогда пытался дремать на пассажирском сиденье, то проваливаясь в сон, то снова открывая глаза под негромкий шум дороги и редкие переключения передач. На этой неделе Томлинсон должен был записывать подкаст с представителем партии, и Гарри неожиданно для самого себя понял, что хочет работать над этим интервью всерьёз, не отступая при первой возможности.       Впрочем, решимость не избавила его от сомнений. Накануне ночью он долго ворочался без сна, размышляя, стоит ли вообще снова втягиваться во всё это. Иногда ему казалось, что он сам собирается вскрывать старые раны той же синей ручкой, которой обычно делал пометки в блокноте. Ему было страшно снова оказаться рядом с тем, от чего совсем недавно хотелось бежать. Но вместе со страхом жило и другое чувство — упрямое желание всё-таки не отступать.       Гарри думал, что это может стать его личной победой. Интервью Роберта Скотта, которое стажёр устроил, добираясь до политика через сына, теперь казалось ему чем-то слишком демонстративным. Тогда в этом было желание блеснуть, впечатлить, показать редакции и Луи, насколько он умный, полезный и находчивый.       Сейчас мотив был совсем другим. Ему больше не хотелось никому ничего доказывать — ни редакции, ни коллегам, ни главному редактору. Он просто хотел сделать что-то действительно нужное, даже если этого никто не заметит. — Спасибо, что помогаешь, — благодарил Эд и открыл на рабочем диске папку со всеми материалами, которые они уже успели собрать для подкаста. — Если найдёшь что-то ещё — кидай сразу нам.       Студент кивнул так спокойно, будто речь шла о самой обычной работе. Хотя внутри всё ещё жило лёгкое напряжение: он прекрасно понимал, к какой теме возвращается и зачем делает это именно сейчас.       В редакции постепенно нарастал привычный рабочий шум — звон кружек, голоса, щелчки клавиатур, шаги в коридоре. Офис почти окончательно проснулся, не хватало только одного человека, и студент всё чаще ловил себя на растущем беспокойстве. Он ждал, когда главный редактор наконец появится в этих стенах.       На экране одна за другой открывались папки: «Пресса», «Выступления», «Архив», «Парламент». Гарри быстро переключался между файлами, просматривая таблицы с голосованиями и старые интервью. Пальцы двигались по клавиатуре уверенно, почти механически.       Последний план, который отправил Эд, выглядел так: 1. Основные политические позиции и курс партии 2. Противоречия последних лет 3. Несостыковки в публичных заявлениях 4. Риторика о «традиционных ценностях», миграции и национальной идентичности 5. Обвинения в гомофобии, расизме и двойных стандартах       Чем дольше Стайлс работал, тем быстрее втягивался в процесс. Общая папка на диске постепенно заполнялась новыми материалами: старыми интервью, свежими статьями, записями выступлений, газетными вырезками и подборками громких цитат.       Общественная реакция, как обычно, делилась почти пополам. Для одних политик был человеком, который «называет вещи своими именами» и обещает вернуть стране порядок. Для других — тем, кто годами строил популярность на страхе, раздражении и разделении людей. Особенно часто критиковали его риторику в адрес мигрантов и национальных меньшинств.       Гарри методично раскладывал всё по папкам, помечал даты, сверял формулировки и отмечал противоречия. В наушниках тихо играла музыка, а пальцы быстро двигались по клавиатуре, иногда машинально отбивая ритм по краю стола.       В голове то и дело всплывал вчерашний звонок ребятам из Лидса. После недолгих споров, пары шуток и очень настойчивых просьб перевести деньги за дорогу заранее они всё-таки согласились приехать в Лондон ради выступления. И теперь это ожидание приятно грело изнутри, напоминая Гарри, как сильно ему не хватало сцены и привычного волнения перед выходом.       Стажёр настолько отвлёкся на эти мысли, что не сразу заметил, как открылась дверь офиса. Когда взгляд всё же поднялся, в помещение уже заходил Луи — со спортивной сумкой через плечо, в тёмных авиаторах и с той расслабленной походкой человека, который умеет чувствовать себя на своём месте где угодно.       Гарри вспыхнул изнутри мгновенно. Настолько резко, что самому стало неловко за собственную реакцию. Будто кто-то одним движением включил внутри него весь свет сразу. Он тут же напомнил себе: никто не должен знать. Никаких глупых улыбок, никаких слишком долгих взглядов, никакой радости на лице человека, который слишком сильно ждал чужого появления. Главный редактор привычно поздоровался с редакцией на ходу, бросил сумку возле кабинета и направился мимо общего зала. Когда он проходил рядом с Гарри, то даже не повернул головы полностью — только едва заметно подмигнул одним глазом. Настолько быстро, что любой другой человек мог бы этого и не заметить.       Но стажёр заметил. И, к собственному ужасу, тут же заулыбался экрану ноутбука как полный идиот.       Это радостное выражение лица мгновенно уловила Кэт. Она подняла голову от монитора, прищурилась и посмотрела на друга с тем выражением лица, с каким кошки обычно смотрят на мышь, которая сама выбежала на середину комнаты. — Что? — одними губами спросил он, стараясь выглядеть максимально невинно.       Кэт ничего не ответила, только сузила глаза ещё сильнее. Студент поспешно покачал головой и уткнулся обратно в работу. Вот только сосредоточиться после этого стало почти невозможно. Несколько минут он смотрел в один и тот же абзац, перечитывая строчку снова и снова. Мысли упрямо возвращались к этому короткому подмигиванию, к походке мужчины, к тому, что теперь тот сидит за стеклом всего в нескольких метрах от него.       Гарри резко снял наушники, поднялся из-за стола и, стараясь выглядеть непринуждённо, направился к выходу на террасу. Ему срочно нужен был воздух, сигарета и хотя бы пять минут, чтобы снова начать вести себя как взрослый человек.

***

      Следующие пару часов Луи почти не сидел в кабинете: то уходил за кофе, то коротко переговаривался с Лиамом у принтера, то зачем-то задерживался возле монтажного кабинета или новостной ленты Кары. И когда главный редактор наконец подошёл к нему, студент подумал, что мужчине, возможно, было не легче выдерживать эту дистанцию. Может, именно поэтому он весь день бесцельно слонялся по редакции, редко задерживаясь на одном месте надолго.       Он не сразу заговорил. Сначала просто остановился рядом, скользнув взглядом по экрану ноутбука, открытым вкладкам и вырезкам из интервью. И чем дольше он смотрел, тем заметнее становилась настороженность в его лице.       Он словно хотел убедиться, что действительно видит именно это: стажёр сосредоточенно печатает, смотрит интервью политика, делает пометки и не захлопывает ноутбук, работая над партией Консерваторов. Во взгляде Луи мелькнуло что-то похожее на опасение. — Ты уверен? — тихо спросил мужчина, поглядывая на работу стажёра.       Голос звучал буднично, но Гарри уже слишком хорошо различал оттенки. Под внешней ровностью скрывалось беспокойство. Студент поднял глаза всего на секунду. Луи стоял слишком близко, с кружкой фруктового чая в руке. От него пахло одеколоном и гелем для душа. — Да. Всё отлично, — улыбнулся Стайлс. — Я решил помочь.       Эд, сидевший напротив, даже не оторвался от компьютера. — Он суперски справляется, — сказал журналист. — Уже нашёл пару вещей, которые мы пропустили.       Луи коротко кивнул, но взгляд всё равно упрямо возвращался к Гарри. На секунду уголок его губ дрогнул, будто он едва сдержал довольную улыбку. Затем студент открыл новую вкладку на YouTube и жестом подозвал главного редактора ближе, явно решив немедленно переключить его внимание с себя на работу. Мужчина наклонился к экрану, и его рука будто случайно скользнула по спине парня. — Смотри, — тихо сказал он.       На экране шёл старый телеэфир, снятый больше десяти лет назад, с зернистой картинкой, душной студией и устаревшими титрами. Политик Консервативной партии сидел напротив ведущего и с безупречной уверенностью говорил: — …некоторые культуры хуже вписываются в британский образ жизни. Мы слишком долго делали вид, будто различий не существует.       Гарри поставил видео на паузу. — Тогда это подавали как «смелую правду», — объяснил стажёр. — Сейчас он уже не прячется за такими формулировками.       Студент быстро открыл вторую вкладку: свежий митинг, снятый всего несколько недель назад. Та же уверенность, только тон жёстче, голос громче, а зал аплодирует уже почти жадно. —…если мы не вернём себе страну сейчас, через десять лет не узнаем собственные улицы. Хватит ставить интересы приезжих выше интересов британских семей!       Эд тихо присвистнул. — Господи. — Это ещё мягкий кусок, — объяснил стажёр, прокручивая ниже. — Дальше он говорит про «кварталы, где чужие флаги важнее нашего».       Луи смотрел то на экран, то на Гарри. Чем дольше тот говорил, тем внимательнее становился его взгляд. Настороженность постепенно сменялась тихим профессиональным интересом и чем-то ещё, почти похожим на восхищение. — На прошлых выборах у него был лучший личный результат в округе за двенадцать лет, — продолжил Гарри, открывая таблицу с результатами выборов. — Самая высокая явка, рекордный перевес. По последним опросам он всё ещё в тройке самых популярных фигур партии.       Стайлс развернул экран так, чтобы документ видел и Эд. Журналист нахмурился, пододвигаясь ближе. В его лице мелькнуло раздражённое недоверие, будто цифры на экране были личным оскорблением. — Но это перестало работать. Проблема в том, что его аудитория почти не растёт. Ему нужны голоса либералов и тех, кто может хотя бы задуматься о его партии и в итоге поддержать её.       В кабинете повисла короткая тишина. Студент щёлкал по вкладкам быстро и точно, будто давно знал, где искать нужную информацию. Луи молча наблюдал за тем, как парень сосредоточенно хмурится, как без колебаний выстраивает аргументы и как уверенно стал звучать его голос, когда речь заходила о работе. — Если он выдержит разговор в либеральном медиа, будет выглядеть спокойным, уверенным и открытым к диалогу, — добавил Луи, сразу схватывая, о чём говорит стажёр.       Гарри пожал плечами и пролистал документ ниже — файл, который Эд и Джейд собирали несколько дней. Теперь между этими папками и таблицами появлялись и его собственные пометки. — Но надо поднажать, — добавил мужчина уже обычным тоном. — Теперь мы понимаем, чего он добивается.       На этих словах Луи внимательно всмотрелся в его лицо, будто всё ещё ждал усталости, раздражения или хотя бы намёка на то, что Гарри не выдержит. Но тот только коротко кивнул и снова повернулся к экрану. На паузе застыло лицо политика — спокойное, уверенное, привыкшее побеждать. Гарри открыл новую вкладку и начал копать глубже.       Следующие часы прошли в привычном рабочем ритме. Стажёр в основном скидывал Эду всё, что находил: спорные интервью, старые цитаты и сомнительные голосования, которые могли пригодиться.       Эд отвечал коротко, иногда добавляя новые направления поиска, иногда просто отправляя сухое «годится». Чем глубже Гарри погружался, тем сильнее включался знакомый азарт. Это уже был не просто сбор информации, а попытка выстроить разговор так, чтобы от него нельзя было легко уйти.       Иногда он ловил себя на том, что мысленно формулирует реплики почти голосом Луи — где тот перебьёт, где прищурится, где холодно попросит ответить по существу. Гарри открыл следующий файл и почти сразу наткнулся на ещё одно старое интервью. На этот раз — радиостудия, плохой звук, раздражённый голос ведущего и уверенный, чуть насмешливый тон политика. —…общество слишком долго поощряло подобный образ жизни, будто это норма, — говорил политик. — А потом удивляются, почему традиционная семья теряет значение.       Гарри резко остановил запись. Несколько секунд он просто смотрел в экран, чувствуя, как внутри поднимается знакомое тяжёлое раздражение. Терпение у него тоже было не бесконечным. Он молча скопировал ссылку, вставил её в чат с Эдом и написал: «Разбери это сам. Блок по гомофобной риторике. Таймкод 04:12». Журналист почти сразу поднял голову с другого конца стола. — Нашёл что-то мерзкое? — Очередное, — сухо ответил Гарри.       Дальше Эд уже работал сам: дописывал возможные вопросы, перестраивал порядок тем, продумывал, где лучше давить фактами, а где дать собеседнику самому запутаться в собственных словах. Стайлс сидел за своим столом, проверяя все нашедшие тайм-коды, когда рядом появилась знакомая тень.       Луи, как ни в чём не бывало, опёрся бедром о край стола и быстро скользнул взглядом по экрану. А потом посмотрел на самого Гарри — слишком внимательно и с той едва заметной искрой в глазах, от которой у студента сразу возникло опасное ощущение, будто Томлинсон снова задумал что-то исключительно для его нервов. — Пообедаем?       Раньше на такое Гарри реагировал легко: кивал, хватал рюкзак или кошелёк и шёл следом, будто это был самый обычный рабочий ритуал, но сегодня всё ощущалось иначе. От простого «Пообедаем?» внутри вдруг что-то резко ухнуло. Будто весь офис сейчас одновременно поднимет головы и поймёт: они вместе. Он машинально огляделся. Эд спорил с кем-то по телефону, Джейд собиралась на обед вместе с Ритой, а Кэт ела йогурт, не отрываясь от ноутбука. Всем было абсолютно плевать. — Никто на нас не смотрит, — тихо произнёс мужчина с едва заметной усмешкой.       Гарри поднял на него глаза. — Я и не говорил, что смотрят. — Ты буквально только что проверил весь этаж.       Стайлс промолчал, схватил кошелёк и поднялся. — Пойдём уже.       Луи оттолкнулся от стола и пошёл рядом с ним слишком спокойно для человека, который ещё секунду назад будто читал его мысли. Они дошли до небольшого кафе, куда обычно заходили вдвоём или вместе с Фредди. Всё было привычным до мелочей: тот же шум посуды, запах кофе и супа, те же люди за соседними столиками, но именно это сбивало Гарри сильнее всего. Ещё неделю назад это выглядело почти безобидно: обеды начальника и стажёра, иногда в компании с Фредди. А теперь сидели здесь как пара, пусть и такая, о которой пока никто не должен знать.       Мужчина, как обычно, поздоровался с официанткой, обслуживавшей их почти каждый раз, когда они приходили сюда на обед. Та сразу спросила, как дела у Фредди. Она никогда не задавала лишних вопросов о том, кем Гарри приходится Луи. Во-первых, прекрасно знала, откуда они приходят: сотрудники The Locust постоянно заходили сюда из бизнес-центра по соседству. Во-вторых, обладала тем редким профессионализмом, при котором человек замечает всё, но никак этого не показывает.       Им почти сразу достался столик у окна — тот самый, к которому официантка без лишних слов повела их, едва увидев у входа. Это давно было место Луи. Однажды он совершенно серьёзно объяснил Гарри, что в любом заведении нужно иметь свой стол: здесь лучший свет, красивый вид на улицу и никто не сидит достаточно близко, чтобы подслушивать разговоры. Тогда парень только закатил глаза, но с тех пор они каждый раз оказывались именно здесь. Он сел напротив, стараясь выглядеть расслабленно, хотя внутри всё ещё неприятно подрагивало от нервов.       Казалось, любой человек в зале сейчас поднимет голову, посмотрит на них — и мгновенно всё поймёт. Гарри машинально скользнул взглядом по сторонам, проверяя чужие лица. Никому до них не было никакого дела. — Ты слишком нервничаешь, — заметил главный редактор, открывая меню, которое давно знал наизусть. — Я не нервничаю. — Тогда перестань мять салфетку.       Гарри опустил взгляд. Салфетка в его руках действительно уже превратилась в неровный смятый комок. Он даже не заметил, в какой момент начал её крутить.       Луи поднял глаза и улыбнулся той самой хитрой, почти мальчишеской улыбкой, которая всегда обезоруживала сильнее любой прямой наглости. А затем, пока никто не видел, легко коснулся носком ботинка его ноги под столом.       От этого короткого движения у Гарри моментально сбилось дыхание. Он дёрнулся так резко, что едва не задел стакан с водой. Мужчина тихо рассмеялся — искренне, беззлобно и с явным удовольствием от произведённого эффекта. — Луи, — предупредил он шёпотом, стараясь звучать строго, хотя голос предательски сел. — Что? — невинно спросил тот. — Мы просто обедаем.       Гарри посмотрел на него исподлобья. Мужчина выглядел так, будто готов был продолжать до самого вечера, и это одновременно раздражало и выбивало.       Официантка подошла принять заказ, и парень был почти благодарен ей за спасение. Он быстро раскрыл меню, положил его перед собой и задумчиво провёл пальцем по строчкам, делая вид, что очень серьёзно выбирает между пастой и сэндвичем. На деле ему просто нужно было чем-то занять руки, перестать смотреть напротив и хоть немного успокоить это нелепое напряжение внутри. — Возьми пасту с креветками, — сказал Луи. — Ты её всегда берёшь.       И прежде чем Гарри успел ответить, мужчина будто между делом накрыл его руку своей ладонью, удерживая палец на нужной строчке меню. — Вот эту.       Прикосновение длилось всего секунду, но Гарри ощутил его слишком отчётливо: тепло чужой ладони, спокойную уверенность жеста и то, насколько естественно Луи это сделал, будто действительно имел полное право касаться его вот так посреди дня.       Внутри всё моментально сжалось от нервного напряжения. Парень резко убрал руку, будто обжёгся, и тут же поймал внимательный взгляд официантки. Ему показалось, что она всё поняла. — Пасту, — слишком быстро сказал он, чувствуя, как предательски начинают теплеть щёки. — Да. Эту. — Отличный выбор, — невозмутимо кивнул Луи, словно только что одним коротким прикосновением не заставил Гарри окончательно потерять самообладание. Когда официантка ушла, он уставился на него почти обвиняюще. — Ты специально это делаешь. — Что именно? — главный редактор чуть склонил голову. — Помогаю тебе определиться с обедом?       Гарри медленно положил меню на стол, стараясь вернуть себе хотя бы остатки хладнокровия. — Ведёшь себя так, будто у тебя совсем нет инстинкта самосохранения.       Луи едва заметно улыбнулся — спокойно, почти лениво, с тем самым опасно довольным выражением лица, которое неизменно действовало на нервы. — Неправда, — сказал он. — Ты сам себя накручиваешь, а я всего лишь сижу напротив.       Парень попытался сохранить серьёзное лицо, но улыбка всё равно тронула его губы. — Ты слишком хорошо понимаешь, что делаешь.       Луи откинулся на спинку стула так, будто услышал комплимент. — А ты всё равно снова пришёл со мной обедать. Уже не в первый раз. — Потому что ты мой начальник.       Мужчина чуть подался вперёд, понизив голос ровно настолько, чтобы Гарри пришлось невольно склониться навстречу. — Правда? То есть всё это время ты проводил со мной время исключительно из карьерных соображений? — Конечно. Я очень амбициозен. — Это многое объясняет, — задумчиво кивнул мужчина. — Только вот почему ты так нервничаешь каждый раз, когда мы остаёмся вдвоём?       Гарри ощутил знакомый жар под кожей. Луи явно наслаждался каждым его сбоем. Этого хватило, чтобы перестать играть в оборону. Раз Томлинсон решил рисковать, значит, стажёр тоже мог позволить себе ответить. Парень снова взял в руки меню, делая вид, что внимательно изучает названия блюд. — Если бы ты не решил сделать мне минет во время нашей командировки, я бы так не переживал, оставаясь снова с тобой наедине.       Мужчина слишком явно усмехнулся, качнув головой, и задержал на Гарри долгий оценивающий взгляд. Веселье в нём стало темнее, плотнее; скулы чуть обозначились под кожей, выдавая напряжение, которое он даже не пытался скрыть. Казалось, его забавляла не только смелость Гарри, но и сама мысль о том, как далеко тот готов зайти посреди обычного обеда. — Хочешь продолжить этот разговор где-нибудь без свидетелей? — спросил Томлинсон с откровенной насмешкой.       Стайлс с громким хлопком опустил меню обратно на стол, пытаясь скрыть расползающуюся улыбку за напускным возмущением, но выходило откровенно плохо. Ему понадобилось некоторое время, чтобы придумать ответ. — Я вообще-то думал, что во время стажировки мы оба стараемся вести себя разумно.       Мужчина выдержал паузу и посмотрел на него слишком спокойно. — Я и стараюсь. Ты просто считаешь провокацией всё, с чем не можешь справиться. — Потому что ты провоцируешь, — упрямо ответил Гарри.       Луи посмотрел на него уже иначе — прямо, с почти жёстким вызовом. — Нет. Если бы я действительно тебя провоцировал, ты бы уже понял разницу.       На этот раз Гарри не отодвинулся. Луи заметил это сразу и позволил себе короткую самодовольную улыбку человека, уверенного, что этот раунд остался за ним. Стажёр ничего не сказал, только сильнее сжал челюсть. Впрочем, у него были свои мысли на этот счёт. — Если в Эдинбурге ты меня не провоцировал, то почему на коленях в итоге был именно ты? — ухмыльнулся Гарри, откидываясь на спинку стула и с явным удовольствием замечая, как вспыхнули глаза мужчины.       Томлинсон промолчал. Только медленно сжал губы в тонкую линию, будто стараясь не выдать улыбку, и отвёл взгляд в сторону. Этого Гарри оказалось достаточно: удар попал точно в цель.

***

      К вечеру у Эда был аккуратный шестистраничный документ, собранный вместе с Гарри и Джейд. Он перечитал текст ещё раз, исправил пару формулировок и отправил файл главному редактору. Тот открыл документ почти сразу, пробежал глазами первую страницу, затем вторую. Его брови едва заметно поднялись.       Гарри закрыл очередную вкладку и потёр шею. Спина затекла, глаза неприятно резало от экрана. Часы в углу монитора показывали без десяти восемь. Луи подошёл к ним с ноутбуком в руках, присаживаясь рядом на диван и закидывая ногу на ногу. Эд уже собирал бумаги, всем видом показывая, что рабочий день для нормальных людей давно закончился, но Луи явно не собирался их отпускать.       Редакция постепенно наполнялась ночной сменой — сонными, бледными новостниками, которых Кэт называла зомби. Кто-то тащил кофе, где-то слышался звук воды, набирающейся в кружку из кулера. — Послушайте, этот человек впервые придёт к нам на интервью. Партия всегда отказывалась от разговоров с нами. Всегда. И для нас это наконец возможность подловить их. Я должен его разнести.       Он сказал это спокойно, но в голосе чувствовалась жёсткость, которой Гарри раньше у него почти не слышал. Мужчина пролистал файл, который собрали журналисты, недовольно хмыкнул на нескольких пунктах и закрыл вкладку. — Материал хороший, — коротко признал он. — Но это всё сырьё. Факты, цитаты, противоречия. Интервью из этого ещё не сложилось.       Мужчина жестом подозвал стажёра к дивану у стены и дважды похлопал ладонью по свободному месту рядом с собой. Гарри посмотрел на него с явным недоверием. Делать такие жесты посреди офиса казалось почти опасным. Но, заметив в глазах Луи едва заметный смешок, он всё же поднялся с места, взял ноутбук и сел рядом нарочито спокойно, оставив между ними минимальное расстояние. А потом будто случайно коснулся бедром ноги главного редактора — едва ощутимо, почти невинно.       Луи на полсекунды замолчал. Только быстро перевёл взгляд обратно на экран, словно ничего не произошло. Но Гарри всё равно заметил эту крошечную паузу и испытал тихое, почти детское удовлетворение от того, что ему тоже удаётся выбивать Томлинсона из привычного спокойствия. Эд остался за столом и обречённо вздохнул. — Хорошо, — продолжил мужчина, открывая документ уже тем тоном человека, который снова полностью держит ситуацию под контролем. — Что у нас есть? Расизм. Гомофобия. Противоречия по налогам. Это база, но этого мало.       Он начал быстро переставлять блоки местами, вычёркивать половину формулировок и почти без остановки дописывать новые вопросы. В такие моменты Луи работал особенно красиво — быстро, жёстко, без лишних движений. Он не просто собирал материал, а будто сразу видел всю конструкцию разговора целиком: где нужно надавить, где оставить паузу, где позволить человеку самому увязнуть в собственном ответе. Когда он увлекался работой, в нём появлялось что-то почти пугающе притягательное. Спокойная уверенность человека, который точно знает, что делает и умеет управлять разговором так же легко, как другие листают новости в телефоне. Главный редактор посмотрел на стажёра. — Мне нужно не просто показать, что он неприятный человек. Половина его избирателей считает это достоинством. Мне нужно показать, что он слабый. Эд фыркнул. — Ну удачи. — Нет, серьёзно, — отрезал Луи. — Такие люди держатся на образе силы, поэтому нам нужно найти трещины: моменты, где он соврал, испугался, сменил позицию или продал собственные принципы ради выгоды.       Гарри слушал молча, чувствуя, как усталость постепенно отступает. — И ещё одна вещь. Мне нужны вопросы, которые звучат просто, но отвечать на них невозможно. Такие, где любой ответ плохой. — Например? — спросил стажёр. — Например: если страна стала хуже из-за мигрантов, почему вы у власти почти десять лет и ничего не исправили? — Ладно. Это неплохо, — усмехнулся Эд. — Мне не нужен скандал ради заголовка. Мне нужен момент, когда зритель сам увидит пустоту внутри него, — объяснил мужчина и перевёл взгляд на журналиста. — Сможешь остаться ещё на час?       Эд тяжело выдохнул и откинулся на спинку стула. — Потрясающе. Именно так я и мечтал провести вечер. — Не переживайте, компенсацию за переработанные часы вы получите, — невозмутимо ответил мужчина. — Тем более если соберём аудиторию прямого эфира больше миллиона.       Эд фыркнул, но спорить уже не стал. Гарри чувствовал усталость в плечах и неприятное жжение в глазах, но внутри всё равно оставалось почти нелепое удовольствие от того, что он может ещё час сидеть рядом с Луи и помогать ему работать.       Стажёр продолжал разбираться в ссылках, архивах и старых записях на YouTube. Одно видео вело к другому, интервью сменялись дебатами, а перед глазами мелькали даты, заголовки и неизменная самоуверенная улыбка политика. Рядом Луи перепроверял каждую деталь, перечитывал цифры, правил формулировки и параллельно собирал структуру интервью. Он работал почти пугающе собранно: ничего лишнего, никакой усталой суеты — только точные движения, короткие замечания себе под нос и редкие вопросы, которые сразу били в суть. — Нет, это мусор, — бросил он Эду, не отрываясь от экрана. — Вы достали из интервью цитату, а мне нужен момент слабости. Не то, что он сказал, а то, почему он это сказал.       Через несколько минут он добавил: — Это тоже мимо. Если я спрошу его о налогах напрямую, он уйдёт в цифры и лозунги. Мне нужны детали, после которых он начнёт оправдываться сам.       Гарри невольно слушал больше мужчину, чем голос госдеятеля в наушниках. В такие моменты особенно ясно становилось, почему редакция держалась вокруг него. Томлинсон видел не просто факты — он видел, как человек будет изворачиваться, где солжёт, где занервничает, где сам себя подставит.       В какой-то момент парень устало выпрямился прямо на диване и потянул руки вверх, разминая затёкшую спину и на несколько секунд прикрывая глаза от напряжения и бесконечного мелькания экрана перед глазами. Рубашка тут же потянулась следом, приоткрывая полоску кожи на животе и острые выступы тазовых косточек над поясом джинсов. Только открыв глаза и закинув руки в замок за шеей, Гарри заметил, что Луи уже откровенно смотрит вовсе не в экран ноутбука.       Эда главный редактор всё-таки отпустил около девяти. — Иди, пока не умер прямо здесь, — сказал он, не отрываясь от ноутбука. — У нас ещё завтра день на подготовку.       Журналист не стал спорить ни секунды. — Гарри, если выживешь — напиши, — бросил он на прощание и исчез.       Редакция опустела ещё сильнее. Основная часть зала давно погрузилась в полумрак. Только с одной стороны оставались они вдвоём на диване у стены, а где-то на другом конце офиса работала ночная смена новостников — почти невидимая за перегородками и светом мониторов. Оттуда доносились лишь редкие голоса, щелчки клавиатур и приглушённый звон кружек.       Луи сидел рядом с Гарри так, будто ничего необычного в этом не было. Одной рукой быстро печатал на ноутбуке, второй время от времени лениво перебирал его кудри у затылка, пропуская пряди между пальцами. При этом лицо у него оставалось совершенно серьёзным, а взгляд был прикован к экрану. Он не выглядел отвлечённым ни на секунду. Напротив, казалось, что это бессознательное касание только помогает ему сосредоточиться. Через некоторое время мужчина вдруг тихо выругался. — Что? — Гарри резко повернулся. — Нашёл занятное.       Он развернул экран ноутбука к стажёру. На нём была старая местная новость: несколько лет назад политик публично выступал против закрытия районной больницы, обвинял власти в предательстве жителей и обещал «бороться до конца». Ниже — свежая таблица голосований. Спустя полгода он поддержал бюджет, в котором финансирование больницы урезали окончательно. — Неплохо, — сказал Гарри. — Очень. Он сначала устраивает митинг перед камерами, потом голосует наоборот. Это уже не лицемерие, а вопрос, на который невозможно ответить красиво.       Они уже сидели вплотную на диване. Мужчина продолжал работать одной рукой, а второй теперь едва заметно касался колена Гарри, будто делал это совершенно машинально. Луи делал всё слишком спокойно, слишком естественно — словно ему действительно было необходимо ощущать, что Гарри рядом. Не просто сидит бок о бок, а находится в пределах ладони.       Стажёр весь напрягался от этой невинной, но бесконечной близости. Томлинсон же выглядел так, будто полностью поглощён работой: серьёзный взгляд в экран, быстрые движения пальцев по клавиатуре, ни тени улыбки. На какое-то время между ними повисла лёгкая, странно тёплая тишина после часов напряжённой работы.       В офисе негромко играла бодрая музыка — её включили для новостников, чтобы те окончательно не уснули над лентами. Где-то вдалеке щёлкали клавиши и переговаривались голоса, но здесь, в углу комнаты, будто образовалось отдельное пространство.       Луи резко захлопнул ноутбук и наклонился чуть ближе. Заговорил тихо, так, чтобы никто больше не услышал: — Поехали ко мне.       Гарри повернул голову быстро, едва не уронив свой ноутбук. — Что?       В груди мгновенно вспыхнуло что-то слишком радостное, почти опасное. Мужчина посмотрел на него с совершенно невинным лицом. — Мы едем продолжать работать.       Повисла секунда тишины. — Когда будут мои сверхурочные? Рабочий день закончился несколько часов назад, — ответил стажёр, проверяя время на телефоне.       Луи тихо хмыкнул, явно уже придумывая следующую колкость. — Почти месяц ты добровольно задерживался после шести, лишь бы лишний раз провести время со мной. Что же раньше сверхурочных не просил?       Гарри фыркнул, внезапно понимая, что Луи всё это время прекрасно знал: стажёр торчит здесь по вечерам далеко не только из-за работы. И, к счастью, теперь больше не нужно было притворяться, будто он задерживается из-за внезапного приступа продуктивности. — Раньше условия труда были спокойнее.       На лице мужчины мелькнуло короткое, довольное понимание. Он поднялся с дивана, придерживая одной рукой ноутбук. — Собирайся. У меня дома нормальный кофе, быстрый интернет и тишина.       Луи сделал паузу, задержав на Гарри взгляд, и добавил: — И никаких лишних свидетелей.       У стажёра внутри всё сжалось и тут же вспыхнуло сильнее. Пульс заметно ускорился. Ему вдруг стало невозможно сидеть спокойно: пальцы сами вцепились в край ноутбука, колено дёрнулось. Но внешне он лишь неторопливо закрыл ноутбук, убрал зарядку в рюкзак и только потом поднял на мужчину взгляд. — Посмотрим, заслужишь ли ты мою компанию после рабочего дня.       Луи коротко усмехнулся. — Пять минут, Стайлс. Потом я уезжаю без тебя. — Не уедешь, — самодовольно бросил студент, неторопливо хватая со стула пальто. — Ты слишком долго этого ждал.       И уже выходя из почти пустой редакции, стажёр поймал себя на том, что согласился слишком быстро. Впрочем, ждать дольше он всё равно бы не смог.

***

      Они вышли на парковку вместе, но за руки не держались, будто кто-то всё ещё мог увидеть, будто утром Лиам внезапно решит пересмотреть камеры у входа и обнаружить там слишком многое, будто даже сейчас между ними продолжали существовать правила, которые нельзя нарушать.       Шли рядом неторопливо, почти беззаботно. Только внутри у Гарри всё давно потеряло всякий порядок. Под кожей проходил ток — тонкий, мучительный, не дающий ни успокоиться, ни нормально вдохнуть. Каждый шаг к машине ощущался слишком отчётливо.       На парковке стоял уже привычный внедорожник Луи. Томлинсон нажал кнопку на ключах, и машина коротко мигнула фарами в тусклом свете фонарей.       Он молча открыл заднюю дверь и закинул вещи внутрь. Гарри повторил за ним почти автоматически, бросив рюкзак на сиденье чуть резче, чем собирался. Между ними снова повисло напряжение — нервное, слишком ощутимое после всего, что происходило в офисе последние несколько часов.       Когда Гарри в первый раз сел сюда, чувство, будто вторгается в чужую территорию, долгие часы не исчезало. Всё казалось слишком личным: запах салона, музыка, мелочи в дверях, чужая жизнь, сложенная в подстаканниках и бардачке. Теперь здесь было почти привычно. Почти как место, куда ему можно.       Эта мысль продержалась ровно до того момента, как он сел на переднее сиденье рядом с Луи. Он устроился за рулём с невыносимым спокойствием человека, у которого пульс, вероятно, никогда не поднимался выше нормы. Завёл двигатель, неторопливо пристегнулся, поправил зеркало, положил ладонь на руль. Всё размеренно и всё под контролем.       Гарри хотелось встряхнуть его. Или поцеловать. Или одновременно и то, и другое. Собственное сердце колотилось так громко, что казалось, звук отражается от лобового стекла.       Он слишком резко дёрнул ремень безопасности и с первого раза не попал металлическим язычком в замок. Тот только глухо стукнулся о пластик сбоку. Парень раздражённо выдохнул, попытался снова и опять промахнулся, тихо выругавшись себе под нос.       Рядом Луи молча потянулся к нему через сиденье. Спокойно перехватил ремень из его рук, направил замок куда нужно и с тихим щелчком пристегнул его. Всё это — с едва заметной, слишком довольной улыбкой на губах.       Что особенно бесило — Луи его не касался. Даже когда пристёгивал ремень, сделал это аккуратно и почти отстранённо, не задев Гарри ни на секунду. В прошлую поездку он время от времени касался его руки — легко, почти невесомо, проводил пальцами тем самым ленивым жестом, в котором было столько нежности и спокойствия, что парень тогда сам не заметил, как перестал нервничать.       Сейчас — ничего. Обе руки на руле, взгляд на дороге, лицо спокойное. И именно это выдавало его сильнее любых прикосновений. Луи тоже ждал, что будет дальше. Просто, в отличие от Гарри, умел держать лицо так, будто едет за продуктами после тяжелого рабочего дня.       Машина плавно выехала с парковки и влилась в редкий ночной поток. За окнами тянулись мокрые витрины, полосы света, светофоры и отражения фар на асфальте. Гарри почти не видел город. Он то и дело сбивался дыханием, нервно сжимал пальцы на колене и вместо дороги смотрел на профиль Луи — на сосредоточенный взгляд, на линию челюсти, уверенно ведущие машину, на пальцы, которые спокойно лежали на руле.       Чтобы занять руки и перестать следить за каждым движением мужчины, Гарри включил радио, не спрашивая разрешения. Пальцы дрожали слишком заметно.       Из динамиков зазвучали первые аккорды. Луи тихо хмыкнул — слишком довольно для человека, который всего лишь услышал знакомую мелодию. — Люблю эту песню, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Не узнаю её, — быстро ответил Гарри, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       А потом начался куплет. Гарри замер. Конечно. Разумеется. Именно эта песня. Он медленно прикрыл глаза, уже мысленно проклиная и радио, и диджея, и, кажется, всю вселенную сразу. Потому что в машине и без того стояла слишком давящая тишина, в которой он едва справлялся с собственными мыслями, а теперь поверх этого ещё и голос из колонок с абсолютно ненужным энтузиазмом пел про секс.       Темнота переулка,       Конец дня,       Минет, пока я за рулем       В динамиках играла группа Kings of Leon с песней Sex on Fire. Жар ударил в лицо так резко, что захотелось открыть окно и высунуться в ночной воздух. Ему казалось, что горят шея, грудь, даже ладони. Он нервно переплёл пальцы, потом тут же разжал их, не зная, куда деть руки, куда смотреть и как перестать слышать каждое слово.       Нежные губы раскрыты,       Руки сжаты в кулаках,       И кажется, что ты умираешь.       Луи молчал. Только крепче сжал руль и ещё раз едва заметно улыбнулся. Это молчание было невыносимее любых комментариев. Стажёр упрямо повернулся к окну, но каждые несколько секунд всё равно косился обратно. И от этого хотелось кричать. Потому что Гарри был готов сорваться от одного только молчания рядом с ним, а Луи продолжал вести машину с таким спокойствием, будто совершенно не замечал, как медленно сходил с ума парень под песню про минет.

***

      Дом Луи встретил их тишиной и полумраком. Основной свет внизу был выключен, только через большие окна тянулось мягкое оранжевое свечение уличных фонарей, а в дальней части первого этажа горела одна лампа — приглушённо, будто оставленная специально. Гарри сразу понял: в доме ещё не спят окончательно.       Мужчина загнал машину во встроенный гараж — просторный и безупречно аккуратный. Ровный бетонный пол, стеллажи вдоль стены, скрытая подсветка по периметру — всё здесь выглядело так, будто гараж был не отдельным хозяйственным помещением, а продолжением самого дома.       Гарри замер, оглядываясь по сторонам. Только сейчас до него дошло, что в прошлый приезд он вообще не обратил внимания на гараж и потому ни разу не задумался о том, что Томлинсон иногда сам садится за руль. До этого Гарри как-то автоматически представлял его человеком, который постоянно вызывает такси между редакцией, студией и пабом.       Здесь стоял велосипед Фредди, несколько коробок с игрушками, спортивный инвентарь Луи и аккуратно развешанные инструменты. Всё было слишком организованно для человека, который в офисе оставлял кружки где попало. — Пойдём, — тихо сказал мужчина, забирая рюкзаки с заднего сиденья.       Чтобы не обходить дом кругом и не шуметь у парадного входа, мужчина повёл его через внутреннюю дверь прямо из гаража. Они вошли в небольшую хозяйственную прихожую: узкий проход с деревянной скамьёй, шкафом для верхней одежды, полками для обуви и детскими куртками на крючках.       На полу лежал коврик, у стены стояли маленькие кроссовки Фредди и пара резиновых сапог, испачканных засохшей грязью. Парень невольно улыбнулся. В этом доме особенно отчётливо сталкивались две стороны Томлинсона: собранный мужчина с дорогими часами и острым языком — и отец, у которого у двери стоят детские сапоги с динозаврами. Главный редактор уже убрал пальто в шкаф и вполголоса сказал: — Обувь лучше снять. Фредди по утрам носится здесь как ураган, не хочу, чтобы он наступил в уличную грязь.       Стажёр молча наклонился к шнуркам. Из глубины дома доносился едва слышный звук телевизора. Где-то наверху что-то тихо скрипнуло, а потом снова стало спокойно. Мужчина прислушался — привычно, почти автоматически, — а потом посмотрел на студента и уже тише добавил: — Фредди спит. Так что сегодня тебе придётся быть потише.       Стажёр последовал за мужчиной дальше по дому, выходя в коридор, который уже казался смутно знакомым. Несмотря на то что в прошлый раз он успел немного побродить здесь под острым и подозрительным взглядом Фредди, исследовать всё как следует ему так и не удалось. Тогда дом оставался территорией, куда он попал почти случайно.       Сейчас всё ощущалось иначе. Луи сам привёз его сюда, открыл дверь и впустил внутрь.       Гостиная почти не изменилась с его прошлого приезда: тот же плед на диване, кружка на журнальном столике и тихо работающий телевизор где-то на фоне. В воздухе стоял запах дерева, травяного чая и сладости, будто кто-то совсем недавно разогревал выпечку. Ему не терпелось узнать, чем закончится этот вечер и как долго Луи ещё собирается делать вид, будто они действительно приехали только работать. Но часть внимания всё равно цеплялась за дом: за тёплый полумрак первого этажа, за разбросанные детские игрушки у стены, за книги на полках, которые Гарри не успел рассмотреть в прошлый приезд.       Парень заметил движение в дверном проёме раньше, чем успел обернуться. На ковёр легла чужая тень, а затем в комнату вошла девушка. Он не сразу узнал её, но через секунду понял — Лотти Томлинсон.       Она выглядела собранной даже поздним вечером: локоны были небрежно, но красиво убраны наверх, на лице остались следы макияжа после длинного дня, а в руке была кружка с чем-то горячим. Девушка сначала подошла к брату, легко стукнула его кулаком по плечу и улыбнулась так, будто знала о нём гораздо больше, чем собиралась озвучивать вслух. — Фредди уже спит, а твой долг за мои услуги только что вырос, — сказала Лотти, пряча одну руку в кармане расклешенных джинс.       В голосе не было ни капли раздражения — только та семейная привычка подкалывать человека, о котором всё равно позаботишься без лишних разговоров. Гарри заметил, как Луи тут же улыбнулся ей. Совсем иначе, чем обычно: без привычной колкости — легко, почти по-мальчишески. Стажёр невольно подумал, что у него никогда не было такой лёгкости с сестрой. Между ними всегда оставалось что-то несказанное, какая-то осторожность, которую уже невозможно было убрать до конца. И, будто заранее понимая, что парень сейчас смутится, мужчина сразу решил взять ситуацию в свои руки. — Это Гарри. Это Лотти, — представил он с будничной интонацией, будто знакомил коллег перед началом планёрки. — Ведите себя прилично, пожалуйста.       Девушка закатила глаза, но послушно протянула студенту руку. — Наслышана. Близняшки будут возмущаться, что я познакомилась с тобой раньше остальных.       Луи театрально выдохнул, будто уже заранее устал от будущих семейных обсуждений. Гарри пожал её руку и невольно отметил, насколько Томлинсоны похожи. Не лицом — хотя что-то общее тоже было, — а движениями, интонациями, той же быстрой реакцией, одинаковой манерой бросать фразы как бы между делом. Даже лёгкий говор звучал почти одинаково. Семья мужчины явно была очень близка ему — настолько, что сёстры Луи уже знали о стажёре. Эта мысль слегка ошеломляла. Сколько всего происходило в голове Томлинсона всё это время, о чём он даже не догадывался. — Я был бы не против познакомиться, — перевёл взгляд Гарри на главного редактора. — Луи знает.       Мужчина посмотрел на него чуть настороженно, будто не хотел, чтобы разговор уходил сейчас именно туда. — Ты же познакомился с моей семьёй, — с лёгкой улыбкой добавил Гарри, буднично пожимая плечами. Лотти немедленно закивала. — Абсолютно справедливо.       Она повернулась к брату с той хитрой улыбкой, которая ничего хорошего не предвещала. — Думаю, можем устроить это на выходных. Он просто пока не знает, в каком количестве мы обычно появляемся. — Не пугай человека раньше времени, — сухо отрезал Луи.       Лотти проверила время на телефоне и тут же заметно оживилась, будто вспомнила о чём-то важном. Быстро отнесла кружку к раковине, вернулась в гостиную уже с сумкой на плече и виновато развела руками. — Я бы с удовольствием ещё посидела и послушала ваши неловкие разговоры, но у меня ещё дела.       Она первой подошла к брату и быстро обняла его, легко ткнувшись щекой в плечо. Потом так же естественно повернулась к Гарри и тоже коротко обняла его. Жест был почти мимолётным, но студент всё равно почувствовал неожиданное тёпло. Будто его без лишних вопросов и церемоний впускали внутрь чего-то семейного, давно существующего без него.       Когда Лотти собралась уходить, они вместе вышли в коридор её проводить. Девушка уже вызывала такси и одновременно убеждала Луи, что подвозить её не нужно и доехать сама она вполне способна. — Я знаю, что можешь, — ответил он. — Но драматизировать ты тоже умеешь. — Это у нас семейное, — бросила она через плечо, застёгивая лёгкое пальто.       Через минуту входная дверь закрылась за ней. Металлический щелчок прозвучал в тишине прихожей неожиданно громко. Потом второй — медленный, тяжёлый, почти окончательный.       Звук коротко прокатился по дому, коснулся лестницы, тёмных стен, дальних комнат и будто осел где-то у Гарри под кожей. Мужчина сделал это совершенно буднично, даже не оглянувшись, как человек, который просто запирает дверь на ночь. Но у Гарри от этих двух поворотов ключа пересохло во рту.       В этом жесте не было ничего особенного, и всё же он слишком остро почувствовал себя внутри чужого дома, отрезанным от улицы, от ночного воздуха, от любой возможности спрятаться за привычной дистанцией.       Они остались наедине. Да, в доме всё ещё спал Фредди — где-то далеко наверху, за закрытой дверью своей комнаты, в другой части дома. Но здесь, внизу, не было никого, кто мог бы им помешать. Луи медленно повернулся к нему, всё ещё держа ключи в руке, и парень неожиданно понял, что теперь уйти будет уже гораздо труднее.

***

      И как бы сильно их ни тянуло друг к другу этим вечером, Луи всё равно заставил Гарри открыть ноутбук. Теперь они сидели на широком мягком диване, от которого не ломило спину, как от офисных стульев. Томлинсон принёс кофе, и стажёр сразу отметил, что напиток оказался в разы лучше того, что обычно лилось из кофемашины в редакции.       Студент пытался сосредоточиться на очередном списке вопросов, который Томлинсон снова правил, ниже добавляя короткие пометки для себя: где надавить, где уточнить, где выдержать паузу. Даже со своей памятью Луи не собирался полагаться только на неё. Лишь спустя время, когда они почти закончили с правками и Гарри перечитывал текст, главный редактор поднялся из-за стола и начал бесшумно приводить дом в порядок: убрал в холодильник остатки ужина, который оставила Лотти, собрал кружки и тарелки, загрузил посуду в машину, на ходу выключая лишний свет на кухне. Гарри ловил себя на желании обернуться и просто смотреть на него, но так и остался сидеть с ноутбуком на коленях, будто любое лишнее движение сейчас могло что-то нарушить.       За спиной послышались тихие, почти неслышные шаги, а затем, тёплые ладони легли ему на плечи. Парень резко дёрнулся и тут же услышал за спиной тихий смех. — Ты весь напряжённый, — негромко сказал Луи. — Расслабься. — С чего бы мне расслабляться? — еле слышно хмыкнул стажёр, почти плавясь от прикосновений. — Здесь никого нет, — прошептал мужчина.       Гарри почувствовал лёгкое прикосновение влажных губ у шеи, и по коже сразу пробежала дрожь. — И это ты называешь «расслабься»? — выдохнул студент. — Поверь, я сейчас очень сдерживаюсь, — тихо ответил мужчина, — иначе раздел бы тебя ещё в прихожей.       Луи произнёс это так спокойно, что Гарри одновременно захотелось спорить, улыбаться и просто закрыть глаза. Тёплые пальцы медленно прошлись по его плечам, снимая напряжение, которого там накопилось слишком много. Парень сам не заметил, как чуть опустил голову ниже, невольно позволяя мужчине больше этой близости. Луи задержался, в последний раз легко коснувшись губами его шеи, прежде чем отстраниться. Между ними повисла тихая, домашняя пауза, наполненная чем-то новым и непривычно мягким.       После этого мужчина спокойно обошёл диван и сел рядом, будто ничего особенного не произошло. Взял ноутбук, открыл документ и снова вернулся к вопросам. Только ладонь Луи почти сразу легла Гарри на колено — легко и совершенно естественно, словно теперь так и должно было быть.       Первое время они действительно пытались работать. На экране всё ещё был открыт документ с вопросами: рядом мигал курсор, мужчина что-то исправлял, иногда удалял целые абзацы и вписывал новые формулировки. Гарри смотрел в свой ноутбук, но ловил себя на том, что уже третий раз перечитывает одну и ту же строку и всё равно не понимает.       В доме было спокойно и тепло. За окнами начал моросить дождь, редкие капли мягко стучали по стеклу. Лампа в углу гостиной давала золотистый свет, из-за которого всё вокруг казалось безопаснее. Луи сидел рядом так близко, что их плечи иногда сталкивались, когда кто-то тянулся к клавиатуре или кружке.       Гарри первым закрыл ноутбук, понимая, что Томлинсон и его редакция должны выплатить ему огромные деньги за сегодняшние мучения. — Всё, — тихо сказал он. — Что всё? — не поднимая глаз, спросил Луи. — Я больше не могу работать.       Томлинсон коротко усмехнулся и ничего не ответил. Только слегка сдвинулся в сторону, освобождая больше места рядом с собой, будто заранее знал, что Гарри всё равно подвинется ближе. Студент на секунду замешкался, а потом всё-таки сдался и осторожно опустил голову ему на плечо. Это получилось неожиданно естественно — словно тело решило всё раньше разума. Мужчина едва заметно напрягся, а затем спокойно поднял руку и провёл ладонью по его волосам, убирая кудри со лба. Пальцы ненадолго задержались у затылка, мягко касаясь кожи. Больше мужчина ничего не делал — только позволил ему устроиться удобнее и чуть наклонил голову так, чтобы Гарри было легче лежать.       Между ними установилось какое-то удивительное спокойствие. Стажёр слышал ровное дыхание мужчины, ощущал тепло его плеча и вдруг понял, что именно этого ему, наверное, и не хватало всё это время — не шума, не споров, не острых перепалок, а простой возможности быть рядом без необходимости защищаться.       Он сглотнул. Сердце билось уже не от волнения, а от чего-то более уязвимого. Гарри выпрямился, с заметным сожалением выскальзывая из-под руки Томлинсона. Ему хотелось поговорить с Луи. По-настоящему. Впустить его в свою жизнь до конца. И лучшего момента, чем этот тихий вечер, тёплый дом и редкое ощущение безопасности рядом с ним, он придумать не мог.       На экране ноутбука без звука шло очередное выступление представителей консерваторов. Луи смотрел с субтитрами, будто специально сохраняя между ними эту тишину. — Слушай...— начал Гарри и заметно сбился. — Может, это не самое подходящее время, но...мне нужно кое-что сказать.       Он нервничал сильнее, чем хотел показать. Это слышалось в голосе, чувствовалось в том, как напряглись плечи. Луи замер, внимательно глядя на него, словно быстро оценивая серьёзность сказанного, и едва заметно усмехнулся. Не насмешливо — скорее так, будто уже давно понял, как аккуратно подтолкнуть студента к нужному моменту. Он спокойно переложил ноутбук на стол, расстегнул ремешок часов и медленно снял их с запястья. Движение вышло неторопливым, почти нарочито размеренным. Металл тихо звякнул о стеклянную поверхность журнального столика. Следом Луи так же неспешно снял браслет и положил рядом, мельком проведя большим пальцем по коже запястья, будто только сейчас заметил, как за день устал.       Каждый его жест оставался ленивым и выверенным, словно времени впереди было сколько угодно. При этом взгляд мужчины ни на секунду не уходил с Гарри. — Это что-то важное, что не может подождать? — тихо спросил он, выгибая брови.       Не дожидаясь ответа, он принялся снимать кольца — постепенно, одно за другим. Медленно прокручивал металл на пальцах, стягивал и складывал рядом с остальными вещами, будто сознательно избавлялся от всего лишнего и отвлекающего.       Гарри почувствовал, как мысль, с которой он собирался начать разговор, снова опасно ускользает. И судя по едва заметной тени улыбки, мелькнувшей у Луи, тот прекрасно это понимал.       Мужчина поднял руку к вороту рубашки и расстегнул верхнюю пуговицу. За ней — вторую. Всё так же спокойно, без малейшей спешки, будто просто устраивался удобнее после долгого дня. Ткань чуть разошлась на ключицах, и Гарри невольно заметил, как напрягались у него предплечья, как медленно двигались мышцы на шее, как взгляд становился темнее и внимательнее. Луи выглядел спокойным, но парень уже слишком хорошо научился замечать, сколько скрывается за этим внешним самообладанием. Томлинсон провёл ладонью по шее, разминая её сбоку и чуть запрокинув голову, будто просто пытался снять усталость после длинного дня. Именно в этой уверенности, в умении владеть собой, в спокойствии посреди любого хаоса Гарри когда-то и начал тонуть. Луи сидел расслабленно, с распахнутым воротом рубашки и тем ленивым выражением лица, которое всегда означало одно: он прекрасно понимает, какое впечатление производит. — Ты слишком уверен в себе, — прошептал парень, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да.       Ответ прозвучал спокойно, почти мягко, и от этой уверенности кровь у Гарри горячо ударила в виски. Луи расстегнул третью пуговицу рубашки и откинулся назад, устраиваясь удобнее. Разговор, который парень собирался начать, мысли, которые хотел наконец озвучить, постепенно растворялись где-то на фоне.       Гарри резко подался вперёд и сел мужчине на колени — почти сердито, будто хотел наказать его за это спокойствие, за этот медленный, откровенно нечестный спектакль. Диван мягко прогнулся под их весом. Тяжёлые тёплые ладони почти сразу легли ему на талию, легко придерживая. Студент упёрся руками по обе стороны от его плеч и почувствовал короткое, опасное удовольствие от этой близости.       Луи смотрел на него снизу вверх, всё так же расслабленно откинувшись на спинку дивана, с распахнутым воротом рубашки и тем внимательным взглядом, который всегда действовал на Гарри слишком сильно. — Ну? — тихо спросил парень. — И кто теперь контролирует?       Луи посмотрел на него так, будто вопрос искренне его развеселил. Ладони мужчины скользнули ему под рубашку, тёпло касаясь спины, и Гарри невольно подался ближе, сам до конца не замечая этого движения. — Ты очень красивый, когда заблуждаешься, — спокойно сказал мужчина. Вторая рука поднялась к его шее. Большой палец лёг под челюсть, заставляя держать голову выше. — Луи... — Тише.       В его голосе не было насмешки. Только спокойная уверенность, от которой Гарри становилось ещё труднее собраться с мыслями. — Скажи лучше, — тихо продолжил мужчина, — что ты собирался делать дальше. — Что? — У тебя же явно был план.       Одной рукой продолжая вырисовывать пальцами картинки по спине студента, другой ладонью он принялся поглаживать его бедро. Чёрные брюки из плотной жёсткой ткани совсем не позволяли касаться свободно. — Ты сел сверху и смотрел так, будто победил. Мне любопытно, что шло следующим пунктом.       Гарри открыл рот — и ничего не сказал будто весь его словарный запас в миг иссяк. Потому что весь его план заканчивался в том, чтобы оказаться здесь, на коленях главного редактора. Мужчина понял, что ответа от стажёра не последует, поэтому тихо и довольно рассмеялся.       Его ладони крепче легли ему на талию. Он потянул Гарри ближе, одновременно откидываясь назад и увлекая его за собой. Стажёр едва успел упереться рукой ему в плечо, когда Томлинсон легко перехватил инициативу: развернул их, сместился ниже по дивану — и уже через мгновение Гарри оказался спиной на подушках.       Диван мягко прогнулся под ними. Парень растерянно моргнул, пытаясь осознать, как быстро всё произошло. Только что он сидел сверху, уверенный, что контролирует ситуацию, а теперь Луи нависал над ним — спокойный, чуть растрёпанный после долгого дня. Стайлс машинально упёрся руками ему в плечи, собираясь приподняться, но Луи легко поймал запястья и удержал их над подушкой одной рукой. Вторая ладонь медленно скользнула по боку вниз, под рубашку, касаясь горячей кожи. — Вот теперь, — прошептал мужчина, — мы можем начать по-настоящему.       Луи выпрямился над ним, устроившись у него на бёдрах, и взялся за края почти расстёгнутой рубашки. На секунду просто посмотрел вниз тем самым тёмным, ленивым взглядом. Он медленно стянул ткань с плеч, без спешки, будто вообще никуда не торопился. Тёплый свет лампы ложился ему за спину, оставляя мягкие тени вдоль фигуры. Рубашка сползала с рук неторопливо, будто он прекрасно понимал, какой эффект производит каждая лишняя секунда ожидания. Гарри смотрел на него молча, с тем беспомощным восхищением, которое уже давно перестал скрывать. — Ты издеваешься, — выдохнул он.       Открытая грудь быстро поднималась и опускалась от дыхания, а кожа казалась горячей даже на расстоянии. На ключицах дрожал тёплый медовый отблеск, мягко подчёркивая линии мышц и татуировки, которые Гарри вдруг захотел рассматривать бесконечно, запоминая каждую деталь, узнавая их историю и осыпая поцелуями.       За окнами тихо шёл дождь, редкие капли стучали по стеклу, а где-то рядом едва слышно жужжал забытый ноутбук, всё ещё открытый на рабочих заметках, будто напоминая о том, зачем они вообще сюда приехали.       Гарри потянулся к мужчине, слегка зажмурив глаза, будто боялся, что всё это исчезнет, если моргнуть слишком резко. Луи поймал оба запястья и мягко вернул их обратно к дивану. — Нет, — тихо скомандовал он. — Смотри.       У Гарри внутри всё вспыхнуло так резко, что стало почти больно. Не от желания даже — от переполняющего чувства, что всё это происходит на самом деле. Луи двигался неторопливо, как человек, который никуда не спешит и прекрасно знает силу ожидания. Он провёл ладонями по собственной груди вниз, по животу, медленно, будто раздевался не сам, а специально для него. Тихий щелчок ремня заставил Гарри резко вздрогнуть. — Ты весь день пытался всё контролировать, — шептал Луи, наклоняясь ближе. — А теперь даже не знаешь, что делать дальше.       Это было правдой. Стайлс чувствовал себя абсолютно беспомощным — и никогда ещё таким живым. Он вцепился в его плечи, резко притянул ближе и поцеловал так, что Луи тихо выдохнул ему в губы. Парень невольно подался навстречу, чувствуя тепло его тела через одежду и то, как мужчина удобно устроился между его коленями.       Луи продолжал коротко целовать его между вдохами, пока пальцы на ощупь пытались справиться с пуговицами чужой рубашки. Движения уже не были прежними — спокойными и выверенными. В них появилась торопливость, редкая для Томлинсона несобранность. Пуговица за пуговицей выскальзывала из петель, а Гарри вдруг понял: впервые за весь день Луи перестал выглядеть полностью невозмутимым.       Ладонь мужчины скользнула ниже по обнаженному торсу и остановилась на поясе брюк. Опьяняюще медленно, он расстегнул молнию его брюк, ладонь скользнула под ткань нижнего белья, уверенно и спокойно, как будто давно знала дорогу.       Луи неожиданно замедлился, и вместо того чтобы продолжить касаться парня и в том же ритме раздевать его, выпрямился, проезжая по бёдрам Гарри так, что тому пришлось шумно вдохнуть от нового давления. — Что ты делаешь? — хрипло спросил стажёр. — Исправляю темп, — тихо ответил Луи, коротко коснувшись большим пальцем его губ. — Удобнее будет на кровати. — А если мне нравится диван? — пробормотал Гарри, цепляясь за привычную лёгкость, чтобы хоть немного справиться с волнением. — Тогда тебе понравится кровать ещё больше, — с лёгкой усмешкой сказал мужчина, поднимаясь и протягивая ему руку.       Гарри поднялся слишком резко и тут же качнулся вперёд, едва удержав равновесие. Луи успел поймать его раньше, чем он окончательно потерял равновесие. Ладонь мужчины уверенно легла ему на талию, удерживая рядом и невольно притягивая ближе.       Парень сразу отвёл взгляд, слишком остро ощущая, насколько потерянным сейчас выглядит со стороны. Луи это, кажется, только развеселило. Он тихо усмехнулся — так, будто прекрасно видел, как сильно Гарри теряется.       Парень быстро перехватил его ладонь и потянул за собой, не давая Луи возможности продолжить поддразнивать. Мужчина пошёл следом без сопротивления, всё с той же довольной усмешкой во взгляде. Они быстро прошли по коридору, почти не разговаривая. Гарри только успевал ловить тёплый свет на стенах, тихий скрип половиц и собственное сбившееся дыхание рядом с уверенным шагом Луи.       Мужчина первым вошёл в спальню, всё ещё держа его за руку и обгоняя. Сделал несколько шагов в полутёмную комнату и только тогда отпустил ладонь стажёра. Он на ходу стянул оставшуюся одежду и просто сбросил её на пол, совершенно не заботясь о том, где она останется лежать.       Гарри замер на пороге, осматривая Луи в полумраке. Уличный свет мягко скользил по комнате, по обнажённому телу мужчины. Он выглядел совершенно растрёпанным после эпизода в гостиной, полный возбуждения и желания. В нём всё ещё оставалась прежняя уверенность, но теперь она смешивалась с чем-то домашним, спокойным, настоящим. Он явно собирался сказать что-то колкое, но заметив заминку студента, обернулся и взглянул, останавливаясь в немом непонимании. Потому что Гарри не двигался. Он стоял в дверях тихо, со сбившимся дыханием и расстегнутыми джинсами, будто сам не понимая, почему ноги вдруг приросли к полу.       Луи изменился мгновенно. С него словно сошла вся прежняя показная самоуверенность. Он подошёл обратно медленно, не делая резких движений, и остановился совсем близко, замечая как тяжело дышит парень. — Эй, — тихо сказал он. — Что не так? — Ничего, — качнул головой студент. — Не ври мне сейчас.       В голосе мужчины не было нажима, только сосредоточенное и настоящее внимание, от которого Гарри всегда становилось труднее прятаться. Он отвёл взгляд в сторону кровати. Большая, аккуратная и застеленная — именно такой парень запомнил её в прошлый приход в дом. Две тёмно-зелёные подушки были наспех закинуты, ночник на тумбочке выключен, а рядом лежала открытая книга корешком вниз. На кресле смялись небрежно брошенная футболка и домашние штаны, а на столе стоял стакан воды, который, видимо, мужчина забыл убрать с утра. Это была настоящая жизнь Луи, разбросанная по комнате и состоявшая в мелочах.       Пугал не полумрак, не близость и даже не то, что могло случиться дальше. Гораздо сильнее пугало то, насколько настоящим оказался этот момент. Гарри вдруг вспомнил, как впервые увидел Луи в стенах редакции — холодного, резкого, почти неприступного. Тогда казалось невозможным даже представить его вот таким: босиком в собственной спальне, смотрящим на него так спокойно и открыто.       Это была не редакция, не гостиница и не случайное место, которое можно оставить позади вместе с произошедшим. Это была спальня Луи. Комната, где он просыпался, читал по вечерам, жил свою обычную жизнь. И сейчас впускал сюда Гарри с такой естественностью, будто тот уже давно стал частью этого пространства.       У парня болезненно сжалось внутри от этой неожиданной нежности, слишком тихой и настоящей, чтобы он успел к ней подготовиться. Влюблённость, волнение и возбуждение смешались в одно огромное чувство, с которым становилось всё труднее справляться спокойно.       Луи, кажется, понял больше, чем Гарри успел сказать вслух. Мужчина медленно провёл пальцами по его виску, заправляя кудри назад. — Мы никуда не спешим, — тихо сказал он. — Совсем. — Я не знаю, — признался парень почти шёпотом. — Просто…       Он замолчал, раздражаясь на самого себя. Как объяснить то, что не поддавалось словам?       Студента злило собственное бессилие: то, что даже в этом тихом доме, среди нежного принятия и под ласковыми пальцами мужчины, внутри него всё равно поднималось что-то тёмное и неконтролируемое. Вместо покоя приходила тревога, а место благодарности — жестокая злость на самого себя за то, что он снова не умеет просто взять и быть счастливым.       Эмоции наваливались разом: желание, страх, стыд, раздражение, потребность всё разрушить раньше, чем это сможет сделать кто-то другой. На секунду ему почти захотелось испортить этот вечер самому — сказать что-нибудь резкое, оттолкнуть Луи, уйти, лишь бы прекратить собственную внутреннюю бурю.       Поэтому Гарри продолжал делать короткие вдохи, как учила Линда: дышать ровно, считать про себя и цепляться за самые светлые ощущения — за тепло рядом, за ладони на лице, за запах дома и за спокойное, надёжное присутствие Луи.       Но всё, что ещё минуту назад светилось внутри яркими огоньками, теперь затягивало густым тёмным туманом. И где-то под ним уже шевелилась старая, знакомая ярость.       Желание внутри росло, как плесень по сырой стене — медленно захватывая каждую мысль, каждое движение, каждую попытку остаться нормальным.       Секс никогда не был для парня чем-то страшным. Он бывал в чужих квартирах, в гостиницах, в клубных туалетах, на задних сиденьях машин. Он знал, как всё обычно бывает, знал этот сценарий до мелочей, но сейчас всё ощущалось иначе — острее, тяжелее, почти болезненно от того, насколько сильно он любил Луи. И именно это злило сильнее всего. Потому что каждое прикосновение мужчины теперь значило слишком много. Потому что за ними больше нельзя было спрятаться в лёгкости, в случайности, в привычной игре без последствий. Потому что всё стало настоящим, а Гарри ненавидел собственную уязвимость перед этой правдой.       Его раздражало, что руки дрожат, что сердце сбивается с ритма, что рядом с Луи он теряет привычную жёсткость и контроль. Злило, что хочется не защищаться, а доверять. И злило ещё сильнее то, что ничего из этого уже нельзя было назвать случайностью. Мужчина смотрел на него внимательно, и Гарри осознал: тот понимает больше, чем показывает, или пытается понять. — Ты боишься не секса, — предположил Томлинсон.       Студент поднял глаза. — Тогда чего? — спросил мужчина, пытаясь прочесть все мысли стажёра, которые ему самому оказались неподвластны.       Студент был уверен, что если ещё недолго простоит здесь, по его щекам или потекут слёзы, или он испортит всё то, что они успели построить за эти несколько дней. У парня болезненно сжалось горло, он чувствовал как мысли затягивало туманом, тяжелее и чернее ночного неба за окном. — Для протокола: если тебе станет легче, я не собираюсь быть впечатляющим.       Гарри хрипло и нервно рассмеялся, благодаря мужчину за то, что он принимал все его странности. — Нет? — Нет. Я собираюсь быть осторожным.       Он прикрыл глаза, чувствуя, как Луи мягко касается губами его скулы, лба, прикрытых век — медленно и удивительно бережно, будто пытался успокоить их обоих этим тихим, неторопливым жестом. — Иди сюда, — тихо предложил он. — Ничего героического от тебя сегодня не требуется.       Он снова взял его за руку и повёл к кровати уже медленнее, как человек, который несёт в своих руках что-то ценное. Гарри почувствовал, что окно в комнате было чуть приоткрыто. Внутрь проникал свежий ночной воздух — именно то, что ему сейчас было нужно. Лёгкий ветер касался кожи, унося лишний жар и позволяя наконец сделать ровный вдох. — Эй, — шепнул мужчина. — Смотри на меня.       Парень поднял глаза. В комнате было темно, только полосы уличного света ложились на подушку и линию плеч Луи, но даже в этом полумраке его взгляд оставался слишком внимательным, слишком тёплым. От него хотелось отвернуться — и одновременно смотреть вечно. Сердце билось неровно, будто уже не могло решить, паниковать ему или полностью сдаться. — Если тебе что-то не понравится — скажешь.       Эта простая фраза ударила неожиданно сильно. Перед глазами появился портрет отца, и стажёр встряхнул головой, пытаясь вытеснить эти картинки. — Мне уже многое не нравится, — усмехнулся стажёр, будто понимая, что за этими колкими ответами ему проще прятаться перед мужчиной и скрывать ту злость, которая снова поднималась внутри без всякой ясной причины. — Например? — аккуратно интересовался Луи, проводя большим пальцем по его нижней губе, мягко нажимая, будто заранее знал, что услышит очередную попытку спрятаться за словами.       Гарри сглотнул, и всё же не удержался. — Что ты сейчас ведёшь себя так, будто безнадёжно влюблён в меня.       Луи замер, всматриваясь в голубые глаза напротив. В них читалось упрямое желание наконец услышать то самое признание, которого он так долго ждал. У мужчины на мгновение изменилось выражение лица — в нём появилась почти болезненная нежность. Он смотрел на парня так деликатно, будто пытался без слов отдать всё, что слишком долго держал внутри. — Будто? — тихо переспросил он.       Гарри уже пожалел, что открыл рот, но отступать было поздно. — Ты понял, о чём я.       Луи понимающе улыбнулся — не насмешливо, а так невесомо, что у парня болезненно сжалось сердце. Но одних нежностей, внимательных взглядов и молчаливых обещаний ему уже было мало. Студент жаждал прямого ответа. Ему надоело довольствоваться крохами и разбирать чувства мужчины по полунамёкам и интонациям.       Гарри, несмотря на то что сумел приглушить первый всплеск гнева, всё ещё ощущал, как тот тяжёлым жаром стоит где-то в горле. Он уже чувствовал на языке колкие фразы, резкие слова, которыми можно разом остановить весь этот вечер, испортить зыбкое спокойствие между ними.       Парень незаметно сжал руки в кулаки так сильно, что ногти болезненно впились в ладони. Напряжение внутри давно перестало быть просто эмоцией — оно металось под рёбрами бешеным зверем, требуя сломать что-нибудь, разбить, раскрошить о ближайшую стену, лишь бы перестать чувствовать этот невыносимый жар под кожей.       Мужчина взял его за подбородок и чуть повернул лицо к себе, будто пытаясь считать всё то, о чём думал стажёр, вытащить мысли прямо из-под кожи, прежде чем парень успеет снова спрятать их глубже. Лицо Гарри не выглядело злым. Скорее настороженно неподвижным и напряжённым до такой степени, что эта сдержанность казалась почти искусственной, натянутой поверх чего-то гораздо более тёмного. Взгляд оставался холодным, внимательным, как у раненого хищника, который ещё позволяет к себе приблизиться, но уже готов вцепиться в горло при малейшем неверном движении.       Под кожей у него будто продолжало что-то искрить и перегреваться. Челюсть была напряжена, пальцы едва заметно дрожали, а в глазах застыло то тяжёлое, опасное выражение, с которым люди обычно пытаются скрыть слишком сильные эмоции. И как бы Луи ни пытался, он всё равно не понимал, что именно сейчас происходило в чужой голове. Будто Гарри захлопнул дверь прямо перед ним, оставив снаружи только холод, тишину и ощущение надвигающейся катастрофы. — Какая жалость, Стайлс, — прошептал он тихо. — Я вообще-то ни секунды не пытался скрывать, что влюблён в тебя.       Луи внимательно посмотрел на него и продолжил уже спокойнее: — Именно поэтому я поехал с тобой в Холмс-Чапел, познакомился с твоей семьёй и именно поэтому ты сейчас здесь.       Он ненадолго замолчал, не сводя с парня взгляда. — Я безнадёжно в тебя влюблён, Гарри.       Он задохнулся от того, как легко это прозвучало. Как что-то давно принятое, пережитое и окончательно встроенное Луи под кожу. Мужчина наклонился и поцеловал его прежде, чем тот успел придумать ответ.       Слова доходили до Гарри медленно, будто пробивались сквозь густой шум в голове. Но вместе с этим он слишком отчётливо чувствовал, как тревожность и злость внутри начинают принимать совершенно другую форму — более тёмную, дикую, почти пугающую своей силой. Ему хотелось Луи так сильно, что от этого сводило рёбра.       Стайлс сделал резкий глубокий вдох, разрывая поцелуй, потом ещё один, будто организм внезапно забыл, как дышать нормально. Челюсть напряглась так сильно, что заболели зубы. Под кожей всё искрило нервным жаром, а сердце колотилось тяжело и быстро, словно пыталось проломить грудную клетку изнутри.       Он чувствовал себя человеком, который слишком долго держал внутри что-то опасное и наконец переставал справляться. Пальцы дрогнули, впиваясь в собственные ладони, а внутри медленно поднималось то самое дикое, почти агрессивное желание иметь Луи, вплоть до потери контроля над самим собой. Буквально одержимо удержать его рядом, забрать себе целиком, не оставляя между ними ни воздуха, ни пространства для побега. Это желание было уже не нежным — тяжёлым, давящим, голодным, почти разрушительным в своей интенсивности.

Bad Omens — The Death of Peace of Mind

      Томлинсон заметил эту резкую перемену, и теперь запутался ещё сильнее, потому что реакцию парня нельзя было никак объяснить. Ещё несколько минут назад Стайлс казался человеком, которого хотелось укрыть теплом, осторожностью, мягкостью. А теперь прямо на глазах Луи в нём будто выпрямлялось что-то другое — более тёмное, мощное и опасное.       Гарри словно становился выше, тяжелее и острее. Напряжение перекатывалось под кожей, как гроза перед ударом молнии. Взгляд потемнел, мышцы лица напряглись, а гнев застрял где-то в горле раскалённым металлическим комом, отказываясь исчезать. Наоборот — он разрастался, наливался жаром и силой, превращаясь во что-то почти животное.       Бей первым. Разрушь первым. Взорвись первым.       Эти импульсы бились внутри него тяжёлым пульсом, сталкиваясь с желанием, пока оба чувства не начали смешиваться в одну опасную, неразделимую массу.       Он чувствовал, как крошечные черви шевелятся под кожей у самых ступней, медленно ползут выше к лодыжкам, бёдрам и животу, оставляя после себя липкое, тошнотворное ощущение. Их становилось всё больше, движение ускорялось, превращаясь почти в лихорадку внутри собственного тела. Когда они добрались до груди, Гарри едва не задохнулся.       Будто что-то влажное и голодное медленно прогрызало путь к самому сердцу, делая его рыхлым, изъеденным и совершенно чужим. Словно внутри него уже начиналось медленное разложение, и остановить его было невозможно.       Гарри притянул Луи к себе гораздо резче, чем тот ожидал, впиваясь в его губы с почти пугающей жадностью. Он даже не пытался придумать ответ, съязвить или вернуть контроль над ситуацией — мысли рассыпались шумом где-то на задворках сознания. Тело действовало быстрее разума.       Поцелуй вышел тяжёлым, рваным, почти агрессивным. Гарри сжимал его слишком крепко, будто пытался удержать, вдавить ближе, стереть между ними последние сантиметры воздуха. Он резко подхватил Луи под бёдра чуть выше колен и приподнял вверх, заставляя того инстинктивно обхватить его талию ногами, чтобы удержать равновесие. Обнажённая кожа Луи скользнула по грубой ткани его брюк, и от этого контраста всё тело будто сильнее напряглось. Мужчина вцепился пальцами в его плечи, чувствуя, как под кожей Гарри всё буквально гудит от напряжения.       Парень двигался быстро, уверенно, почти яростно. Подошёл к кровати, развернулся корпусом и, придерживая Луи, резко опустил его назад на матрас, выбивая из того неожиданный тяжёлый выдох.       Всё происходило без прежней осторожности и мягкость, будто внутри Гарри наконец сорвало последние предохранители. Он не нуждался в разрешениях, не сомневался в движениях и не пытался выглядеть аккуратным. Наоборот — в каждом жесте чувствовалась та опасная, звериная уверенность человека, который слишком долго сдерживал себя и теперь действовал почти инстинктивно.       И именно это пугало Луи сильнее всего, в тоже время, возбуждая. Весь день он методично выбивал из Гарри остатки самообладания колкими замечаниями, долгими взглядами и мягкими прикосновениями. Он будто специально проверял Стайлса на прочность, наблюдая, в какой именно момент тот наконец треснет.       И теперь их роли стремительно менялись местами. Без привычных насмешек, флирта и игр, Гарри больше не выглядел человеком, которого можно было дразнить и осторожно подталкивать к краю. Стайлс прижал главного редактора к кровати, удерживая его руки над головой слишком крепко, почти до боли и так сильно, что у Луи могли оказаться синяки. Он будто пытался удержать самого себя, вдавить в матрас собственную ярость, которая уже не помещалась внутри тела. Ему хотелось сжать мужчину сильнее, чувствовать под пальцами каждое ребро — пересчитывать их почти болезненно, сжимать всё сильнее, пока в тишине комнаты не начнёт мерещиться их хруст.       Стайлс не контролировал себя — всю его голову заполонила дикая жажда. Он был похож на вампира, которого слишком долго держали взаперти без света и воздуха: голодного не телом, а чем-то куда более тёмным и древним. В каждом его движении чувствовалась опасная резкость, будто инстинкты сорвались с цепи раньше разума. Взгляд Гарри цеплялся за Луи так, словно тот был единственным, что могло утолить внутренний пожар, и от этого он становился почти пугающим — слишком быстрым, слишком жадным, слишком живым в своей безумной, неконтролируемой ярости. Он прижимался к нему так, будто пытался залезть под кожу, спрятаться внутри чужого тела от самого себя.       Томлинсон запрокинул голову, теряясь в происходящем и не поспевая за каждым движением. Гарри не целовал, он кусал, оставляя после себя метки, доказательства, что этот мужчина — его. Он покусывал его шею, смещался вниз, слишком быстро, не так божественно и аккуратно, как делал Луи в Эддинбурге по отношению к парню, а резко и жёстко.       Гарри сидел на его бёдрах, удерживая равновесие коленями, и чуть наклонился ближе, осторожно кладя ладони по обе стороны его шеи; под кожей быстро и неровно бился пульс, а большие пальцы почти невесомо легли у самой линии челюсти. Ладони медленно сомкнулись сильнее, и Луи шумно выдохнул сквозь приоткрытые губы, едва заметно запрокидывая голову назад. Парень ощущал каждое движение под своими руками: напряжённые мышцы, сбившееся дыхание, то, как чужое горло дрогнуло от этого давления. Он мог бы сжать ещё крепче, превратить этот момент во что-то по-настоящему жёсткое, почти злое, но остановился где-то на грани, оставляя между ними ощущение опасности, от которого внутри всё сводило сильнее любого поцелуя.       Луи выгнулся под его руками, грудная клетка тяжело поднялась в новом вдохе, и это вдруг отрезвило Гарри. Он провёл указательным пальцем по центру его горла, вниз к ямке у основания шеи, и там задержался, едва ощутимо надавив. Парень медленно разжал пальцы, будто заставляя себя отпустить, провёл ладонями ниже — по напряжённой груди, по рёбрам — и коротко мотнул головой, словно мысленно пообещал себе больше не заходить так далеко. Только после этого он наклонился ниже, оставляя поцелуй между ключицами.       Мужчина всё ещё тяжело дышал после чужих ладоней на своей шее. Внутри до сих пор оставалось странное ощущение: смесь запоздалого испуга и горячего, почти стыдного удовольствия от того, насколько легко Гарри мог сломать его.       Гарри не стал тянуть паузу. Он опустился ниже одним стремительным движением, слишком решительным после всех этих сбившихся секунд, и мышцы пресса у Луи резко напряглись от неожиданности. Сжимая у основания и заглатывая, действуя слишком резко и торопливо, мужчина машинально вскинул голову, пытаясь посмотреть на парня. Лопатки сдвинулись под кожей, а позвонки проступили остро и ясно, будто кто-то провёл по спине тонкую неровную линию, которую Луи вдруг захотел запомнить до последней черты. Гарри всё ещё был в брюках, слишком собранный, слишком напряжённый рядом с его обнажённым телом. Парень сжал его бёдра крепче и потянул ближе к себе, слишком резко, чтобы это выглядело спокойным движением; ткань джинсов задела кожу жёстко, с сухим трением, от которого по ногам разлилось лёгкое жжение. А когда Гарри двинулся резче, Луи выдохнул почти сорванно, выгнулся в пояснице, и всё внутри отозвалось сразу: жаром чужого рта, резким напряжением в теле и коротким, ошеломляющим сбоем. В этом было что-то сильное, почти обезоруживающее, и он невольно уступил моменту, подаваясь бёдрами навстречу.       Но даже сквозь этот вихрь ощущений в голове настойчиво звучал вопрос: нормально ли это? Так ли выглядит обычная вспышка чувств, или Гарри снова позволил своим внутренним демонам взять верх над собой?       Сознание неприятно качнуло, как после слишком резкого торможения. Луи попытался ухватиться за привычное спокойствие, за иронию, за способность контролировать ситуацию одним взглядом или фразой, но всё это становилось бесполезным.       Стайлс оставался внизу, почти теряясь в тени у его бёдер, коленями утопая в сбитом одеяле. Он смотрел на Луи снизу, и в этом было что-то почти болезненно цепляющее, будто Томлинсон только сейчас до конца понял, каким опасным тот стал: слишком цепким, тёмным, почти пугающим в своей жадности. Кровать едва заметно качнулась под его движением, будто тоже приняла на себя это странное, густое напряжение.       Луи перестал пытаться анализировать происходящее. Позволил моменту утянуть себя глубже, туда, где уже не оставалось нормальных мыслей — только сердцебиение, жар под кожей и Гарри между его ног, с влажными следами, тянущимися вдоль подбородка, будто собранный из огня и оголённых нервов. У мужчины не было много времени продолжать задаваться этими вопросами, потому что в следующую секунду он почувствовал, как Стайлс заставляет свое горло вибрировать; он наклонил голову еще ниже, заглатывая член будто это давалось ему пугающе естественно. — Черт, Гарри, подожди, — издал он громкий стон, когда парень снова заглотил его полностью.       Тот будто сразу уловил перемену в его голосе — слишком открытом, слишком уязвимом в этот момент — и резко замер. Он медленно отстранился, и в его лице мелькнула лёгкая растерянность, словно голос Луи всего на секунду выдернул его из этого тумана. Мужчина никогда не звучал так открыто, так разбито и почти беспомощно.       Томлинсон попытался чуть отстраниться, но Гарри держал его крепко, почти жадно, словно касался не просто человека, а самой причины собственной зависимости. Он лишь коротко качнул головой, молча спрашивая, чего Луи хочет. Он сглотнул и, падая на подушки, тихо выдохнул: — Смазка. Ящик. Справа.       Гарри не ответил. Он смотрел так, словно собирал смысл сказанного по кускам, а затем резко поднялся и одним взглядом велел Луи оставаться на месте. В этом молчании чувствовалось больше, чем в словах: сбитое дыхание, натянутая до предела нервность, желание всё сделать правильно и страх сорваться снова. Гарри понимал, что если сейчас заговорит, его голос покажется и для себя и для мужчины чужим и инородным.       Он выдвинул ящик на прикроватной полке почти не глядя, будто заранее знал, где лежит всё необходимое. Тёмная ткань брюк плотно облегала его фигуру, подчёркивая резкость каждого движения. В нём сейчас было что-то пугающе собранное: слишком уверенные руки, много сдерживаемой силы под этой аккуратной внешностью.       Вернувшись к кровати, он медленно раздвинул бёдра Луи и устроился между ними, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на него так тяжело и прямо, что у Томлинсона внутри всё снова напряглось.       Какой-то частью сознания, пока Гарри открывал тюбик и пытался сосредоточиться на простом действии, он понимал: сейчас мужчина кажется ему самым уязвимым человеком во всём мире. В лице Луи оставалась удивительная прямота, почти болезненная честность, будто он всё ещё задавал вопросы, на которые не решался вслух. Но вместе с этим в нём читалось другое — его тоже захлестнуло слишком многое сразу. Луи смотрел на Гарри неверяще, будто впервые видел, как в нём сгорела вся привычная осторожность. Парень двигался нервно и медленно одновременно, с напряжённым лицом и руками, которые будто уже не умели быть аккуратными. В этом не было расчёта, только горячая, почти истеричная решимость, и от неё он казался наглым до невозможности. Было что-то сводящее с ума в том, что Гарри до сих пор оставался почти одетым. Тяжёлая тёмная ткань, резкие линии фигуры, контраст с обнажённой кожей Луи — всё это делало его вид ещё более вызывающим.       Парень выдавил ещё немного геля на пальцы и на несколько секунд замер, тяжело втягивая воздух, а потом левой рукой почти вслепую опустил баночку на кровать. В полумраке комнаты его движения казались слишком медленными, будто он специально заставлял себя не торопиться. Прозрачный блеск скользнул по его пальцам, и Гарри медленно отвёл чужую ногу в сторону. Луи задержал дыхание, чувствуя как парень обводит влажным пальцем сжатое колечко мышц. Его прикосновения ощущались как контакт с оголённым проводом — жаркий импульс, от которого мышцы сводило раньше, чем успевал включиться разум. Луи закинул руку выше головы и сжал простынь в кулаке, стараясь удержаться на тепле, а не на неприятных ощущениях. Потому что пальцы Гарри двигались резко, дёргано, оставляя после себя фантомное жжение, словно по нервам пустили слишком сильный ток.       Всё пошло острее и беспорядочнее: дыхание, движения, короткие паузы между ними. Гарри упирался одной рукой в матрас, простыня сбивалась под его коленями, а Луи каждый раз вздрагивал от внезапности, выгибаясь в спине и сжимая простынь пальцами.       Стайлс сосредоточился на нём с почти болезненной внимательностью, медленно отмечая всё: эмоции, тихие стоны, каждую едва заметную реакцию на свои прикосновения. Он входил отрывисто, стремительно, и мужчине казалось, будто под кожей начинает искрить проводка от плеснувшей на нее смазки.       Напряжение собиралось тяжёлым электрическим гулом, мысли вспыхивали и тут же гасли, будто в него пустили слишком много тока. Пальцы Гарри исчезали и снова интенсивно возвращались и в тишине сорвавшийся звук Луи прозвучал неожиданно ясно. Он лишь слегка задел что-то внутри Стайлса, будто тонкой трещиной прошёлся по мутной пелене в голове. Рассудок не вернулся полностью, но внутренний шум на мгновение стал тише. Студент едва заметно изменился, словно на секунду в нём стало больше осознания, будто он приблизился к реальности, прежде чем снова утонуть. Внутри всё странно перекосило: вместе с этой близостью снова поднялась почти необъяснимая злость, желание причинить боль, проверить границу дозволенного. Он заставил себя замедлиться, удерживая резкость где-то на самом краю, чтобы не сорваться в абсолютную грубость и не испортить этот момент.       Гарри быстро стянул с себя остатки одежды, почти рывками, пару раз цепляясь за ткань, но не позволяя себе остановиться. Гарри отстранился ровно настолько, чтобы взять презерватив. Пальцы слушались не сразу, но он всё равно справился быстро, с мрачной собранностью, будто эта короткая пауза раздражала его самой необходимостью. Луи чуть сместился на подушках, устроился удобнее и отвёл руку выше головы, словно сам выбирая положение, в котором сможет выдержать эту близость. Парень так же быстро вернулся к нему, снова устраиваясь между его бёдер, и мужчина встретил эту торопливость не словами, а спокойным движением: провёл ладонью по его плечу, задержал пальцы у шеи и сам чуть подался ближе.       Он прикрыл глаза, когда почувствовал, как парень поднимает его ногу выше, закидывая за поясницу, пытаясь найти для себя лучший угол. Стайлс с трудом гасил в себе резкость, но краем сознания всё равно возвращался к громкому дыханию мужчины. Тот звучал приглушённо и сбивчиво, но именно он немного остужал всё, что кипело внутри, заставляя его замедляться даже сейчас, когда он уже давно позволил себе быть гораздо жёстче, чем с кем-либо ещё.       Стайлс вошёл в тело мужчины, помогая себе рукой, и позволяя снова отстраниться и повторить движение несколько раз, чтобы постепенно входить ещё глубже, давая возможность мужчине привыкнуть к новым ощущениям. В его желании было что-то хирургически точное: будто он мысленно вскрывал Луи слой за слоем, пытаясь добраться до самого мягкого и живого внутри. Он держал его за талию так крепко, будто хотел не обнять, а разобрать по костям, запомнить каждый острый контур, а потом уничтожить всё это собственными руками.       За окном внезапно сорвалась буря. Ветер с яростью бился в распахнутое окно, занося внутрь холодный воздух и россыпь дождевых капель. Они долетали до кровати, оседая на коже, на простынях, на сбившемся дыхании этого вечера. Где-то совсем близко раскатился гром, а в следующую секунду комнату резко вспорола молния. Белый свет вспыхнул за окном так ярко, что на мгновение всё стало болезненно чётким. И так же быстро темнота снова захлопнулась вокруг них вместе с грохотом грома. — Посмотри на меня, — шепнул Гарри в сомкнутые веки и будто пытаясь привлечь внимание, резко толкнулся бёдрами. Он ловил воздух короткими, сбитыми вдохами, губы едва шевелились, а каждый сорвавшийся звук растворялся в шуме дождя. Парню нужно было, чтобы Томлинсон услышал его, вернулся к нему хотя бы взглядом. Он чувствовал, как внутри снова поднимается резкость, желание сорваться в жёсткость и вбиваться в мужчину не контролируя себя или его желание.       Гарри вдруг поймал себя на том, что руки сами тянутся вперёд ударить мужчину в солнечное сплетние — стремительно и уверенно, будто он уже решил, чем это закончится. В этом желании не было ни похоти, ни страсти — только глухое, почти холодное стремление причинить Луи боль. Гарри сдержал порыв, впиваясь ногтями в бедра мужчины, цепляясь за это ощущение, чтобы не сорваться. Он понимал: только голос Луи сейчас может стать для него ориентиром, единственной точкой света. Гарри на мгновение оторвался от собственных движений и увидел лицо мужчины: открытое, напряжённое, потемневшее от чувства, без последней защиты. Луи смотрел на него прямо и чисто, затем, оттолкнулся назад и качнул бёдрами вперёд, уже сам пытаясь насадиться полностью и дать парню возможность продолжать. Гарри склонился к нему, уткнувшись куда-то в плечо, продолжая медленно двигаться, будто ему нужна была эта близость больше всего остального. — Держись за меня, — прошептал Луи, и на последнем слове протяжно простонав, обвил ногами талию парня, подтягивая ещё ближе.       И мужчина чувствовал, как что-то в парне поменялось в тот миг, когда он услышал его голос. До этого Стайлс будто держал всё внутри, не позволяя себе ни звука, ни слабости, ни права быть настоящим. Но теперь из его груди вырвался почти стон облегчения, и вместе с ним он словно начал всплывать на поверхность после долгого погружения. Гарри наклонился ближе, удерживаясь на коленях: одной рукой он опирался на подушку, а второй уверенно лег на талию Луи, помогая себе сохранить равновесие. Он нашёл нужный угол, и толкнулся глубже, настойчивее. Прижимаясь к мужчине, он вдруг видел всё ярче: мерцание комнаты, дождь за окном, чужое тепло рядом, собственные руки, которые больше не дрожат от злости. Мир перестал быть размытым. Та ярость, что ещё недавно жгла его изнутри, медленно уходила, растворяясь, как стихия, исчерпавшая себя. На её месте остались только тяжёлое дыхание, усталость и тихое, почти болезненное желание просто быть рядом.       Луи повернул голову вбок и прижался влажным лбом к предплечью Гарри, которым тот упирался в подушку рядом с его головой. Потом поднял руку и обхватил его предплечье пальцами, уже не инстинктивно, а упрямо и почти спокойно, словно даже в этом состоянии хотел оставаться не просто тем, кого держат, а тем, кто тоже держится сам. — Нет, нет…смотри на меня, — просил Гарри, и его голос срывался, смешиваясь с рёвом дождя за распахнутым окном. Ветер ворвался в комнату сильными порывами, холодом проходя по коже, а редкие капли упали парню на спину. От этого Гарри вздрогнул, словно шторм на секунду выдернул его из внутреннего жара. Он вернул руку с подушки к Луи, выпрямляясь на коленях, и обе ладони скользнули к его бёдрам, заново выстраивая их положение.       Томлинсон резко повернул голову и упрямо заставил себя смотреть Гарри в глаза, несмотря на то, как тело горело от напряжения, требуя закрыть глаза, запрокинуть голову. Его стоны срывались, он видел как глаза Гарри светлеют, и обнял его за шею, утягивая его ближе, но позволяя двигаться парню так, как ему удобно. Мужчина впитывал влажную от пота кожу парня, будто крошечные капельки умывали его лицо. Луи протяжно простонал, прижимаясь всем телом, закидывая ноги полностью на спину парня и хватаясь руками за деревянное изголовье кровати. Снова чувствуя, как остаточная злость клокочет где-то в горле, парень схватился за бедро мужчины, приподнимая его чуть выше и оставляя под пальцами медленно проступающие пятна. — Я не хотел сделать больно, — прошептал Гарри, будто выныривая после слишком долгого погружения.              Слова вышли хрипло и ломко, но вместе с ними с его взгляда наконец сошла мутная пелена. Ярость, ещё недавно державшая его изнутри железной хваткой, отпустила так внезапно, что на её месте осталась почти болезненная ясность. Гарри смотрел на мужчину так, словно только сейчас вернулся туда, где всё это время должен был быть. — Я знаю.       Стайлс судорожно выдохнул, прикрывая глаза лишь на миг, а затем снова взглянул на него — уже ясно, без той пугающей пустоты. Внутри всё ещё дрожало после пережитого урагана, но теперь это была дрожь человека, вернувшегося к самому себе.       Луи поднял руку, положил ладонь ему на затылок и притянул ближе, сокращая последние сантиметры между ними, пока их губы не встретились; в этом движении не было ни страха, ни сомнений — только тихое упрямство остаться рядом до конца. Гарри ответил осторожнее, будто заново учился прикасаться без ярости. Ритм между ними изменился: вместо хаоса пришла согласованность, вместо борьбы — взаимность.       За окном всё ещё шёл дождь, но внутри комнаты буря постепенно стихала. Теперь между ними осталось только тёплое дыхание и чувство, что они наконец нашли друг друга в самом центре этого безумия.       Мужчина сорвался на короткий, дрожащий выдох, и всё, что копилось внутри слишком долго — близость, ритм, чужой голос, эта новая, почти самовольная уверенность Гарри и невозможность больше держаться, — наконец отпустило разом. Он зажмурился, будто мир на секунду стал слишком ярким, пальцы невольно сжались в ткани простыней, а по телу прошла волна слабости и облегчения. Его слабо трясло, а из груди вырвался долгий, сорванный звук, больше похожий на хриплый выдох, чем на стон. После острого напряжения внутри остались только бешено стучащее сердце и странная, почти пустая лёгкость. Влага легла на кожу парня тонким слоем, принесённая ветром и дождём из распахнутого окна, смешиваясь со смазкой мужчины.       Парень теперь будто догонял всё с опозданием. Пока Луи приходил в себя, до него только сейчас по-настоящему дошло, что буря внутри наконец стихла. Его накрыла не вспышкой чувств, а тяжёлой волной усталости и облегчения. Он замер, тяжело дыша, затем опустил голову, будто не верил, что снова способен чувствовать что-то кроме злости.       Вместо прежней резкости пришла тишина. Руки больше не были напряжены, взгляд становился мягче и растеряннее. Гарри смотрел на Луи так, словно тот только что вытащил его из какого-то очень глубокого и тёмного места, куда он сам уже почти начал проваливаться без остатка.       Его накрыла резкая, почти пугающая ясность. Будто из головы разом вымело весь шум, и теперь он слишком отчётливо чувствовал каждую секунду прошедшего вечера. Мысли догоняли его одна за другой, тяжёлые и беспорядочные: всё, что произошло между ними, его срывы, чужое доверие и потерянность. И вместе с этим пришёл новый страх — острый, почти болезненный. Что он только что сделал что-то непоправимое, мог напугать Луи, оттолкнуть его, разрушить хрупкое доверие.       Стайлс медленно отстранился, стараясь больше не соприкасаться с Луи бёдрами, хотя всё ещё нависал совсем близко, упираясь руками по обе стороны от его головы. И вместе с этой внезапной дистанцией по телу вдруг прошёл холодный, почти болезненный озноб. Он застыл, будто только сейчас по-настоящему осознал собственное состояние, а потом резко выдохнул и окончательно выскользнул из этой близости, усаживаясь на край кровати. Тряска не проходила. И чем сильнее дрожали его руки, тем отчётливее становилась мысль: что-то в этой реакции было ненормальным. — Гарри? — тихо позвал Луи.       Парень только коротко помотал головой из стороны в сторону, будто не мог подобрать ни слова, ни мысли. Он сидел на краю кровати, тяжело ссутулившись. Локти упирались в колени, а ладони — в лоб, будто он пытался удержать голову руками. Плечи заметно дрожали, и даже со спины в нём чувствовалось какое-то изматывающее внутреннее напряжение. Луи, стараясь не делать резких движений, опустился рядом и тихо сказал: — В тумбочке салфетки, Гарри.       Парень не сразу понял, что от него хотят, но всё же повернул голову и потянулся к ящику дрожащими пальцами. Простое действие далось ему не сразу: он достал несколько салфеток, стянул презерватив, свернул его в несколько слоёв и оставил на краю тумбочки рядом с закрытой упаковкой. Луи всё это время не торопил его, только оставался рядом, спокойный и собранный, будто удерживал парня от окончательного распада.       Только после этого Томлинсон молча протянул ему стакан воды, напряжённо всматриваясь и всё сильнее ощущая подступающее беспокойство. Он видел его разным: дерзким, язвительным, молчаливым, пугающе красивым, потерянным. Но таким — сломанно притихшим, будто выбитым изнутри собственными эмоциями, — никогда.       Гарри принял стакан дрожащими руками. Луи сел рядом и обнял его со спины, легко, без давления, просто давая почувствовать своё присутствие, но он почти сразу понял, что ему не становится легче. Дрожь всё ещё проходила по его телу короткими волнами, дыхание оставалось рваным, а пальцы так сильно сжимали стакан, будто только его холодная твёрдость помогала не распасться окончательно.       Томлинсон быстро пересел ниже, опускаясь перед ним на колени, чтобы больше не смотреть сверху вниз. Осторожно накрыл ладонями его руки, поглаживая большими пальцами. — Дыши, Гарри, — тихо сказал он, не сводя с него обеспокоенного взгляда.       Ноги парня мелко дрожали, будто после долгого изматывающего бега. Он пытался вдохнуть глубже, но воздух словно застревал где-то в груди, ломаясь на полпути. Каждый вдох выходил коротким и неровным, сердце билось слишком быстро, отдаваясь под кожей тяжёлыми ударами.       Комната вдруг казалась слишком тесной и слишком громкой одновременно: дождь яростно бился в окно, в ушах стоял нарастающий гул, а внутри всё будто сбивалось в хаотичный ритм. Мысли вспыхивали короткими обрывками и тут же рассыпались, не давая ухватиться ни за одну из них. Оставалось только острое ощущение, что с телом происходит что-то неправильное и контроль ускользает всё дальше.       Луи осторожно перехватил его дрожащие руки и медленно прижал ладони Гарри к своим щекам, удерживая их там с почти болезненной бережностью. Тёплая кожа под пальцами, спокойный взгляд, размеренный голос — всё в нём сейчас будто пыталось вернуть парня обратно. — Смотри на меня. Я здесь с тобой. — Мне…нечем дышать, — прохрипел парень и резко вскочил с кровати.       Он почти бросился к окну, хватаясь за раму и открывая окно шире. Дождь заносило внутрь холодными каплями, ветер бил в лицо, но дрожь не проходила. Гарри поставил бокал на подоконник дрожащими пальцами и тяжело попытался вдохнуть.       Луи подошёл следом и почти сразу понял: сейчас никакие правильные слова не помогут. Гарри всё ещё трясло, лицо оставалось рассеянным, а тело будто жило в собственной панике. Поэтому вместо новых попыток успокоить его Луи остановился перед ним, осторожно положил ладони ему на плечи и медленно провёл большими пальцами по напряжённым мышцам. Потом чуть наклонился ближе, специально оставаясь в поле его зрения: спокойный, мягкий, с едва заметной улыбкой, будто одним этим выражением пытался показать: мир не рушится, всё ещё можно пережить. — Ладно, слушай сюда, — сказал Луи с нарочитой серьёзностью. — Если бы мы были персонажами мультика, ты был бы Шреком.       Гарри не ответил, только пытался выровнять дыхание. — Высокий, вечно злой, всех отталкиваешь, живёшь в своём болоте и делаешь вид, что тебе никто не нужен.       Парень едва заметно вздрогнул. Луи мягко провёл ладонью вдоль его руки, всё ещё не убирая осторожного, почти тёплого выражения с лица. — А я, разумеется, Кот в сапогах.       Луи выдержал паузу, на лице появилась едва заметная улыбка. — Харизматичный, красивый, умнее всех в комнате и с безупречными скулами.       У Гарри сорвался короткий, неверящий звук. — И да, я единственный, кто может зайти в твоё болото без приглашения.       Луи сказал это уже совсем мягко, продолжая медленно поглаживать его предплечье, будто боялся спугнуть этот первый, хрупкий намёк на спокойствие. Гарри выдохнул глубже, всё ещё рвано, но уже не так судорожно. — Ты сейчас стоишь у окна как очень драматичный огр, — продолжал Луи. — Остаётся только грозно сказать, что мир тебя не понимает.       На этот раз у Гарри дёрнулся уголок рта. Мужчина осторожно коснулся его палец. — Вот так. Дыши. Всё нормально, Шрек, болото на месте. Кот тоже рядом.       Парень начал хрипло смеяться — сначала коротко и неверяще, потом чуть свободнее. Луи сразу приобнял его, прижимая к себе ровно настолько, чтобы не спугнуть это воздушное облегчение. Дрожь постепенно отпускала. Мужчина потянулся вперёд и закрыл окно, отсекая шум бури и холодный воздух. — Тебе что-нибудь нужно? Чай? Кофе? Поесть? — спросил Луи.       Гарри мотнул головой, но забрал стакан воды с подоконника и жадно выпил всё до последней капли. Мужчина понимающе кивнул, подхватил со спинки кресла пижамные штаны и натянул их на ходу. Потом, уже у двери, вернулся на полшага, забрал с тумбочки использованные салфетки и выскользнул из комнаты, тихо прикрыв её за собой.       Парень остался один, и только тогда смог по-настоящему выдохнуть. Сердце уже не колотилось так бешено, но внутри всё ещё было пусто и спутанно. Гарри нервно оглядел комнату: брюки и бельё Луи, которые он стянул как только оказался здесь, смятые простыни, в ворохе которых блестела баночка смазки, разбросанная у кровати одежда парня. Гарри слабо качнул головой, чувствуя как в горле оседает запах дождя и пота.       Мысли цеплялись одна за другую, пока вдруг его не прошибла новая тревога: Фредди был в доме. Гарри замер, представив, что мальчик мог проснуться и что-то услышать.       Через несколько минут дверь тихо приоткрылась. Луи вернулся почти бесшумно, с двумя стаканами в руках, и на секунду задержался на пороге, будто сначала хотел понять, в каком состоянии Гарри сейчас находится. Только убедившись, что тот хотя бы дышит ровнее, Томлинсон вошёл и протянул ему один стакан. — Фредди спит, он ничего не слышал, — тихо заверил Луи.       Второй стакан он оставил себе и сделал несколько спокойных глотков так невозмутимо, будто этот вечер не был слишком тяжёлым, перегруженным эмоциями и почти пугающе интенсивным. Судя по лицу, Томлинсон уже окончательно вернулся в своё привычное состояние: мягкое, немного насмешливое и слишком обаятельное для человека, который совсем недавно видел парня в разбитом состоянии. — И каждый раз у тебя так, Гарольд? — спросил он, специально используя прозвище и прекрасно зная, как оно действует. Парень закатил глаза, устало провёл ладонью по лицу. — Впервые.       Луи медленно улыбнулся, чуть склонив голову набок. — Не буду врать, Гарольд. Это было совсем не то, чего я ожидал от сегодняшнего вечера. Но жаловаться я точно не собираюсь.       Он сказал это легко, почти лениво флиртуя, и дождался, пока парень допьёт воду. — Настроен на сон? Утром, как настоящий джентльмен, я разбужу тебя и накормлю вкусным завтраком, — продолжил Луи с лёгкой усмешкой, размеренно поглаживая его по руке, будто каждым прикосновением напоминал: я здесь и я рядом.       Гарри улыбнулся в ответ — уже иначе, легко и почти беззаботно. — Это лишнее, Луи.       Мужчина забрал пустой стакан, оставил его на тумбочке и только потом заметил баночку смазки, всё ещё блестевшую где-то среди смятых простыней. Луи убрал её в сторону, стянул с кровати влажное, сбившееся одеяло и ненадолго вышел в ванную, прилегавшую к спальне. Когда вернулся, спокойно открыл шкаф, достал другое одеяло — глубокого коричневого цвета — и бросил его на край кровати, будто возвращал комнате нормальный вид. После этого он молча повёл Гарри обратно к кровати.       Луи на секунду задумался о душе. Хотелось смыть с них этот длинный, перегруженный вечер, увести туда и Гарри, согреть его под горячей водой, вернуть окончательно в спокойствие. Но, взглянув на него, Томлинсон почти сразу отказался от этой мысли. Тот выглядел слишком вымотанным — будто держался только на остатках сил. Поэтому Луи лишь придвинулся ближе, позволяя тишине медленно накрыть их обоих. За окном постепенно стихал дождь, и вместе с ним в комнате оседало наконец пришедшее спокойствие.       Парень повернул голову к мужчине и несколько секунд просто рассматривал его в полумраке комнаты: спокойное лицо, расслабленный взгляд, мягкие тени от дождливого света за окном. Луи выглядел удивительно собранным после всего, что между ними произошло. — Закрывай глаза, — мягко произнёс мужчина. — Нам завтра на работу.       Гарри тяжело выдохнул. В груди всё ещё тянулось остаточное напряжение, но рядом с Луи оно уже не казалось опасным. — Прости меня.       Мужчина наклонился, легко поцеловал его в лоб и уверенным спокойным движением притянул ближе к себе. — Всё нормально, — тихо обещал он. — И если бы мне что-то действительно не понравилось, я бы сказал тебе об этом и прекратил ещё в начале.       Парень выдохнул ещё раз, длинно и устало, и уткнулся лицом в шею мужчины. От Луи пахло чистой тканью, дождём и чем-то тёплым, почти домашним; его ладонь лениво скользила по спине Гарри, и тело постепенно переставало ждать беды.       Сон подкрался тихо, как жар после долгой бури. Веки тяжелели, мысли медленно расползались, дыхание становилось ровнее. Последним, что Гарри почувствовал перед тем, как провалиться в темноту, была чужая рука у себя на плечах и редкое, почти забытое ощущение безопасности.