Глава двадцать первая. Вот такого Гарри я и запомнил
5 июня 2026 г., 23:06
Сегодня редакция ощущалась иначе. Обычно шумная, с постоянными звонками, беготнёй и чужими разговорами, она вдруг стала собранной и настороженной. Работа будто сама собой замедлилась: люди говорили тише, реже вставали из-за столов и всё чаще поглядывали на экраны, словно ждали сигнала к чему-то важному. Нервозность прилипла к каждому, потому что все понимали: сегодня Луи Томлинсон в прямом эфире будет разбирать по кускам политика из партии консерваторов.
Гарри надел наушники, хотя музыка в них не играла. Он сидел за своим столом и постукивал пальцами по дереву, пытаясь выпустить напряжение хоть куда-нибудь. Работать всё равно не получалось и он просто признал очевидное: нормально погрузиться в дела он сможет только после того, как прямой эфир закончится и Луи выйдет из студии. В таком формате всё становилось опаснее. Неважно, сколько раз были перепроверены факты: неловкость, заминку или неуверенность уже не спрячешь, а любая случайная пауза прозвучит громче любого слова.
Даже Луи сегодня заметно нервничал, и это чувствовал, кажется, каждый человек в редакции, хотя сам Томлинсон изо всех сил держался так, будто всё находится под контролем. Гарри видел это особенно ясно: Луи держал спину непривычно прямо, почти не шутил, как делал обычно даже в самые загруженные дни, а всякий раз, когда Стайлс пытался поймать его взгляд или заговорить с ним, отвечал быстрым рассеянным «потом» и тут же мыслями возвращался к предстоящему эфиру.
Днём ранее Доминик почти безвылазно сидел на этаже с журналистами, готовясь к интервью вместе с командой: они выстраивали возможные линии разговора и выбирали темы, к которым следовало подойти особенно осторожно. К вечеру работа переместилась в дом Луи, где они продолжили подготовку до глубокой ночи. Доминик уже знал достаточно, чтобы не удивиться, когда Гарри спокойно пошёл вместе с ними к машине. Скорее наоборот: он выглядел так, будто давно считал это лишь вопросом времени и теперь получил скучное, но приятное подтверждение собственной правоты. Но промолчать совсем он всё равно не смог.
— Гарольд, между прочим, твой парень мне всё рассказал, — сказал он, усаживаясь на заднее сиденье.
Студент застыл у открытой двери и странно улыбнулся, округляя глаза. Слово «парень» всё ещё звучало непривычно, почти слишком громко для обычной парковки.
— Насколько всё? — спросил он, вскинув брови. Луи, уже садившийся за руль, коротко посмотрел на него.
— Самое главное, — ответил Доминик, устраиваясь сзади. — Что ты мне ничего не рассказал.
Гарри сел на переднее сиденье и закрыл дверь.
— Не было возможности, — сказал он тише.
Луи завёл машину, бросив на него предупреждающий взгляд через зеркало.
— Доминик.
— Всё, молчу, — спокойно сказал тот и откинулся на спинку сиденья. — Мы всё-таки едем продолжать готовиться к интервью, а не на семейную терапию.
Почти весь предыдущий день они с Луи толком не провели вдвоём, но Гарри понимал: дело не в нём и не в их первой близости, просто всё крутилось вокруг эфира.
Он уснул ещё до ухода Харрисона, прямо на диване в гостиной, когда разговоры о вопросах, фактах и возможных ответах окончательно слились в один глухой фон. Ночью Луи мягко разбудил его, чтобы отвести в спальню, и Гарри почти сразу почувствовал: мужчина уже был там, в предстоящем эфире. Отвечал коротко, рассеянно, взглядом всё время уходил в сторону, а после нежного прикосновения к его волосам едва заметно вздрогнул, будто сам себя одёрнул.
Даже в темноте это напряжение ощущалось слишком отчётливо, почти физически, как будто оно висело в воздухе.
Пару раз за ночь Гарри просыпался и замечал, как Луи ворочается рядом, а потом осторожно выбирается из постели, почти не включая свет. Томлинсон садился с ноутбуком за стол и что-то быстро печатал или записывал в блокнот, будто боится потерять важную мысль.
Главный редактор проснулся уже в шесть утра. Запись подкаста начиналась ровно в десять, но, наскоро позавтракав и постоянно отвлекаясь на телефон, он решил сразу ехать в офис, будто оставаться на месте было сложнее, чем двигаться. Перед уходом он подошёл к кровати, присел рядом и осторожно коснулся плеча парня, будто заранее боялся разбудить его слишком резко и разрушить этот короткий, хрупкий покой.
— Эй, Гарри, — прошептал он, мягко улыбаясь, и в этой улыбке смешивались усталость, нервозность и попытка выглядеть спокойнее, чем он был на самом деле. — Просыпайся.
Стайлс потянулся, чувствуя, как сон медленно и нехотя отступает, оставляя после себя тяжесть в теле и тёплую дремоту, за которую хотелось уцепиться ещё хотя бы на пару минут. Он открыл глаза и несколько секунд смотрел на Луи, пытаясь окончательно вернуться в реальность.
— Я проспал? — хрипло спросил парень.
Только теперь взгляд зацепился за детали: рубашка, пиджак, классические брюки, аккуратно уложенные волосы. Слишком собранный и выверенный вид для такого раннего утра, особенно после беспокойной ночи.
— Нет, ещё рано. Я просто уезжаю.
Гарри тут же сел, опираясь спиной об изголовье, и почти машинально сжал его ладонь. Кожа была чуть прохладной, пальцы напряжёнными, и это ощущение сразу не понравилось. Он понял: Луи снова прокручивал всё в голове, боясь упустить хоть одну деталь. Напряжение в нём ощущалось почти осязаемо. Гарри невольно сжал его руку сильнее, чуть притягивая к себе, и задержал взгляд на его лице, пытаясь поймать тот короткий момент, когда Луи хотя бы ненадолго перестанет думать о работе.
— Ты его разнесёшь. Как всегда.
Луи улыбнулся уже по-настоящему, хотя в этой улыбке всё равно оставалась усталость, и наклонился, быстро целуя его в лоб. Будто сам цеплялся за это мгновение спокойствия перед тем, как снова сорваться в напряжённый ритм дня.
— Вот поэтому я и хочу видеть тебя каждое утро в своей постели, — тепло произнёс мужчина, почти шёпотом, так тихо, будто даже здесь, в собственной квартире, их могли подслушать.
Он быстро задержал взгляд на Гарри, словно хотел сказать что-то ещё, но вместо этого только скользнул глазами к часам.
— У меня просьба. Фредди нужно разбудить через полчаса и накормить. Няня придёт примерно через час. Справишься? — спросил Луи, поправляя галстук уже в третий раз и опуская взгляд, будто сам до конца не был уверен, что имеет право просить его о таком.
— Конечно. Я покормлю его и всё проконтролирую, — ответил Гарри, выпрямляясь и машинально протирая глаза, стараясь выглядеть собраннее, чем чувствовал себя на самом деле.
Луи тихо рассмеялся, но в этом смехе всё ещё не было прежней лёгкости. Он коснулся пальцами подбородка стажёра, будто заземляясь рядом с ним, запоминая это мягкое, ещё сонное лицо, в котором не было ни спешки, ни давления.
— Спасибо. Правда. За всё это.
Прошлым вечером Гарри, видя, насколько Луи погружён в подготовку к интервью с Домиником, сам уложил Фредди спать, поэтому утренняя просьба не показалась ему ни неожиданной, ни сложной. В итоге он покормил его тостами, хотя до последнего сомневался, не сделать ли вафли или хлопья с молоком, и всё это время задавался вопросом, что вообще едят пятилетки по утрам.
Гарри слегка тряхнул головой, возвращая внимание к монитору. На экране пошла заставка прямого эфира подкаста «Выборы. Снова». Яркий, нервный монтаж сменялся лицами политиков, вырванными из парламентских трансляций стоп-кадрами, газетными заголовками, поверх которых резко ложились красные перечёркивания и короткие фразы, похожие то ли на лозунги, то ли на обвинения. Чёрно-белые кадры протестов мелькали вперемешку с граффити на уличных стенах, картинка дёргалась, дробилась, накладывалась сама на себя под грязный гитарный рифф и глухой удар баса, будто зрителю не представляли политическую программу, а сразу предупреждали: спокойного разговора не будет.
На экране показалась студия. По одну сторону стола сидели Луи и Доминик, а по другую — политик из партии консерваторов.
Томлинсон выглядел спокойно, собранно и сдержанно, словно вся утренняя нервозность, бессонная ночь и постоянные метания остались где-то за пределами студии. Плечи выровнены, взгляд чёткий, голос, когда он заговорил, звучал уверенно и ровно, без лишних колебаний. Возможно, он не был так расслаблен, как во время обычных интервью, и в этом ощущалась тяжесть, которая тянулась за ним уже не первый день, давила изнутри и требовала полной концентрации.
Если Луи был в классическом тёмном костюме, спрятавшись за строгими линиями пиджака и едва заметными татуировками на кистях, то Доминик выглядел так, будто собрался вести не интервью, а отправиться на ночной рейв в Ливерпуль: кольца, цепи, распахнутый воротник, волосы уложены с демонстративным пренебрежением, и всем своим видом он показывал, что правила придуманы не для него.
Политик напротив выглядел именно так, как и должен был выглядеть человек, давно привыкший к вниманию: лет пятидесяти, с уверенной осанкой, густыми каштановыми волосами, которые всё ещё слегка вились несмотря на аккуратную укладку, и сединой на висках, придававшей лицу скорее выразительность, чем возраст. Даже через экран было заметно, что он поддерживает себя в форме: широкие плечи уверенно заполняли пиджак костюма, а движения оставались лёгкими и собранными. Спокойный взгляд, полные губы, выверенная улыбка — в нём всё говорило о многолетнем опыте, дисциплине и умении нравиться аудитории. Когда камера брала его крупным планом, становилось понятно, почему он до сих пор считался одним из самых харизматичных представителей своей партии.
Гарри всё равно скривился от одного вида гостя. Сердце заныло сильнее. Несмотря на всю подготовку, напротив сидел не просто неприятный человек, а опасный соперник: популярный, опытный, переизбирающийся на второй срок, умеющий превращать ложь в лозунги, а уклончивость — в убедительность.
Интервью началось спокойно, почти обманчиво ровно. Политик представился зрителям, которые могли его не знать, Томлинсон напомнил, что Консервативная партия долгое время отказывала The Locust в интервью, и первым делом спросил почему. Гость отшутился, легко, уверенно, с той самой улыбкой человека, привыкшего обезоруживать зал ещё до того, как разговор станет неприятным, и закончил ответ надеждой на то, что он не пожалеет о решении прийти сегодня в студию.
Стайлс прибавил звук в наушниках, чтобы отчётливее слышать каждый ответ. Он огляделся и заметил, что работа в офисе почти полностью остановилась: несколько человек молча собрались у ближайшего монитора, кто-то замер прямо у своего стола, а привычный гул клавиатур и коротких разговоров стих, уступив место напряжённому ожиданию.
Запись эфира шла в студии этажом выше, и подниматься туда запретили всем, кроме Луи и Доминика. Лиам ещё утром предупредил журналистов: рабочие места не покидать, по этажам не бродить, из редакции без предупреждения не выходить. После долгих согласований с охраной бизнес-центра они наконец добились того, чтобы политик вообще доехал до студии без лишних задержек и демонстративных проверок, поэтому сейчас никто не хотел создавать новые проблемы.
Кэт сидела за своим столом, покусывая красный накрашенный ноготь и не отрывая взгляда от трансляции. Эд, наоборот, так сильно прижимал наушники к ушам, будто боялся пропустить хоть одно слово. Он нервничал сильнее остальных: в вопросах, справках или цифрах действительно могло остаться какое-то упущение, и сейчас это стало бы видно всем.
Представитель консерваторов отвечал уверенно, привычно улыбался, легко разбрасывался цифрами и заученными фразами про «простых людей». Томлинсон пока позволял ему говорить, не перебивал и не давил слишком рано, будто специально оставлял пространство, в котором политик мог сам расставить ловушки для себя.
— Вы часто называете себя защитником местных сообществ. Почему тогда вы публично обещали сохранить больницу Святого Марка, а через шесть месяцев проголосовали за бюджет, сокративший её финансирование? Раз вы боретесь за «простых людей», почему эта история вообще произошла?
— Потому что ситуация изменилась. В тот момент мы работали с одними прогнозами, а через полгода страна столкнулась с куда более серьёзным дефицитом. Нам пришлось принимать решения, которые позволили сохранить систему в целом, пусть и за счёт отдельных учреждений.
Луи чуть наклонил голову, будто действительно принимал этот ответ к сведению.
— То есть вы считаете, что это оправдано?
— Я считаю, что это было необходимо, — ровно ответил тот. — И, к слову, больница не была закрыта. Мы перераспределили ресурсы, чтобы сохранить ключевые отделения.
— Но объём помощи сократился, — спокойно уточнил Луи.
— Временно. И это лучше, чем оставить без финансирования всю сеть, — тут же парировал политик.
В редакции кто-то тихо присвистнул. Разговор перестал быть односторонним, и уже на этом моменте, спустя всего семь минут прямого эфира, Гарри понял, что интервью будет непростым. Как бы Томлинсон ни готовился, сколько бы Эд, Доминик и сам Гарри ни перелопатили информации, политик оказался слишком собранным, осторожным и точно знал, как отвечать на подобные вопросы.
С Робертом всё было иначе: разговор вышел спокойным, почти вдумчивым, о свободе шотландского народа, фигуре Скотта, ближайших годах и нерешённых проблемах региона. Здесь же с первых минут чувствовалось совсем другое напряжение. Этот человек пришёл не объяснять, а доказывать: у каждого его решения был смысл, даже если само решение оказывалось неверным.
Лиам вышел из кабинета в общий зал, будто ему стало не по себе смотреть эфир в одиночестве. Он взял пульт от большого экрана, где обычно отображалось число активных пользователей на сайте, быстро переключил его на YouTube и нашёл прямую трансляцию The Locust. Через секунду видео уже было открыто на весь экран, звук стал громче, и вся редакция почти одновременно обернулась к телевизору, снимая наушники.
— Вы обвиняете мигрантов в перегрузке системы. Почему за десять лет у власти ваша партия систему не исправила?
Политик чуть подался вперёд, не теряя уверенности.
— Потому что система — это не выключатель, который можно щёлкнуть и починить. За эти годы мы увеличили финансирование, реформировали управление, сократили очереди в ряде регионов. Но давление на неё растёт быстрее, чем любые реформы успевают сработать.
Он сделал короткую паузу, взял со стола бутылку воды и отпил несколько глотков. В студии на секунду стало слышно только тихое движение пластика под его пальцами. Луи не перебивал, давая этой паузе растянуться ровно настолько, чтобы ответ прозвучал ещё увереннее и ещё удобнее для следующего вопроса.
— И да, миграция — один из факторов этого давления. Игнорировать это — значит вводить людей в заблуждение.
Луи кивнул, будто принял эту формулировку, и поднял лист бумаги.
— В 2013 году вы сказали: «Некоторые культуры хуже вписываются в британский образ жизни». В прошлом месяце вы заявили: «Если мы не вернём себе страну сейчас, через десять лет не узнаем собственные улицы». Это правда, в которую вы верите, или страх, который выгодно продавать?
Политик не отвёл взгляда, но ответил не сразу. В его лице не было растерянности, только холодный расчёт и выверенная пауза человека, который слишком хорошо знает цену каждой следующей фразе.
Луи ждал. Без нажима, без лишнего движения, почти неподвижно, но именно в этой неподвижности Гарри вдруг почувствовал перемену: интервью начинало смещаться туда, где обычные отговорки уже не будут работать.
Следующий ход Доминик и Луи придумали ещё ночью, когда сидели над сценарием, и Гарри узнал его сразу, почти физически. Камера Оливера будто случайно сместилась в сторону и остановилась на одном из сотрудников редакции слишком вовремя и слишком точно, чтобы это было совпадением.
— Я приехал сюда из Турции, когда мне было двадцать два, в поисках лучшей жизни, — подал голос Алев так, чтобы его услышали и в студии, и у экранов.
Гарри перевёл взгляд на счётчик онлайн-зрителей. Цифра начала медленно расти, но стажёр знал, что они рассчитывали на большее.
— В нашем офисе также работает Джейд, чьи родители родом из Египта, — спокойно добавил Доминик, но в его голосе уже чувствовался нажим.
— К этим людям у меня нет нареканий, — отчеканил политик.
И почти сразу понял, что сказал лишнее. Сам сделал шаг вперёд по чужим правилам, но было уже поздно. Луи едва заметно улыбнулся. План сработал слишком точно, почти синхронно.
— Ого. То есть вы считаете, что можете лично решать, к кому вопросы есть, а к кому нет?
Он говорил всё так же спокойно, но теперь в голосе появилась острота, почти незаметная на первый слух и оттого ещё более неприятная. Луи поправил бумаги, слегка закатил глаза, будто не удержался от реакции, и этот маленький жест на камеру выглядел почти издевательски.
— Давай, Луи, дожимай его, — раздался возбуждённый голос Лиама.
Он стоял прямо перед экраном, сжимая пульт так сильно, что пальцы побелели, и почти не моргал, будто боялся пропустить хоть одно слово, хоть один взгляд.
— Они отлично ведут, — осторожно заметил Эд, обращаясь к начальнику.
— Этого недостаточно, — тихо ответил Пейн, не отрывая взгляда от экрана. — Они должны давить сильнее.
— Великобритания всегда была открытой страной, и именно поэтому сюда приезжают люди со всего мира: работать, строить карьеру, создавать семьи, — продолжил политик.
Он чуть пожал плечами, будто говорил о чём-то очевидном, и небрежно махнул рукой в сторону Алева.
— И большинство из них действительно вносят вклад в общество, становятся его частью, уважают правила и ценности страны, в которой живут.
Короткая пауза.
— Но это не отменяет того факта, что есть процессы, которые вызывают у людей вопросы и опасения, — спокойно продолжил политик. — И моя задача — говорить об этом, а не делать вид, что проблемы не существует.
Он перевёл взгляд в камеру, будто обращался уже не к Луи и Доминику, а напрямую к зрителям.
— Если мы начинаем игнорировать то, что люди видят вокруг себя, общество это только раскалывает.
Потом снова посмотрел на Луи, теперь жёстче.
— И обсуждение отдельных фраз вместо самих проблем ничего не решает.
Он замолчал, явно ожидая следующего хода. Луи не ответил сразу. Только смотрел на него с тем самым напряжённым спокойствием, которое появлялось всякий раз, когда интервью окончательно превращалось в бой.
В редакции кто-то тихо выдохнул, а затем по помещению прошёл приглушённый гул голосов. Люди переглядывались, возвращали внимание к экрану, словно боялись отвлечься и пропустить что-то важное, что-то переломное.
Луи дал этой речи повиснуть в воздухе. Не перебил, не ускорил, будто специально позволил ей прозвучать до конца и стать ещё более пустой. Потом чуть наклонил голову, почти безэмоционально.
— Вы сейчас много говорили о процессах, опасениях и том, что «люди видят вокруг себя», — спокойно произнёс Луи. — Но я спрашивал не об этом.
Он чуть подался вперёд.
— Когда вы говорите, что одни «вписываются», а другие нет, это уже не абстрактная риторика. Это конкретные люди, которые живут в этой стране, работают, платят налоги и слышат, что для кого-то они всё равно остаются чужими.
Луи даже не посмотрел в бумаги.
— По какому праву?
Тишина в офисе стала острее. Часть сотрудников придвинулась к экрану на стульях, и это уже напоминало маленький импровизированный кинотеатр. Гарри покусывал ногти, обдирая лак.
— Вы готовы взять на себя ответственность за то, что такие формулировки воспринимаются как разрешение делить людей на «приемлемых» и «неприемлемых»?
— Я уже ответил на этот вопрос, — произнёс политик ровно, без лишних эмоций. Моя позиция предельно ясна.
Луи чуть склонил голову, глядя на него с едва заметной насмешкой.
— То есть, если человек вам неугоден, от него нужно избавляться?
Политик ответил почти сразу, слишком резко и слишком уверенно:
— Да.
На лице журналиста что-то едва заметно изменилось. Он чуть приподнял брови, словно на секунду сам удивился, что политик так легко подарил ему этот ответ, затем медленно склонил голову набок. Томлинсон не стал продолжать, не стал давить дальше, и на секунду в студии повисло странное ощущение паузы, будто разговор действительно можно было бы отпустить. В редакции почти одновременно выдохнули, тихо, неслышно, но ощутимо, как будто напряжение наконец дало трещину. Число зрителей уже стремительно росло и наконец приближалось к той отметке, о которой они говорили всю ночь и до которой боялись не дотянуть. Для The Locust это было почти немыслимо: эфир, который ещё утром казался рискованной ставкой, вдруг начинал превращаться именно в тот прорыв, на который они надеялись.
Луи опустил взгляд в бумаги, перелистывая страницу. В этом движении не было ни усталости, ни уступки, только чёткое, выверенное намерение продолжать. Он не собирался сдаваться.
— В одном из архивных интервью вы говорили, что общество «слишком долго поощряло подобный образ жизни», имея в виду представителей ЛГБТ-сообщества, и связывали это с «упадком традиционной семьи». Вы помните эти слова?
Политик чуть усмехнулся, словно ожидал чего-то подобного и уже заранее был готов уйти в привычную риторику.
— Я много лет выступаю за право родителей воспитывать детей в здоровой системе ценностей. Если кто-то намеренно искажает старые комментарии...
— Тогда давайте о настоящем, — спокойно перебил Луи, не повышая голоса, но от этого его слова прозвучали только жёстче. — По данным Stonewall, более сорока процентов молодых ЛГБТ-людей в Великобритании сталкивались с суицидальными мыслями, а среди транс-молодёжи этот показатель ещё выше. Исследования также показывают, что травля, стигма и публичная враждебная риторика напрямую повышают риски депрессии и самоповреждающего поведения.
Он медленно сцепил пальцы перед собой. В этом жесте не было колебания, только контроль: Луи будто сознательно давал собеседнику пространство и одновременно загонял его в угол.
— Когда влиятельный политик говорит подросткам, что с ними что-то «не так», вы понимаете последствия своих слов?
Гарри слышал собственное дыхание и далёкое, ровное гудение техники. Никто больше не шевелился, не переговаривался, даже не пытался отвлечься. Все будто замерли в ожидании, понимая, что разговор подошёл к той границе, где любое слово уже невозможно будет спрятать за формулировками. Политик резко выпрямился в кресле, расправляя плечи.
— Конечно, любые трагедии среди молодёжи ужасны. Но вы пытаетесь повесить личные решения отдельных людей на политические высказывания. Это...слишком упрощённый вывод.
Доминик едва заметно поднял брови и тихо выдохнул, откидываясь назад. На секунду его лицо стало почти пустым, но Гарри всё равно заметил, как напряглась линия челюсти.
— Личные решения? — переспросил он ровно, но уже без прежней отстранённости. — Подростков, которых травят дома, в школе и в интернете после того, как взрослые люди годами называют их угрозой обществу?
Пальцы политика на подлокотнике едва заметно сжались. Он потянул воротник рубашки, словно в студии внезапно стало душно, и впервые за всё время отвёл взгляд. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно.
Он быстро моргнул, возвращая себе привычное выражение лица, однако пауза уже затянулась дольше, чем требовалось.
— Мы говорим о сложных общественных процессах, а не о том, чтобы искать виноватых в каждой трагедии.
Политик чуть подался вперёд, но это движение уже не выглядело уверенным. Скорее резким, как попытка вернуть себе контроль над разговором.
— Речь идёт о необходимости обсуждать эти вопросы открыто, а не подавлять любую дискуссию, — произнёс он, возвращая голосу прежнюю твёрдость. — Никто не называл этих людей угрозой. Вопрос в том, имеет ли большинство право сохранять свои ценности.
Луи чуть наклонился вперёд.
— За счёт чьих детей? — спросил он.
На этот раз политик снова не сразу нашёлся. Он моргнул, отвёл взгляд на долю секунды, затем посмотрел в камеру, будто ища опору в красном огоньке записи.
— Это...эмоциональная манипуляция, — сказал он чуть медленнее, чем прежде.
— Нет, — спокойно ответил Луи. — Это цена риторики, которую вы называете политикой.
Гарри только тогда понял, что всё это время задерживал дыхание, и резко вдохнул, чувствуя, как дрожат пальцы.
Политик выпрямился, заговорил громче и быстрее, размахивая рукой так, что манжета выбилась из-под пиджака. Он терялся, и чем сильнее пытался это скрыть, тем очевиднее становилось.
— Вот в этом ваша проблема, — сказал он, указывая на ведущих. — Вы, либеральные медиа, полностью оторваны от реальности. Вы не знаете, что происходит на улице. Вы сидите в студиях, зациклены на одном и том же: идентичность, чувства, символические споры. А обычные люди живут среди преступности, грязи и запущенных районов.
Он повернулся к камере, натянув на лицо отрепетированную уверенность.
— Люди хотят порядка, безопасности и работающих служб. Но вы никогда не говорите об этом.
— Не надо, — резко вмешался Доминик. — Только не надо делать вид, что мы об этом не говорим.
До этого он почти не вмешивался, позволяя Луи вести разговор, но теперь подался вперёд и снял наушники, будто ему уже было тесно в рамках формального эфира.
— Моя бабушка жила в Лондоне, в муниципальном доме на восьмом этаже. Лифт там ломался постоянно. Иногда неделями. Она поднималась пешком с пакетами, пока могла ходить.
Политик попытался вставить реплику, но Доминик даже не повернул к нему головы.
— В подъезде до сих пор нет нормального доступа для людей с инвалидностью. Там семьи с колясками таскают детей по лестницам. Старики сидят дома, потому что не могут спуститься. И это не где-то в прошлом. Это сейчас.
В офисе стало ещё тише. Даже шум кондиционеров будто исчез.
— Так объясните мне, — продолжил Доминик, наклоняясь вперёд, и в его голосе уже не было ни сарказма, ни игры, только жёсткая, почти личная злость, — почему ваша политика «закона и порядка» всегда приходит в районы только в виде полиции перед выборами? Почему деньги находятся на лозунги, но не находятся на лифты, пандусы, ремонт и социальное жильё?
Луи в этот момент едва заметно повернул к нему голову. И впервые за всё интервью в его взгляде появилась почти одобрительная реакция: не перебивающая, не перетягивающая внимание на себя, а наоборот, позволяющая Доминику договорить.
Представитель партии натянуто улыбнулся, но уголки губ заметно дрогнули.
— Мы инвестировали миллионы...
— Куда? — перебил Луи, уже без паузы, не давая ему развернуться. — В пресс-релизы?
И главный редактор едва заметно опустил взгляд, пряча короткую улыбку, но уже в следующую секунду снова поднял глаза: собранный, внимательный, готовый снова перехватить разговор, если это потребуется. Доминик ткнул пальцем в стол.
— Вы говорите о «проблемных районах», будто люди там сами виноваты. Что вы имеете в виду? Что если в доме живут бедные, зависимые люди, секс-работницы, мигранты, то они недостойны нормальных условий? Потому что именно так это слышится.
Политик заметно напрягся, дёрнув плечом.
— Бюджет...он не безграничен, и, разумеется, приоритеты...расставляются исходя из общей...ситуации, — он запнулся, сильнее сжав стакан. — Нельзя решить всё сразу. Есть комплекс факторов, которые влияют на состояние районов, и мы...работаем над этим, но это требует времени.
Он замолчал, словно сам понял, что говорит слишком обтекаемо и не туда. Луи перелистнул карточки, верхняя выскользнула из его рук, и он заметно, тяжело выдохнул. Оливер не должен был ловить такие моменты, но камеры фиксировали любую запинку. Когда мужчина поднял голову, его голос стал жёстким и холодным. Он на секунду задержал взгляд на политике, будто оценивая, как далеко тот уже отступил, и только после этого спокойно продолжил:
— Вы много говорите о традиционных ценностях. О семье как основе страны. О правильном воспитании детей. Тогда логичный вопрос: почему о вашей собственной семье публика почти ничего не знает?
— Прижми его, Томлинсон, — выдохнул Лиам перед телевизором.
Он уже собирался сказать что-то ещё, но взгляд зацепился за счётчик просмотров. Цифра перевалила за полтора миллиона. Лиам мгновенно замолчал, будто вспомнив, где находится.
Политик медленно поднял взгляд и посмотрел на Луи с плохо скрываемым раздражением.
— Потому что моя личная жизнь не имеет отношения к государственной политике.
— Но вы сами постоянно делаете её частью политики, — спокойно ответил Луи. — Вы строите кампании на слове «семья». Используете это как аргумент морального превосходства. Тогда почему избиратели должны верить образу, который вы сами же не позволяете проверить?
Политик сжал губы так плотно, что они побелели.
— Я скрываю свою личную жизнь осознанно, потому что медиа разорвут их на части. Потому что над ними будут издеваться. Потому что моя обязанность — защищать близких от таких программ, как ваша. И да, я прекрасно понимаю, какое давление это создаёт. Это разрушает людей, ломает психику, особенно когда речь идёт о детях. Я не позволю этому случиться с моей семьёй.
На словах «таких программ, как ваша» Луи понял: он сорвался. Не просто повысил голос и не просто ушёл в защиту, а впервые за весь разговор показал то, что его команда так старательно пыталась спрятать. Если раньше они рассчитывали через The Locust дотянуться до людей, которые могли хотя бы задуматься о его партии, то теперь Томлинсон почти был готов спорить: после такого от политика отвернётся даже часть своих.
Гарри, сидевший в редакции перед монитором, сам не понял, что произнёс это вслух, пока слова уже не сорвались с губ:
— Так он же не воспринимает психические расстройства.
Несколько человек рядом резко повернули головы. Кто-то подавил смешок, Лиам коротко улыбнулся реплике стажёра, но взгляда от экрана так и не отвёл.
В студии Луи едва заметно замер, будто услышал эти слова даже через экран. Его взгляд на секунду дрогнул. Они не собирались поднимать тему ментального здоровья, несмотря на информацию, которую добыл Гарри: обсуждаемых тем и без того было слишком много для одного интервью, а в том, что партия в ближайшее время снова вернётся к ним в студию, они сильно сомневались.
— Интересный аргумент, — сказал Доминик, мгновенно подхватывая мысль. — Вы часто говорите, что общество стало «слишком мягким», что тревожность, депрессия и психологическая помощь превратились в моду. Но сейчас сами утверждаете, что публичное давление может разрушительно повлиять на человека.
Политик нахмурился, пальцы его нервно постучали по столу.
— Я говорю о здравом смысле. Любой родитель хочет защитить детей.
— Тогда почему вы отказываете в том же сочувствии другим семьям? — спросил Луи, впервые вмешавшись после паузы. Голос его был спокойным, но от этого звучал ещё жёстче. — Семьям ЛГБТ-людей, мигрантов, людям с инвалидностью, семьям подростков, которым тяжело жить в мире, где ваши люди называют их проблемой.
Политик перевёл взгляд на него, уже без прежней попытки смягчить тон.
— Потому что это разные вещи, — сказал он чётко, без паузы. — Есть личная ответственность родителя за своих детей. И есть государственная политика, которая должна учитывать интересы общества в целом. Я защищаю свою семью от давления, на которое они не подписывались. Но это не отменяет необходимости обсуждать вопросы, которые касаются всей страны. Мои дети не участвуют в политике.
Доминик наклонился вперёд.
— Но живут в мире, который вы формируете.
Политик смотрел на Доминика неподвижно, с тем выражением лица, которое ещё пыталось изображать выдержку, но уже не справлялось с раздражением.
Вопросы пошли жёстче. Уже не про общие принципы, не про интересы общества и не про красивые формулировки, за которыми можно было спрятаться. Луи возвращал его к конкретным решениям, Доминик — к реальным условиям в районах, о которых политик так уверенно говорил. С каждым новым уточнением тот отвечал всё короче, резче, чаще перебивал, и в какой-то момент стало понятно: он больше не контролирует разговор.
Когда он сорвал с себя микрофон и поднялся, в студии сначала никто даже не успел отреагировать. Политик бросил что-то помощнику, прошёл мимо камер и громко пообещал, что разнесёт всё издание. К счастью, Алев успел всё записать, и это заявление тоже ушло в прямой эфир.
За стеклом коридора мелькнула его напряжённая фигура, охрана, резкие жесты и люди, спешившие следом.
Стажёр машинально поднялся со стула. Ему почти сразу захотелось выйти и просто взглянуть вблизи на человека, который ещё минуту назад сидел перед камерами и стремительно терял контроль над разговором.
— Гарри, сядь, — отрезал Лиам, даже не оборачиваясь к нему полностью. — Выходить нельзя. Охрана всё ещё на этажах.
Стайлс застыл на месте, сжимая пальцы на краю стола, но всё-таки медленно опустился обратно на стул.
Эфир ещё не закончился. Луи и Доминику пришлось закрывать выпуск вдвоём, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. К счастью, план на такой случай у них был. Доминик что-то коротко сказал, уже без прежнего напора, но с явным напряжением в голосе. Луи подхватил почти сразу, не давая паузе затянуться. И только в самом конце позволил себе едва заметную усмешку.
— Что ж, — спокойно произнёс он, глядя прямо в камеру, — думаю, зрители сами смогут сделать выводы. И решить, кому именно они готовы доверить эту страну.
Заставка пошла почти сразу, и только тогда можно было выдохнуть. Первые несколько секунд в редакции стояла странная тишина, будто никто не сразу понял, что эфир действительно закончился. Потом кто-то выругался, кто-то нервно рассмеялся, и помещение наконец прорвало: голоса, шаги, короткие возбуждённые реплики, открытые на мониторах фрагменты трансляции.
Луи и Доминик не спустились сразу. Наверное, остались наверху, в студии, или вышли на улицу через служебный проход, потому что после такого эфира невозможно было просто вернуться к людям и принять поздравления, будто всё прошло штатно.
Редакция тем временем гудела всё громче. Запись уже разлеталась по соцсетям, цифры просмотров росли быстрее, чем кто-либо успевал их обновлять, и это только сильнее разогревало общее возбуждение. Люди переговаривались, пересматривали финал, спорили о лучших моментах и всё чаще поглядывали в сторону лестницы. Когда журналисты наконец появились, их почти сразу накрыл шум голосов, поздравлений и чужих возбуждённых реплик. От обоих резко пахло табаком, будто всё это время они действительно простояли где-то снаружи, приходя в себя после эфира.
Томлинсон мыслями всё ещё оставался далеко отсюда, словно какая-то часть его продолжала снова и снова проживать интервью заново. Он коротко принимал поздравления, кому-то кивал, мельком посмотрел на цифры просмотров, и в этом быстром взгляде промелькнула тихая, почти сдерживаемая гордость.
Гарри стоял чуть в стороне и видел это лучше остальных: усталость в плечах, слишком ровное лицо, пальцы, которыми Луи машинально тёр край рукава. На мгновение их взгляды всё-таки встретились. Томлинсон будто хотел что-то сказать, но только едва заметно качнул головой, словно обещая, что вернётся к этому разговору позже, когда соберётся с мыслями.
А потом Луи просто развернулся и ушёл в свой кабинет. До самого обеда он оттуда так и не вышел. Гарри несколько раз ловил себя на том, что снова смотрит на закрытую дверь кабинета мужчины. Ему хотелось подойти, но он понимал: сейчас это будет не заботой, а попыткой успокоить самого себя. И, наверное, именно эта тишина после такого громкого эфира окончательно убедила стажёра, что ему самому тоже нужно с кем-то поговорить.
***
Гарри записался к Линде с острым желанием понять, что с ним происходит. Она знала его достаточно хорошо, чтобы помочь разобраться в собственных мыслях. Он не объяснял Луи, куда поехал, потому что в целом не хотел рассказывать ему о визитах к психологу: это было слишком личным, почти интимным в своей честности, и Гарри пока не был готов впускать мужчину даже в эту часть своей жизни. Ему нравились эти часовые встречи, нравилось странное облегчение после них и то, как ощущалась первая сигарета уже на улице, когда внутри наконец становилось немного тише. Поначалу он с трудом возвращался после терапии на работу или просил у Луи выходной, но со временем сеансы стали проходить легче, уже без постоянных слёз и истерик. Гарри знал, что справляется именно так: проговаривая каждую боль, вытаскивая её наружу, пока она не переставала казаться чем-то бесформенным и непобедимым. И теперь ему почти жадно хотелось увидеть Линду снова, рассказать о произошедшем, услышать её мнение и наконец разложить по местам всё, что за последние дни успело накопиться внутри. Поэтому он записался на самый ранний возможный сеанс, к восьми утра, заранее прикинув, что после разговора у него останется совсем немного времени до начала рабочего дня. С учётом утреннего метро дорога до редакции должна была занять минимум полчаса, так что задерживаться после встречи он не сможет. Утро всё ещё оставалось прохладным, хотя солнце светило уже ярко. Поверх футболки Гарри накинул джинсовку, прекрасно понимая, что к обеду небо снова может затянуть весенними тучами. Он присел на диван и почти сразу заметил, что на столике Линды появилось несколько новых украшений: гладкие минералы или самоцветы, он не знал точно. Они красиво переливались на свету, пока солнечные лучи падали из окна, освещая просторный кабинет. Гарри невольно засмотрелся на них, и Линда сразу отметила, что сегодня его лицо выглядит спокойнее обычного. Он перевёл на неё взгляд, чуть смущённо улыбнулся и устроился удобнее: закинул ногу на ногу, потом всё-таки опустил её обратно, сцепил пальцы на колене и посмотрел на Линду так, будто едва сдерживался, чтобы не начать говорить сразу, без вступлений и осторожных заходов. Внутри накопилось слишком много всего за последние несколько дней, и теперь ему хотелось выложить это перед ней целиком, пока мысли снова не спутались. — Мы встречаемся. Я и Луи, — спешно произнёс Гарри, вскидывая взгляд на Линду, будто проверял её реакцию. Она на мгновение замерла, принимая эти первые слова как начало сеанса, а затем откинулась на спинку дивана. — Это хорошо? — мягко спросила она, чуть склонив голову набок. — Ещё бы, Боже, — Гарри широко раскрыл глаза и заговорил почти на одном дыхании: — Он приезжал за мной на квартиру, забрал меня и повёз домой, в Холмс-Чапел. Я сам его позвал. Он познакомился с моей сестрой. А ещё я рассказал ему про детство и про маму. Потом он ночевал в доме моих родителей. А перед этим у нас кое-что случилось в Эдинбурге. Но уже в Холмс-Чапел он сказал, что хочет встречаться. Точнее, спросил меня. А потом ночевал у меня в комнате. Не в Лондоне, а всё там же, в Холмс-Чапел. Но уже в Лондоне мы переспали. Буквально пару дней назад. Он говорил быстро, сбиваясь в локациях и временных отрезках, перескакивая с одного события на другое так хаотично, что поначалу Линда даже чуть нахмурилась, пытаясь выстроить внутри себя последовательность. Но чем дольше Гарри говорил, тем яснее становилось: дело было не в беспорядке. Он просто не мог удержать в себе всю радость, которая накопилась за эти несколько дней. Линда больше не перебивала. Только слушала, позволяя ему выговориться, и к концу этого сбивчивого рассказа уже мягко улыбалась. — Если всё настолько хорошо, Гарри, то почему ты так срочно записался ко мне на сеанс? — спросила Линда, подтягивая со стола кружку с чаем и с внимательным интересом глядя на него. На этом месте он будто немного осел. Не резко, не драматично, просто радость, которая только что вырывалась из него почти без контроля, вдруг стала тише, словно он сам придержал её за узды. Потому что, к сожалению, не всё было настолько безоблачно. — Дело в нашей первой близости, — наконец сказал Гарри. Он стянул кеды, потому что Линда позволяла ему так делать, и забрался на кресло чуть удобнее, подтянув одну ногу под себя, будто в таком положении говорить было проще. Одной рукой он запустил пальцы в волосы на затылке и молчал. — Что было не так? — спокойно спросила Линда, делая глоток чая. Гарри открыл рот, но слова будто застряли где-то между горлом и языком. Они уже были в голове, уже сложились в признание, но произнести их вслух оказалось тяжелее, чем он думал. На миг ему даже пришло в голову, что было бы гораздо проще курить прямо во время сеанса. А лучше ещё и пить пиво. — Я хотел сделать ему больно, — сказал он наконец, и на последнем слове голос стал тише. Он машинально посмотрел на часы и вдруг испугался, что времени не хватит. Что он снова не успеет договорить самое важное. — Послушайте, я не мой отец. Линда не изменилась в лице, только чуть внимательнее посмотрела на него. — Почему ты сейчас заговорил про отца? Гарри осёкся. — Я вспоминал его, — поспешно сказал он и тут же закатил глаза, будто сам испугался, как это прозвучало. — Не в смысле, что представлял его в тот момент. Боже, нет. Просто…мне будто хотелось причинить Луи такую же боль, какую когда-то причиняли мне и потому что внутри что-то очень злое вдруг решило, что иначе я не справлюсь. Линда на несколько мгновений отвела взгляд к потолку, будто подбирая слова достаточно осторожно, чтобы не напугать его ещё сильнее. — Я думаю, Гарри, это связано с твоей травмой, — наконец сказала она. — Когда боль приходит от человека, которому ребёнок должен был доверять, психика учится жить в постоянной готовности к удару. Даже потом, когда рядом уже не опасность, а близость, тело может всё равно реагировать так, будто сейчас нужно защищаться. Не потому, что ты хочешь стать похожим на отца. А потому, что внутри до сих пор есть часть тебя, которая ждёт нападения. Гарри кивнул, потянулся к кружке с чаем и обхватил её двумя ладонями. Его всё ещё пугало то, что произошло между ними той ночью: собственная резкость, злость и то, как быстро внутри что-то сорвалось с цепи. Он не мог перестать думать о том, насколько легко в какой-то момент перестал чувствовать границу между желанием, яростью и страхом, будто внутри него открылось что-то тёмное, голодное и сильное. И он не понимал, как остановить это желание, если история повторится. От этой мысли внутри всё неприятно холодело. Гарри чувствовал себя человеком, который заметил трещину в собственном сознании и теперь не мог перестать всматриваться в неё, ожидая момента, когда она станет шире. — Но мне хотелось всё испортить, — сказал он тише. — Ударить его. Я буквально представлял, как сделаю это. Будто не контролировал себя. — Но ты же не ударил его, да, Гарри? — уточнила Линда. Он быстро затряс головой. — Нет, нет, я держался, — поспешно ответил он и почти сразу снова затороторил: — Но это ведь может повториться. Если мы встречаемся, если он будет рядом, если всё станет ещё ближе. Вдруг в следующий раз я не сдержусь? Вдруг снова схвачу его или сделаю что-то плохое? Я буквально чувствовал, насколько сильная злость меня прошибала. — Потому что контроль через боль иногда кажется безопаснее, чем уязвимость через нежность, — мягко сказала Линда. — Твоё тело хорошо знает напряжение, борьбу, жёсткость. Оно понимает, как в этом выживать. А мягкость, забота и спокойствие могут пугать именно потому, что рядом с ними у тебя нет привычной защиты. Гарри резко выдохнул. Почему она всегда так правильно говорила? Он не знал ни одного человека, который мог бы так ясно объяснять чужие мысли. — Я просто хочу быть нормальным рядом с ним. Не ждать катастрофу каждые пять минут, — он взмахнул одной рукой, другой придерживая кружку с чаем, и сделал ещё один глоток. Переживания последних дней понемногу отступали. Теперь он хотя бы понимал, что происходит у него в голове. — Тебе не нужно быть нормальным, Гарри. Тебе нужно научиться чувствовать безопасность, когда она рядом, — Линда подняла одну ладонь. — Вот тревога. Она громкая, привычная, первой требует внимания и говорит: «сейчас случится беда». Потом она подняла вторую ладонь, чуть ниже и спокойнее. — А вот безопасность. Она может быть тише, непривычнее, почти незаметной. Но это не значит, что её нет. Твоя задача не в том, чтобы заставить тревогу исчезнуть, а в том, чтобы научиться замечать вторую часть тоже. Тревога не означает, что случится беда. Она означает только то, что твой организм привык ждать беду. Это разные вещи. — Но после у меня было что-то…вроде панической атаки? — спросил Гарри. Он не до конца понимал, что именно с ним тогда случилось, но, вероятно, это и правда было похоже. Линда кивнула. — Похоже на сильную реакцию нервной системы после перегруза. В тебе одновременно было слишком много всего: злость, страх, желание близости, вина, нежность, напряжение. Организм не понял, как это выдержать, и сорвался в панику. Это не значит, что ты опасен. Это значит, что твоя нервная система пока учится проживать близость без ощущения угрозы. Она помолчала, давая ему время принять эти слова. — Выздоровление редко идёт по прямой, — добавила Линда уже тише. — Иногда кажется, что ты стоишь на месте, хотя на самом деле уже продвинулся дальше, чем сам замечаешь. Психика не перестраивается мгновенно только потому, что опасность осталась в прошлом. Иногда тело ещё долго живёт по старым правилам. Даже когда жизнь вокруг уже изменилась. Гарри признался, что его всё чаще пугала собственная похожесть на отца. Не внешняя, а внутренняя: страх однажды сорваться в ту же агрессию, потерять контроль и причинить боль человеку, которого он любит. Эта мысль пугала его почти физически. Линда не стала убеждать его, что это невозможно. Наверное, именно поэтому её слова подействовали сильнее. Она только спокойно напомнила: сам страх уже многое говорит о Гарри. Люди, которые не видят проблемы в собственной жестокости, редко разбирают себя с такой болезненной внимательностью. А он не только испугался своей реакции, но и пришёл сюда, чтобы понять, откуда она взялась. — У вас гениальный мозг, вы знаете? — спросил Стайлс, меняя позу и оставляя кружку на столе. — Мне кажется, я уже просто не смогу справляться без вашего анализа. Линда не сразу ответила. Её лицо осталось мягким, но что-то в выражении всё же изменилось: будто она внезапно вспомнила о разговоре, который откладывала до последнего. — Кстати, об этом, Гарри, — начала она осторожно, следя за его реакцией. — Нам придётся на время приостановить сеансы. По моим личным причинам. — Я сделал что-то не так? — сразу спросил стажёр. Испуг оказался почти мгновенным, глупым и слишком знакомым: если взрослый человек отстраняется, значит, он сам где-то ошибся. — Нет, — Линда покачала головой. — Нет, Гарри. Это никак не связано с тобой. У меня возникли семейные обстоятельства. Я не могу посвящать тебя в детали, прости. Но мне правда жаль, что приходится ставить наши встречи на паузу. — У вас что-то случилось? — спросил Стайлс уже тише. И только произнеся это, он вдруг понял, насколько странно устроены их встречи. Линда знала о нём почти всё: самые постыдные мысли, самые болезненные воспоминания, каждую мелочь, через которую он когда-то проходил. А сам Гарри не знал о ней почти ничего. Линда посмотрела на него с благодарной, но усталой улыбкой. — Это мои личные дела, — мягко повторила она. — И я не хочу переносить их в твою терапию. Гарри всё равно пытался вспомнить, в какой момент сегодняшнего сеанса мог сделать что-то не так. Линда, кажется, поняла это сразу. — Ты на правильном пути. Правда. Ты гораздо устойчивее, чем думаешь, — сказала она мягко, а потом, будто специально возвращая разговор к нему, добавила: — Я так понимаю, вы с Луи больше не были близки после того раза? Гарри замотал головой, пытаясь переключиться на её вопрос. — Нет. Мне…страшно. И я думаю, ему тоже неловко. Или он ждёт, пока я сам дам понять, что готов продолжать. — Возможно, он просто уважает твои границы, — спокойно сказала Линда. — Это хорошая вещь, даже если непривычная. Им действительно было не до близости последние дни. Подготовка к интервью, затем сам эфир, после которого Гарри видел, как Луи почти на весь день закрылся в себе. И, насколько он понял, Томлинсон остался собой недоволен, даже несмотря на то, как сильно интервью впечатлило всех вокруг. — Когда почувствуешь, что момент пришёл, попробуй сосредоточиться не на страхе, а на том, что происходит хорошего прямо сейчас. И на том, что рядом человек, который относится к тебе бережно. Луи не отверг тебя в момент, когда ты был уязвим, растерян и готов защищаться. Он остался рядом. Это важно помнить. Стайлс кивнул, посматривая на часы на стене. До конца сеанса оставалось около пяти минут. Он вытянул ноги, затем наклонился, чтобы снова надеть кеды. — Близость не экзамен, — добавила Линда. — Там не нужно выступать идеально. Достаточно быть честным. Он кивнул медленно, будто действительно старался запомнить каждое её слово и удержать внутри это редкое ощущение ясности, которое появлялось после их разговоров. Прощание вышло удивительно лёгким: без прежней паники, без внутреннего ощущения, что его снова оставляют одного разбираться с собственной головой. Линда ещё раньше объясняла, что Гарри уже подошёл к тому этапу, когда должен постепенно учиться справляться без постоянной опоры на неё, и, кажется, впервые эта мысль не вызвала у него мгновенного сопротивления. И всё же внутри оставалась странная, почти детская надежда, что однажды они снова окажутся в этом тихом кабинете друг напротив друга, и даже самые страшные мысли опять начнут звучать не такими разрушительными. Стайлс уже поднялся, собираясь уходить, но в последний момент остановился. Ему почти захотелось обнять её, просто из глубокой, непривычной благодарности за то, что рядом с ней ему впервые за долгое время не приходилось постоянно защищаться. Но Гарри быстро подавил этот импульс, решив, что подобные вещи, вероятно, выходят за границы того, что вообще принято между пациентом и психологом. Поэтому он только коротко попрощался и вышел из кабинета, неожиданно ловя себя на мысли, что не чувствует внутри прежней обречённой тяжести.***
На следующий день ясность, которую Гарри вынес из кабинета Линды, всё ещё держалась где-то внутри, но уже не казалась такой прочной. Он приехал в редакцию раньше обычного, сел за свой стол и почти сразу поймал себя на том, что нервно постукивает пальцами по дереву. Стоило ему только начать привыкать к спокойствию, к Луи, к мысли, что радость не обязательно ждать с подвохом, как жизнь тут же подбрасывала новое испытание. Стажировка скоро должна была закончиться, но до этого момента им с Луи всё равно приходилось держаться осторожнее. Не потому, что между ними что-то было не так, а потому, что слишком многое могло пойти не так, если кто-то заметит лишнее. В Лондон прилетали Зейн и Стив. За Малика Гарри почти не волновался. Он был спокойнее, внимательнее и слишком аккуратен в вопросах, чтобы устраивать допрос посреди редакции. Даже если он что-то заметит и захочет спросить, то сделает это осторожно и, скорее всего, поговорит с самим Луи. А вот чего ждать от Стива, Гарри не мог представить даже в самых неприятных сценариях. В Аризоне между ними произошёл случайный, пьяный порыв: не то чтобы ошибка, о которой Гарри мучительно жалел, но точно не то, что хотелось потом вытаскивать на свет. Особенно с человеком, которого он не считал ни надёжным, ни приятным. Стив обладал слишком цепким взглядом, привычкой задавать лишние вопросы и, что хуже всего, уже в Сиэтле заметил слишком многое: одержимость Гарри главным редактором, ответную симпатию Луи и то странное напряжение между ними, которое тогда ещё не имело названия. Причиной поездки была медиашкола The Guardian, которую теперь решили расширить и снова частично связать с американским офисом. Только на этот раз речь шла о подростках, которые ещё только собирались присматриваться к профессии и узнавать, как устроена журналистика изнутри. Подготовка должна была начаться уже сейчас: отбор, программа, согласования, будущие участники, бесконечные рабочие созвоны и встречи. Луи снова привлекали как ментора, а Стива Аоки подключили с американской стороны, поэтому отмахнуться от него не получилось бы даже при всём желании. Когда главный редактор впервые рассказал ему об этом за ужином, Гарри не обрадовался. Луи посоветовал просто держаться от Стива подальше: не вступать в лишние разговоры, не реагировать на провокации и по возможности игнорировать всё, что американец будет говорить или делать. Томлинсон произнёс это так спокойно, будто речь шла о самом очевидном решении, но Гарри всё равно не до конца понимал, как должен избегать человека, который ближайшие недели будет появляться в редакции. Утром Томлинсон поехал встречать гостей в аэропорт, а Гарри остался в офисе и довольно быстро понял: приезд Стива повлияет не только на работу. Им с Луи придётся осторожнее держаться друг от друга в офисе, реже пересекаться наедине и иногда отказываться от почти случайно появившихся вечеров: заезжать к Найлу за сменной одеждой Гарри, ехать к Луи домой, ужинать с Фредди и всё чаще ловить себя на ощущении, что это становится слишком тёплым и привычным. Пейн в это утро был непривычно живым. Обычно мягкий, собранный, с внимательным взглядом человека, который даже в обычном разговоре будто пытается докопаться до правды, сегодня он почти не мог усидеть на месте. То садился на диван в общем зале, открывая ноутбук, то снова вставал, проходил к окну, проверял телефон и возвращался обратно, делая вид, что просто занят работой. В каждом движении Лиама было что-то слишком нетерпеливое для обычной встречи с коллегами. Громкий голос Аоки Гарри услышал ещё из лифта и почти автоматически закатил глаза, чувствуя, как внутри неприятно сжимается всё, что он последние дни старательно игнорировал. Пейн, услышав знакомую речь, сразу поднялся и отставил ноутбук в сторону. Улыбка появилась на его лице почти мгновенно, слишком быстрая и настоящая для человека, который обычно старался держаться собранно при коллегах. Первым Гарри увидел Малика. Лиам подошёл к нему с выражением лица, которое пытался удержать в рамках обычной рабочей радости, но не слишком успешно, и коротко обнял. Прикосновение длилось всего пару секунд, однако Гарри всё равно заметил, как крепко сжались их руки на спинах друг друга. Стайлс с запоздалым раздражением подумал, что в аэропорт следовало отправить Лиама. Странная, недосказанная связь с Маликом была у него, а не у Томлинсона. Следом в помещение вошли Луи и Аоки. Стив что-то рассказывал громко, с характерной для него лёгкостью, смеясь чуть сильнее, чем требовалось, а Томлинсон учтиво улыбался, поддерживая разговор. Но по его походке и сцепленным пальцам Гарри сразу понял: это была скорее дежурная реакция, чем настоящее участие. — Гарри Стайлс, да неужели, — сказал Зейн, заметив, как стажёр отталкивается от стола и решает обозначить своё присутствие. Он крепко обнял его, задержавшись, а затем уже тише добавил: — Как ты? — Всё нормально, — ответил Гарри так же спокойно, выпрямляясь и чуть отстраняясь, будто в этот момент только они вдвоём понимали, о чём на самом деле идёт речь и что скрывается за этим коротким обменом словами. — Как успехи в редакции? — спросил Зейн, всё ещё держа его обеими руками за плечи, будто сканировал взглядом и пытался понять, сколько в Гарри осталось от того парня, которого он видел в Сиэтле. Вблизи Зейн выглядел уставшим после долгого перелёта, но всё равно собранным: лёгкий джемпер, серое пальто, идеально подобранные детали, будто даже дорога не смогла выбить из него привычку одеваться с иголочки. Только волосы лежали хуже обычного, чуть сбились и выбились из укладки, выдавая много часов в самолёте. Зато улыбка была настоящей, тёплой, почти радостной, и Гарри вдруг понял, что неожиданно сильно по нему соскучился. — Даже лучше, чем я мог ожидать. — Я не сомневался в тебе, Стайлс, — ответил мужчина и наконец разжал пальцы на его плечах. — Неправда, — прошептал Гарри, уже разворачиваясь корпусом в сторону Стива. Зейн едва заметно усмехнулся. — Ладно, — признал он так же тихо. — Немного сомневался. Но приятно ошибаться. Малик пошёл здороваться с остальными. Когда-то он сам работал здесь, поэтому помнил многих ребят из редакции, а после ухода всё равно периодически заезжал в The Locust, так что эти люди давно не были для него чужими. Сначала он подошёл к Биби, с которой пересекался ещё в медиашколе в Сиэтле, потом к Кэт и другим сотрудникам, которых успел узнать за прошлые приезды. Он легко вписывался в общий шум, улыбался, отвечал на вопросы, кого-то коротко обнимал, и было видно, что в редакции ему искренне рады. Зейна здесь любили. Он был мягким, спокойным и немного слишком элегантным для The Locust. Редакция жила в другом ритме: здесь постоянно спорили, перебивали друг друга, ругались из-за заголовков, носились между кабинетами и кричали через весь зал так, будто иначе их просто не услышат. Малик на этом фоне казался человеком, который слишком хорошо умел держать себя в руках. Возможно, именно поэтому Гарри теперь всё хуже представлял его частью этого места. И, возможно, именно поэтому Зейн в своё время решил уйти. Стайлс остался стоять возле своего рабочего стола, чувствуя, как напряжение не отпускает, а медленно нарастает. Он ждал момента, когда сможет наконец поздороваться с Аоки, но Стив уже переключился на разговор с Лиамом и продолжал свою историю так, будто Гарри здесь вовсе не существовало. Сначала он просто ждал. Потом почувствовал себя глупо. А затем внутри начало подниматься раздражение, которое приходилось держать под контролем. Пронырливый американец точно его заметил: несколько раз бросал на него заинтересованные взгляды, но продолжал разговаривать с Лиамом, будто нарочно удерживал студента на расстоянии. Стайлс уже не понимал, стоит ли подойти самому, сделать вид, что всё в порядке, или, наоборот, вернуться за рабочий стол и не привлекать к себе внимания. Любое лишнее движение рядом со Стивом сейчас ощущалось как риск. Когда Гарри уже собирался развернуться к своему месту, Аоки вдруг взглянул на него и оборвал собственную историю на полуслове. Этого короткого замедления хватило, чтобы внутри неприятно сжалось что-то холодное и знакомое. Этот взгляд он помнил слишком хорошо. — Подожди, Пейн, — сказал Стив и двинулся к нему большими, уверенными шагами, будто заранее знал, как закончится этот разговор. После перелёта он тоже выглядел уставшим, но на нём эта усталость смотрелась иначе: не сбивала, а будто делала взгляд ещё хитрее. Спортивная куртка, свободные брюки, кроссовки, длинные волосы, собранные в низкий хвост, и та самая лёгкая, наглая расслабленность человека, который появлялся среди незнакомых людей так, будто уже успел стать частью их разговора. — Тут один молодой человек жаждет пообщаться со мной. И если к Чарли Луи ещё мог ревновать стажёра, даже не пытаясь скрыть свои чувства, то на этот раз он молчал и отстранённо наблюдал за ситуацией, будто сознательно держал дистанцию и не вмешивался. Хотя Гарри слишком хорошо чувствовал этот взгляд на себе. — Стайлс, дорогой, — протянул Стив нарочито сладко, сгребая его в объятия так, будто они были самыми близкими людьми на свете и будто между ними было нечто большее, чем странная интрижка в Аризоне. Гарри сдержанно ответил, неловко хлопнув его по плечу, стараясь не выглядеть ни напряжённым, ни отстранённым, хотя внутри всё сжалось от одного этого контакта. — Привет. Да. Стив отстранился, но взгляд с него не убрал. Посмотрел нагло, прямо в глаза, с тем самым ленивым интересом, от которого Гарри сразу понял: ничего приятного от этого приезда ждать не стоит. — Не ожидал меня здесь увидеть, да? Стайлс чуть склонил голову набок, сжимая рот в тонкую линию. — Вообще-то ожидал. Просто не думал, что ты так долго будешь делать вид, будто меня не заметил. Стив громко усмехнулся, будто именно этого и ждал. — Вот такого Гарри я и запомнил, — сказал он уже заметно громче, чтобы услышали не только они двое. — Какой был, такой и остался. Острый на язык. И в этот момент стажёр окончательно понял: советы Луи не сработают. Можно было сколько угодно держаться подальше, не вступать в разговоры и делать вид, что Стива в офисе не существует, но американец явно не собирался оставлять его в покое. Пальцы американца всё ещё задерживались на бицепсе Гарри, будто объятие давно закончилось, а он нарочно не спешил отступать. Стайлс почувствовал это почти физически: слишком уверенное прикосновение для обычного приветствия и собственное желание резко убрать его руку. Но раньше, чем он успел что-то сделать или сказать, взгляд сам нашёл Луи. Томлинсон стоял чуть в стороне, среди общего шума редакции, и ничего не говорил, потому что не мог: ни при Лиаме, ни при Зейне, ни при людях, которые уже начали невольно прислушиваться. Но его взгляд прожигал насквозь: жёсткий, неподвижный, с таким напряжением в лице, будто он слышал каждое слово Стива и видел каждый лишний сантиметр его руки на Гарри. Луи вмешался почти сразу, заметив реакцию парня, будто не столько возвращал происходящее в рабочие рамки, сколько вытаскивал его из неловкости. В общем зале становилось слишком громко: разговоры накладывались друг на друга, кто-то уже отвлекался от дел, оборачивался на Стива, и Томлинсон быстро вернул лицу привычное выражение. — Давайте продолжим в кабинете, — сказал он ровно, но достаточно твёрдо, чтобы это прозвучало не предложением, а решением. Стив наконец убрал руку с Гарри и с лёгкой усмешкой отступил. Люди постепенно вернулись к экранам и разговорам, но из стеклянного кабинета всё равно то и дело доносился смех американца: громкий, выбивающийся, словно он нарочно пробивался сквозь стены и цеплял внимание. — Как меня вообще угораздило…— прошептал парень себе под нос, тяжело опускаясь обратно на стул и проводя рукой по предплечью, будто пытаясь стереть с кожи это ощущение.***
После встречи с американцем день тянулся неприятно долго, будто чужой голос всё ещё цеплялся за кожу. Единственное, что могло хоть как-то вернуть Гарри в себя, — приезд ребят из Лидса. Не концерт, до него оставалось ещё несколько дней, а просто их присутствие: привычный шум, репетиция и ощущение, что не всё в его жизни крутится вокруг редакции, Луи и людей, от которых хочется держаться подальше. Из бара как раз выходила его родная группа, и Гарри впервые за день почувствовал, как напряжение немного отпускает. Где-то внутри ещё жила привычная тревожность, но он старался цепляться за хорошее, за то, что происходит прямо сейчас. У входа вместе с ребятами крутился Найл с небольшим штативом, на котором была закреплена камера. Гарри сразу закатил глаза: Хоран, кажется, всеми силами пытался сделать звездой сначала его самого, а теперь ещё и его маленькую студенческую группу. Он что-то увлечённо записывал, задавая вопросы с видом серьёзного документалиста, пока Хенрик и Билли отвечали ему, задерживаясь с сигаретами в руках и явно стараясь не закурить до конца съёмки, чтобы папиросы не мелькали в кадре. Гитарист первым заметил Гарри. Его лицо сразу расплылось в широкой улыбке. Стайлс остановился у края тротуара, ожидая зелёного света, и вдруг понял, что впервые за весь день ему хочется не спрятаться, а поскорее перейти дорогу, обнять ребят и начать репетицию. — Ста-а-айлс, ну наконец-то, чёрт возьми! — протянул он и тут же шагнул навстречу, сгребая Гарри в крепкие объятия. — Мы реально соскучились. И да, я уговаривал тебя ехать на стажировку в Лондон, но из-за твоего отъезда мы сто лет нормально не играли и не виделись. Парень со смехом выбрался из его рук, прекрасно понимая, что Хенрик драматизирует. Он видел его публикации в соцсетях: гитары, репетиции, мутные фотографии с маленьких сцен и подписи, будто такие вечера были последним шансом спасти британскую музыку. — Я всё видел. И вообще-то комментарии тебе оставлял, — улыбнулся Гарри. — Не ври, что вы не выступали. — Это были не выступления, а унижения, — серьёзно ответил гитарист. — Без тебя нас никто не любит. — Ты же хорошо поёшь, — парировал Гарри. Хенрик и правда всегда подпевал на выступлениях, забирая часть припевов и подстраховывая его вторым голосом там, где песни этого требовали. Тот кивнул с таким видом, будто и без напоминаний прекрасно знал себе цену, а затем пожал плечами. — Мне тяжело одновременно нормально петь и играть. Я либо пою, либо попадаю по струнам. После пары позорных концертов мы решили просто собираться и играть, пока ты не вернёшься. — Но замену мы тебе искали, Гарри, — вмешался Билли. — И как? Удачно? — спросил Найл по ту сторону камеры. — Как видишь, не очень, — рассмеялся ударник. — Мы вообще собрались пару лет назад, когда учёба ещё не отнимала столько времени. А теперь последний курс, выпускные, экзамены, практика. У всех какие-то стажировки, подработки, планы на будущее. На музыку времени остаётся всё меньше. Хенрик вон тоже теперь на стажировке. Гарри с грустью отметил, что уже не знает, как на самом деле идут дела у ребят. Он так глубоко провалился в собственную лондонскую жизнь, что даже не знал, где Хенрик теперь проходит практику, и это неприятно кольнуло. Раньше после концертов они почти всегда зависали в баре, разговаривали, смеялись, спорили о музыке, а по выходным или после занятий пытались что-то сочинить. В этом была их собственная рутина, простая и привычная, и Гарри понял, что за время его отсутствия она продолжила существовать уже без него. — Где? — сразу спросил он. — Да в одном медиа у нас в Лидсе, — махнул рукой Хенрик, будто речь шла о чём-то совершенно неважном. — Пишем про городские новости, транспорт, местные скандалы и собак, потерявшихся в пригороде. Название издания мало что сказало бы кому-то в Лондоне. Это было одно из тех местных сми, которые знают только свои. — Но я всё равно нашёл время приехать сюда, — добавил Хенрик с важным видом. После чего сграбастал Гарри за плечи обеими руками и, пользуясь преимуществом в росте — редкой роскошью рядом со Стайлсом, — безжалостно растрепал ему кудри, как делал всегда. Найл за камерой захохотал. — Великолепно. Это точно идёт в монтаж. Гарри, поправляя волосы, понял, насколько скучал по этому идиотизму. По людям, которые не спрашивали, кем он стал, а сразу обращались так, будто ничего между ними не изменилось. Вместе с Лондоном к нему правда пришло что-то новое: более ровная осанка, привычка смотреть людям в глаза и говорить увереннее, ощущение направления, которого раньше не хватало. Он ходил на серьёзную работу, спорил о заголовках, собирал материалы и всё чаще чувствовал себя человеком, который хотя бы примерно понимает, куда движется. Поэтому такие глупые дружеские выходки грели только сильнее. Они напоминали, что за всей этой новой взрослостью всё ещё оставался он сам: тот же Гарри, которого можно было растрепать за волосы и обозвать идиотом. Бар оказался лучше, чем Гарри ожидал после рассказов блогера о жадном владельце. Видимо, экономить тот предпочитал на людях, а не на картинке. Помещение было вытянутым и тёплым: длинная тёмная стойка из дерева, мягкие янтарные лампы, ряды бутылок за баром, подсвеченные золотистым светом. Кирпичные стены оставили открытыми нарочно, добавив металлические полки, старые постеры в рамках и несколько растений в тяжёлых горшках. Под потолком тянулись медные трубы, слишком аккуратные, чтобы быть настоящей коммуникацией, а возле бара висели круглые часы с открытым механизмом и декоративными шестерёнками, которые медленно и почти бесшумно проворачивались за стеклом. В глубине зала стояла маленькая сцена: низкая, тесная, с чёрным занавесом сзади и хорошим светом. На ней уже ждали барабаны, стойки с микрофонами, пара усилителей и спутанные кабели, аккуратно отодвинутые к краю, чтобы никто не споткнулся. По бокам от сцены торчали латунные светильники на тонких изогнутых креплениях, похожие на детали от какого-то старого прибора. Ребята оказались в баре на несколько часов раньше студента и уже вовсю здесь хозяйничали. Особенно Найл, который по-хозяйски таскался туда и обратно с видом человека, будто сам заведовал этим местом: то проверял что-то у сцены, то спорил с барменом, то махал кому-то рукой, уверенно раздавая указания направо и налево. Хенрик сел на краю сцены с гитарой, разбросав вокруг кабели, и что-то настраивал, внимательно щурясь на педали, проверяя звук, задержку и уровень перегруза так уверенно, будто мог на слух поймать любую лишнюю частоту. Билли стоял возле ударной установки, проверяя высоту стула, затяжку стоек и звучание малого барабана. Гарри подошёл ближе, скептически посмотрел на установку и кивнул на тарелки. — Свои привёз? — Я что, псих, доверять чужим тарелкам? — ответил Билли, даже не поднимая головы. — Представьте, что мы снова в нашем пабе, — предложил Хенрик, не отрываясь от педалей. — Пол липнет, усилитель хрипит, а в первом ряду студенты из нашего универа. — И подают отвратительное пиво, — кивнул Билли, подходя ближе к краю сцены. От этого становилось чуть спокойнее. Ненамного, но достаточно, чтобы можно было выдохнуть и перестать смотреть на новый бар как на экзаменационную аудиторию. Они всё равно переживали: здесь нельзя было ошибаться, даже если это был всего лишь недавно открывшийся бар с неизвестной группой на афише. — Я чертовски нервничаю! — выкрикнул Билли, специально пробегая мимо камеры Найла. Гарри рассмеялся и поднялся на сцену. Стоило ему взяться за микрофонную стойку, как он понял, что слишком давно этого не делал. Не просто напевал в квартире Найла, когда блогера не было дома, а стоял перед микрофоном, зная, что его должны услышать другие люди. Он ослабил зажим, поднял стойку выше под свой рост, но случайно перекосил её в сторону, тихо выругался и начал поправлять заново. — Всё ещё профессионал, — заметил Хенрик, не поднимая глаз от гитары. — Замолчи. Гарри наклонился к микрофону. — Раз...два...раз-два. Из колонок не прозвучало ничего. — Звук вообще есть? Бармен за стойкой пожал плечами. Кто-то из персонала крикнул, что сейчас придёт техник. — Прекрасно, — сказал Билли. — Уже чувствую уровень организации. Через минуту появился парень в чёрной футболке, ткнул куда-то в пульт и попросил ещё раз сказать что-нибудь. — Что-нибудь, — послушно произнёс Гарри. На этот раз голос глухо вернулся из колонок с неприятным свистом. Все поморщились. — Нет, не это «что-нибудь», — пробормотал техник и снова склонился над пультом. Он будто на ощупь пытался понять, куда нажимать и что крутить, поэтому из колонок то тянулся странный гул, то вдруг вырывался резкий непонятный визг. Билли тяжело выдохнул, спрыгнул со сцены и подошёл к технику, стараясь вспомнить, как в Лидсе они вместе с барменом настраивали аппаратуру перед выступлениями. Найл снимал всё с восторгом человека, нашедшего золото. — Потрясающе. Настоящий путь к славе. Гарри показал ему средний палец. Пока ждали звук, он прочистил горло и тихо прогнал пару нот: сначала неуверенно, потом чуть громче. Голос ощущался ржавым после долгого перерыва. Он повторил ещё раз, растянул несколько гласных, покашлял и сделал глоток воды из чьей-то бутылки. — Это моя вода, — скептично крикнул Билли, всё ещё крутя вместе с техником какие-то ручки на пульте. — Теперь наша, — пожал плечами парень. Хенрик наконец дёрнул струну, потом ещё раз. Гитара мерзко загудела. — Да что за... Он наклонился к усилителю, что-то покрутил, ударил ладонью сверху. Звук исчез. — О, методика инженера, — заметил Гарри. — Иди к чёрту, — рассмеялся Хенрик. Может, действовал он и грубо, зато усилия того стоили. Наконец микрофон заработал нормально, гитара перестала фонить, и Билли вернулся на своё место за барабанами. Он сел, покрутил палочки в руках, от скуки начал отбивать ритм по коленям, потом случайно уронил одну за сцену и долго матерился, пытаясь достать её из-под кабелей. Когда палочка наконец нашлась, все трое переглянулись. — Ну? — спросил Хенрик. — Начнём с той, которую гоняли чаще всего, — неуверенно предложил Стайлс и чуть приподнял плечи, будто сам не до конца был уверен, что это хорошая идея. Это казалось самым правильным решением. После такого перерыва легче было возвращаться не к новым амбициям, а к тому, что давно сидело в мышечной памяти: знакомым аккордам, привычному ритму, мелодии, в которую тело входило раньше головы. Хенрик сразу понял, о какой песне речь, и кивнул. Билли удобнее перехватил палочки и выпрямился за установкой. Перед тем как начать, парень коротко встряхнул головой, будто пытаясь выбросить лишние мысли и собрать внимание в одну точку. Несколько длинных прядей выбились из небрежно собранного пучка и упали вдоль лица почти как часть сценического образа, хотя на деле он просто не умел собирать волосы аккуратно. Он машинально расправил рубашку на плечах, затем расстегнул ещё пару верхних пуговиц. Так было удобнее дышать. И, если честно, так он чувствовал себя увереннее на сцене. Хенрик дал первый аккорд, Билли сразу подхватил ритм, сцена наполнилась громким живым звуком, и оба музыканта почти одновременно подняли головы, недовольно глядя на Гарри, который так и не вступил вовремя. — Да ладно...— выдохнул Хенрик. Билли резко придержал тарелки ладонью, быстрее приглушая шум, и оборвал ритм. Последний удар ещё гулко прокатился по залу. Студент стоял у микрофона, улыбаясь как полный идиот. Внутри кипело всё сразу: нервозность, смущение из-за камеры Найла, адреналин, стыд за промах и какое-то дикое счастье. — Я забыл про вступление, — признался он, хихикнув прямо в микрофон. Найл за камерой немедленно оживился. — Боже, Гарри, если ты продолжишь так себя вести на концерте, весь этот бар будет у твоих ног. Он театрально перевёл камеру ближе. — Потому что ты сейчас чертовски горячо выглядишь. И это говорю я, человек, который никогда бы не клюнул на парня. Гарри только закатил глаза, но понял, что Найл имеет в виду, когда заметил движение у барной стойки. Там уже появилось несколько официанток в футболках заведения. Они облокотились на стойку, с явным интересом смотрели на сцену и перешёптывались. Одна без стеснения снимала ребят на телефон. Хенрик тоже это заметил и моментально выпрямился. — О, теперь мы работаем на публику. — Леди, прошу, никуда не выкладывайте, — пафосно объявил Билли, подняв палочку как указку. — Мы ещё не в том состоянии, чтобы вы сливали в сеть наши провалы. Девушки засмеялись. — Тогда начните нормально, — крикнула одна из них. — Давление растёт, — пробормотал Хенрик. Гарри снова поднёс микрофон ближе, всё ещё улыбаясь. — Найл, мы же можем переговариваться во время выступления? Ну, не знаю...общаться с публикой, что-то рассказывать? — спросил он, обернувшись к камере. Вопрос вырвался почти автоматически. Гарри вдруг вспомнил их вечера в Лидсе, где половина удовольствия была не только в песнях, но и в том, что происходило между ними: перебранки со сцены, глупые реплики Билли в паузах, бессмысленные истории Хенрика, шутки над теми, кто слишком громко разговаривал у первых столиков. В этом бардаке они чувствовали себя собой. В Лондоне всё могло сработать иначе. Парень не знал, кто вообще соберётся в новом баре и поймут ли местные их привычную манеру держаться на сцене. Но отказываться от неё не хотелось. Если убрать шутки, перебранки и глупые вставки между песнями, они будто перестанут быть собой. Поймут ли местные этот бардак или просто закатят глаза и уйдут к барной стойке? Найл опустил камеру и посмотрел на него как на человека, задавшего самый странный вопрос на свете. — Гарри, вы можете делать всё, что заставит людей заказать ещё по одному напитку и остаться до конца вечера. — То есть да? — То есть если Хенрик начнёт рассказывать про бывших, а Билли флиртовать с залом, это даже лучше для бизнеса, — кивнул Найл. Гарри переглянулся с ребятами, коротко улыбнулся, и на этот раз всё пошло как надо. Первой была Medicine — вещь, которую они писали мучительно долго. Сначала спорили из-за текста, потом из-за темпа, потом месяцами не решались вынести её на сцену. Гарри тогда был уверен, что песня сырая, слишком странная и вообще никому не нужна. Но когда они впервые сыграли её в баре в Лидсе, зал неожиданно подхватил припев так громко, будто знал его заранее. С тех пор всё повторялось каждый раз. Если вечер доходил до пика, если публика уже была с ними на одной волне, они играли её. Билли любил драматично объявлять, что это шедевр поколения. Гарри всегда только закатывал глаза, списывая успех на пьяных студентов, случайную удачу и общую самодеятельность. Но сейчас всё ощущалось иначе. Он вцепился в микрофон, подался вперёд и почувствовал, как голос наконец становится его собственным. — Вот, прими моё лекарство, я буду обращаться с тобой как джентльмен. Хенрик довольно повёл плечом, сильнее вцепляясь в гитару, Билли громче ударил в тарелки, а у стойки официантки уже не просто переговаривались между собой, а откровенно глазели на сцену, заинтересованно качая головами в такт. И Гарри позволил себе насладиться моментом: просто стоять здесь, на сцене, среди шума, света и своих людей, чувствуя, будто за спиной медленно раскрываются крылья.
