Звонок

      Натаниэль, или скорее было бы правильно даже мысленно называть себя Алексом, чтобы случайно не ошибиться, был…рад? или скорее странно воодушевлен, когда проснулся, запомнив имя и номер человека, которого его подсознание назвало истинным.       Истинный? Что это вообще могло значить для него? Для него, который был отделен от своего реального имени 22-мя именами, городами, аэропортами. Чем ему могло помочь знание того, что где-то там живет человек, предначертанный ему судьбой.       Он не верил в судьбу. Возможно родись он кем-нибудь другим, но не Натаниэлем Веснински, не сыном Балтиморского мясника, который испытывал истинное наслаждение, заставляя людей корчиться от боли, молить о быстрой смерти, разрезая их на части, мучая, оставляя в живых до последнего крика.       Его отец не был хорошим, не был даже нормальным, он был психом, который заставлял страдать даже свою семью. Натаниэль с детства привык, что от отца не стоит ждать чего-то хорошего, и лучшим, что отец мог дать мальчику, это оставить его в покое, но такое случалось редко, и в основном его оставляли с помощниками отца — Лолой и Ромеро.       Лола была его детским кошмаром, ее жуткая улыбка все еще вызывала в нем кошмары: ногти с ярко красным маникюром жестко до крови впивались в его плечи, запах ее удушающих духов часто преследовал Натаниэля, но мальчик не мог позволить себе на этом зацикливаться. Все его детство было адом и он старался выживать, как мог.       Натаниэля с детства обучали тому, что другие дети узнают из сводок новостей об убийствах, расследуемых ФБР. Мальчик уже с трех лет умел заглушать свои крики, когда отца что-то в нем раздражало, и он жаждал причинить сыну боль. Мери никогда не вмешивалась в его воспитание. Натаниэль не знал почему, но не думал, что она могла бы помочь, возможно стало бы только хуже.       Было что-то дикое в том, что мальчик пяти лет умел держать в руке и метать ножи так, как не могли это делать взрослые люди. От правильности его действий зависела его жизни и Натаниэль не мог совершать ошибок. Его трясло от ужаса, боли в сломанных пальцах, очередное наказание отца, ноющих ребрах, отдающих адской болью при любом вздохе, но от стоял со спокойным выражением лица и бросал ножи в стену, отчаянно надеясь не промахнуться, ведь за это последовало бы куда худшее наказание.       Возможно вся жизнь Натаниэля в Балтиморе была наказанием, хуже которого мало что могло быть. Уже к 8 годам он натренировал свою мимику настолько, что мог спокойно наблюдать за тем, как в подвале их дома Натан с ужасающе довольной ухмылкой разделывал еще дышащего человека на части. Натаниэль знал, что произнеси он хоть звук — будет наказан, повезет еще, если не так как этот человек.       Экси было чем-то новым для мальчика, которого всю жизнь учили пытать и убивать людей. Экси был завораживающим, таким необычно живым и ярким, что Натаниэлю не потребовалось много времени, чтобы навсегда запечатлеть его в своем сердце. Мать водила его в Эвермор пару раз в неделю, где он, Рико Морияма и его брат Кевин Дэй учились играть в эту чудную игру.       Натаниэль был внимателен, это было чем-то, что было жизненно необходимо в его доме, поэтому он не мог не уловить странного напряжения на поле. Опасности не было, но взгляд тренера Тетсуи Морияма был необычен, а все странное в конце концов оказывается неприятным. На него смотрели как на вещь и он это ощущал, смотря как Мэри провожает телохранителей напряженным взглядом.       Его чуйка не подвела. В тот же день отец появился на поле и все три мальчика стали свидетелями жестокого расчленения одного из телохранителей. Рико и Кевина вырвало почти сразу после начала, они были ужасно бледными и готовыми упасть в обморок. Возможно это было показательным выступлением для мальчишек, возможно для кого-то другого, но Натаниэль просто стоял там и смотрел с отсутствующим выражением лица. Это не было для него необычным. Скорее так даже было спокойнее, потому что, если отец мучает кого-то, то он не коснется Натаниэля.       Мать забрала его сразу же на следующий день после показательного выступления отца. Он быстро собирал вещи, пока мама отчаянно складывала в сумку огромное количество наличных, взятых из сейфа отца. Натаниэль был удивлен и напуган. Не то чтобы он не хотел уходить, просто такое резкое изменение было странным. Мэри не вмешивалась много лет, но сейчас наконец сделала резкий шаг.       Они исчезли из Балтимора в ту ночь, когда отца не было дома. С тех пор у Натаниэля не было постоянного дома, имени, даже внешности. Экси стал запретом, тем что вызывало у матери резкое недовольство и желание ударить мальчика. Избиение не было чем-то необычным, оно следовало за неправильное поведение, за взгляд на что-то, что может привлечь внимание к ним. Мэри не была образцовой матерью, но в тех условиях, в которых они находились можно было признать, что она старалась.       Быть омегой в такое время могло бы быть сложно, но мать слишком беспокоилась об этом, поэтому подавители были при нем всегда. Натаниэль никогда даже не чувствовал приближение течки, возможно ее даже и не случиться от побочных эффектов этих таблеток. Принятие этих таблеток можно было считать насилием над омежьей сущностью, но выбирать в их положении не приходилось.       Иногда Натаниэлю казалось, что она его ненавидит, что возможно было правдой. Их нахождение рядом было инстинктом, важным для выживания, они спали вместе, ели вместе. Когда их догоняли, они отчаянно защищали друг друга, а потом сидели в тишине мотеля зашивая раны. Их действия не были заботой или любовью, они были скорее отчаянными. Возможно его матери было бы лучше без него, но Мэри так не считала. Возможно именно Натаниэль помогал ей держать себя в руках и на плаву. Ей нужно было защищать его и это было смыслом ее жизни.       Когда отец догнал их в Сиэтле, он даже не понял, какую серьезную рану она получила.В Орегоне мать истекала кровью, однако Натаниэль и не подозревал, что все настолько плохо. Он не знал о внутреннем кровотечении, о пробитых печени и почке, о других тяжелых повреждениях внутренних органов. В последний раз набрав в грудь воздуха, она умерла, напоследок выдохнув не то его имя, не то собственный страх, не то что-то еще. Он до сих пор помнил, как она вонзала ногти ему в руку в отчаянной попытке продержаться еще немного, и от этого воспоминания его пронзала дрожь. Живот матери был раздутым и твердым как камень. Натаниэль пытался вытащить ее из машины, но похожий на треск липучки звук, с которым присохшая кровь отрывалась от виниловой обивки сиденья, заставил его оцепенеть от ужаса. Он просто сжег машину — вылил на сиденья весь запасной бензин, купленный по дороге, — чтобы огонь уничтожил тело. Он не проронил ни одной слезы, когда занялось пламя, и не испытывал страха, когда вытаскивал обугленные кости. Останки матери он сложил в ее же рюкзак и, унеся на расстояние трех с половиной километров, закопал на пляже, насколько мог глубоко.       С тех пор как она покинула его, Натаниэль был один. Он добрался до Сан-Франциско, но совершенно не помнил, что для этого потребовалось. Он не горевал, не было достаточно времени на то, чтобы оплакать смерть единственного родного ему человека.       Нил Джостен — новое имя, за которое он заплатил приличное количество налички, украденной у отца, отчаянно пытался бежать, но не знал, куда. Он не знал, что делать, и чувствовал опустошение. Мать убила бы его, если бы узнала, что он остановился в первом попавшемся отеле, не удосужившись даже проверить район, но Нил слишком устал, чтобы предпринять какое-либо действие. Оставшись один, он вдруг четко осознал, что никто не узнает, если он умрет, всем наплевать. Это пугало.       Сон про истинного выпал на очень удачный момент, когда Нил был в отчаянии, когда его поглощала пустота. Какого это знать имя человека, который является твоей родственной душой?       Эндрю… У него было обычное американское имя, но из уст Нила оно звучало…волшебно? Это было приятно? Какого было бы услышать его голос? Хотел бы он узнать Нила? Хотя какое тут узнать? Его имя даже было не настоящим.       Его альфа… Это мучило Нила неделю, которую он полностью просидел в этом мотеле на окраине города. Он думал, думал и думал, прокручивая все возможные слова, которые он мог сказать или не говорить. Он хотел позвонить, он его сущность тянулась к тому, кто мог быть по ту сторону телефона. Да и сам Нил жаждал услышать чей-либо голос, особенно сейчас, когда все вокруг поглощала тишина.