Всё будет хорошо...

      Часто я задаюсь вопросом… Зачем я живу? Зачем я появился на этом свете и почему меня уже столько раз вытаскивали из другого? Ладно среднестатистические люди, у которых есть руки, ноги и ничего не болит. Да, они могут искать себе вторую половинку и создавать семьи, жить ради своей семьи… Но для чего живу я? Я каждый день умираю, увядаю подобно растению… Только вот растение в скором времени засыхает и исчезает, а я продолжаю жить и вянуть.       Почему я вяну? Всё просто. Я болен. Каждый день я сталкиваюсь с болью, нередко с такой сильной, что готов в петлю лезть. Вы спросите, чем же я болен? А я вам скажу, что сам бы хотел знать. Старшие не понимают, врачи — разводят руками, мол, не видели, не знаем. Казалось бы, ну раз не знаете, эксперементируйте с лекарствами, 21 век на дворе, что-то да поможет. Но пробовали… Пробовали всё. Мне никогда не становилось легче, а порой наоборот — хуже.       Зачем я такой нужен этому миру? Почему он меня держит здесь? Вот если вы терпеливый человек, поймете меня. Вам бывает больно, сильно, но вы, стиснув зубы, молчите и терпите. Я терпеливый человек. Даже когда был совсем маленьким, мог разодрать коленку до мяса, но как только зеленкой помажут даже не пикал. А теперь представьте, что я испытываю почти каждый день. Такая боль, от которой не могу сдержать крики. Как бы не старался, не могу перестать кричать…       Каждый раз, когда я начинаю вот так философствовать, ко мне во сне приходят мои покойные родители. Они говорят мне то, что заставляет меня просыпаться утром… И каждый раз, они улыбаются мне. А говорят постоянно одно и то же: «Рано тебе, сынок, к нам, рано…». А я прошу их, умоляю взять к себе! Но мама мне в ответ: «Ты ещё найдёшь тех людей, которые примут тебя таким, какой ты есть. И мы тебе будем не нужны. Потерпи, сынок, нужно ещё потерпеть…»       Я уже не могу терпеть… Не могу… Хоть мне и 14, эти цифры можно смело поменять местами и это будет мой точный возраст. Я уже знаю, что такое боль, отчаяние, предательство… Я знаю, что такое родительская любовь, но мне её так не хватает. А моё тело всё в шрамах. На животе и груди вообще нет живого места — всё усыпано швами и шрамами от частых операций. Друзей у меня в школе нет… Но я не обижаюсь и не сержусь. Я их понимаю… Кому нужен такой друг, который постоянно болеет, хотя даже не болеет, а постоянно стонет и кряхтит от боли? Правильно, никому. Девочки ко мне и близко не подходят. Оно и понятно. Зачем им общаться с таким неудалым… Парни лишь изредка ко мне подсаживаются, но лишь по той причине, что их дружков нет в школе. Они со мной общаются, только из-за моего юмора. Да, это единственное, что спасает меня от полной изоляции от общества. Только юмор и слова родителей заставляют меня жить, а юмор ещё и собирает людей вокруг.       Хех, то, какой я есть сейчас — полная противоположность мне 7 лет назад. Я был жизнерадостным, добрым и открытым. Но всё изменилось… В один день… В один! 14 декабря мои родители покинули этот мир… В один день! Отца застрелили, когда он участвовал в спец операции по штурму какого-то здания. Там психически ненормальный взял заложников с подельниками. Ему сказали сдаваться, а он нажал на курок… Отца не спасли. Мы с мамой были в дороге, когда ей сообщили об этом. Она развернулась и поехала прямиком на место трагедии, но по пути мы попали в аварию… Причем как я понял, её вины в автокатастрофе не было… И самое главное, тот идиот который давил на газ выжил, а моя мама нет… Я тоже выжил. Помню, как пытался вытащить её из-под обломков, окровавленную, ещё тёплую… Я не чувствовал боли, хотя в грудь вонзился осколок. Мне тогда было почти 7, в январе день рождение… Ни бабушек, ни дедушек, никого… Так я и попал в детдом.       Что было в детдоме, я помню смутно. Мне было тогда абсолютно всё равно. Плевать на жизнь, на себя… Помню психологов, к которым меня часто забирали, помню ребят, которые окружали меня. Они такие же, как и я. У всех нету родителей. Только вот на моих глазах умерла мать, меня гложило чувство вины. Я винил себя в своей беспомощности и слабости. Если бы я был больше, сильнее, старше… Я бы ещё мог спасти её. Мог! Но я был всего лишь мелким сопляком…       Мои друзья из детдома, всегда были рядом. Они не позволили мне покончить с собой. Они, как братья и сёстры, подбадривали меня, грели и делились едой. Там ведь детей кормят не лучшей пищей, нередко было пропавшее мясо. Как жаль, что тогда я не замечал этой заботы… Именно в детдоме я стал болеть. Или не болеть? В общем, появились беспричинные боли, то в животе, то в грудной клетке. По-началу она была не столь сильной, как сейчас. Мне просто было плохо, и я часто лежал, скрюченный, с зажмуренными глазами. Всем было все равно. Друзья только по возможности были рядом. Угощали разной вкусной едой, какую найдут.       В детдоме я прожил год. Когда мне исполнилось 9, меня забрала какая-то семья. Эти люди сначала показались мне добрыми и чуткими. Однако, когда мои приступы боли участились и я стал уже ворочаться на кровати, что-то в них изменилось. Отвели к врачу…       «Мальчик, ты наверное спекулируешь!» — сказала врач, убирая какой-то медицинский предмет. «Мне больно…» — холодно, с еле заметным скулежом ответил я.       Приемные отругали меня, отчим ремнём надавал. А боль становилась невыносимее. Приступ я переживал в течение уже не 10 минут, а 15. Я сильно ворочался, стонал в подушку. Я не хотел, чтобы они меня слышали. Мачеха заглядывала ко мне в комнату и видела меня в таком состоянии. Мне кажется, она понимала, что я не притворяюсь. А отчим не верил. Инга — так звали мачеху — просила своего мужа свозить меня в больницу, платную. Там проверят точно, вру я или нет. «Ладно… Хрен с ним, свозим». Ну и на том спасибо, хоть не матом сказал.       В общем, свозили. Врач со мной час провозился. Он ждал, когда приступ будет, нацепил на меня кучу проводов, расспрашивал о приступах, как часто они бывают, после какого, может быть, события, каков характер боли. Я рассказывал. Он слушал, но на его лице не было того притворства серьезности. Шестое чувство говорило мне, что он хочет помочь.       Вышли из кабинета. Меня отвели подальше, но я частично слышал, что доктор говорил. Что-то вроде: «Он впрямь чувствует боль. Органы от этого страдают<…>однако я бессилен. Я не знаю, чем вызвана эта боль, это что-то, что ранее не было зафиксировано…»       Отношение ко мне изменилось. Но не сильно. Просто стало холодным и безразличным. Инга долго привыкала к моим ночным приступам, а Валера — отчим — просто игнорировал.       Ах да, я же ещё и в школу хожу… Там учителей предупредили о моей проблеме и что ничего не спасает, поэтому они спокойно относятся к тому, что я могу прислониться к стене, парте, скрючиться или выбежать из кабинета. Выбегаю я, перед тем как чувствую, что сейчас будет очень больно и что лучше кряхтеть где-нибудь подальше, чтобы не отвлекать одноклассников.       Как только я попал в эту школу, парни испытывали меня на прочность по-всякому. Узнав о том, что я болен, в них проснулись звери. Отобрать у меня вещи, швырять их по всему классу, спрятать мою кофту, куртку, пиджак, да что угодно — всё это было нормой. Но однажды они зашли слишком далеко…       Это было после физкультуры. Мы переодевались и я уже был почти в форме. И тут, один из одноклассников решил спереть мои штаны. На мне уже были школьные брюки, но они стали играться с моими спортивными штанами. Я не выдержал и решил проявить себя. Забрал свою одежду. А потом, удар в спину… Все 7 стали меня бить, повалив на пол. Однако, удар в живот был невероятно болезненным. Этот удар будто разворушил во мне какую-то внутреннюю систему, которая начала бить тревогу. Меня пронзила невероятная боль, от которой я не мог сдерживать крик. Поскольку меня ещё и сверху долбили, я начал неестественно извиваться, кряхтя и крича от боли. Пацаны испугались и быстро убежали. А я продолжал там извиваться как змея. Благо учитель физкультуры услышал мои стоны. Он забежал в гардеробную и, увидев меня скрюченного, вызвал скорую. Мне сделали вторую по счёту операцию. Оказалось, что у меня лопнула селезёнка, пришлось её удалить. Однако я понимал, что при разрыве селезёнки, боль совсем иная. Она не могла быть такой сильной. Я знаю одного парня, которому тоже поставили этот диагноз. Мы играли в футбол, ему мяч прилетел в живот. Ему стало очень плохо, вызвали скорую и вот теперь он без этого органа. Я полагаю, что когда меня избивали, пришла эта болячка. Они её будто разбудили. Но я не понимаю, как я её бужу то? Пусть спит себе, черти её дери!       После этой операции, меня в школе перестали донимать. Бальзам на душу. Я мог спокойно сидеть на перемене или уроке. Несколько парней извинились. Я молча кивнул на их извинения и всё. А что им говорить? Вот те, кто извинились и стали ко мне подсаживаться.       На мне было много ушибов, когда скорая забрала. Я рассказал про то, что меня избили. Отчим как всегда закатил глаза, мол, какой из меня мужик. Сопля зелёная какая-то, мямля… Но штаны то я забрал! Наезжает ни за что. Эхх, молодёжь.       Почему молодёжь? Опять же, всё просто. Молодежью считаются люди от 15 до 35 лет. Ему 34. Значит, он ещё относится к категории молодёжи. Ладно, это лишь один из вариантов возрастного критерия молодёжи.       Операций мне потом ещё 2 сделали. Обе на сердце. Эти приступы то, были и в животе, и в груди. Врач говорил, что на органы влияют… Ну вот и повлияло на сердце. В общем, в школу я почти не ходил, постоянно в больнице лежал. От программы отставал сильно. Официально, мне должны были давать школьные задания, но дефакто по школе я ничегошеньки не делал. Некоторые одноклассники мне завидовали. Если б они знали, как ошибаются. Пусть лучше радуются жизни, у них она прекрасна.       Так я не терялся. Когда лежал в больнице, читал. Читал всё подряд. В интернете шарился, книжки какие приносили читал. Это были и какие-то художественные произведения, и научные статьи в инете, которые посвящены биологии, психологии, истории… И главное, голова не кипела, а всё это усваивала. Начитавшись психологии, я потом целый день молчал. Я смотрел на людей и пытался применить полученные знания. Так, я стал потихоньку «читать» людей. Они могли мне ничего не говорить. Я просто знал, что они сейчас хотят сделать. Например, я научился отличать фальшивую улыбку и желание людей свалить из моей палаты. Сколько там фальшивых медсестер… Они улыбались мне, но эта улыбка была притворством, не настоящая… Я видел, что они хотели как можно скорее уйти… Чем же я им так не понравился? Не знаю… Ума не приложу. Я же ничего им не сделал, а они меня вот так ненавидят… За что?       Не понимал я и зачем приемные держат меня. Они такие странные. Не разговаривают почти со мной, но кормят, одевают и всякие школьные принадлежности покупают. Ноутбук мне взяли. Но при этом, почти не разговаривают, как будто я что-то сделал и теперь они меня наказали так, бойкот объявили. Сколько бы не пытался прочитать их, не получается. Не очень опытный я психолог. Хотя оно и понятно, чтобы зваться психологом, нужно не один год в этой сфере работать.

***

      «Эххх ладно. Слишком много мыслей, а ведь уже 3-й час ночи. Нужно спать ложиться. Завтра опять школа… Вставать в 6:45» — подумал я, прежде чем сомкнуть глаза и провалиться в сон. Однако… Выспаться сегодня мне не удастся. Где-то около 5 утра вновь случился приступ. Я не понимал, то ли во сне, то ли наяву… Острая боль так и пронзала мой живот. Я ворочался, кряхтел и стонал… Я слышал как со лба скатывались капельки пота. Сам же я приподнял корпус, упираясь затылком в кровать. Потом опустился. Мне хотелось пить. Как будто вместе с потом из меня выливалась вся разнообразная жидкость, содержащаяся в теле. И тут, я почувствовал чье-то присутствие у изголовья. Открыв глаза, я увидел маму. Она принесла воду и стала меня поить. Столь желанная, холодная вода стекалась в мою глотку, лишь несколько капель потекли по шее. Отец сел рядом, положив руку на мой живот, немного поглаживая. Боль утихала. Как же это было божественно приятно, ведь я знал, что за этой болью, должна была последовать адская, после которой я бы начал кричать. Но этого не произошло. И вдруг, родители исчезли. Я проснулся. Это был сон.       Пробудившись, я увидел подле себя приемных родителей. Это Инга поила меня, а Валера положил руку и когда я это увидел, мне почему-то стало противно от его ладони. — Ты просил воды и я тебя напоила. — Спасибо… — прикрыв глаза, тихо произнёс я. — Не пойдёшь в школу сегодня. Отдохнёшь немного, вон, весь мокрый. — сказал Валера.       Я посмотрел на него больным взглядом. Мне было абсолютно всё равно. Однако… Когда такое было, чтобы Валера сочувствовал мне? Что с ним случилось? Или… Он всегда таким был?       Инга намочила платок и положила мне на голову. Затем она ушла, оставив дверь открытой. В моей комнате было довольно жарковато, поэтому она хотела, чтобы немного охладилось, за счёт открытой двери.       На следующее утро, меня разбудили где-то в час дня. Я наконец-то выспался, но тут, ко мне пришла Инга и сцепила ладони в замок, пытаясь их спрятать. Я сразу понял, она хочет о чем-то поговорить, поэтому не стал вставать с кровати. Она села рядом со мной, но не смотрела на меня. — Максим… — М? — Я сказала Валерке, что это будет только с твоего согласия… — тихо и медленно бормотала она и всё также смотрела в угол комнаты. — Что именно? — не по себе как-то мне стало. — Мы хотим переехать в другой город. Врачи сказали, что тебе это может помочь справляться с болями, но мы не можем это решение принимать без твоего согласия.       С каких это пор они стали считаться с моим мнением? Что это вдруг на них нашло? Все мои мысли сейчас заняты только этим. Немного придя в себя, я согласился переехать, потому что мне было всё равно.       На следующий день в школе, ко мне вдруг подошла одноклассница: — Максим, а это правда, что ты переезжаешь? — робко спросила она.       А я был в замешательстве. Откуда она узнала, что мы переезжаем? Нет, стоп, почему она вдруг спросила меня об этом? Сколько себя помню, она никогда не подходила ко мне. Хотя… Хмм… Я вспомнил, как иногда ловил её взгляды на себе. Но мне было настолько до лампочки, что я это совсем не воспринимал. — Д-да. А ты откуда знаешь? — Мои родители общаются с твоими. — Понял, — уже собрался я идти в сторону класса, как вдруг она ухватилась за мою руку. — Максим… — Что такое? — Я буду вспоминать тебя.       Ну здесь я совсем выпал в осадок. В каком смысле она меня будет вспоминать? Как лошка позорного? Как неудачника? Как придурка, который прикидывается, что типа умирает от боли? Я совсем ничего не понимаю!       Я ничего не ответил ей и молча ушёл в класс. Мои мысли были заняты совсем другим. Я пытался рассчитать, когда же начнётся следующий приступ боли. Урок был сложный, потому что вымотал меня основательно. Наверное, из-за того, что мозг находился в постоянных раздумьях, как решить эту непонятную задачку или анализом приступов, я потратил много энергии.       С того вечера мы постепенно стали собирать вещи. Ещё несколько дней я ходил в школу. Настя, так звали одноклассницу, которая подошла ко мне, продолжала вести себя странно. Насколько я помню, она всегда общалась с подругами, но сейчас одна бродила и, наверное у меня уже паранойя, смотрела на меня. Пацаны меня не трогали… От слова совсем. Ни словами, ни телами. Ха-ха, а что, звучит. Они меня игнорировали. Приступы накатывали дома, но я заметил кое-что интересное… Они длились не 15 минут, как обычно, а 13. На 2 минуты меньше. Необычно.       Через несколько дней, не помню точно сколько всего их прошло, мы уехали. Вот с переездом, моя жизнь изменилась и я многое понял. Возможно, даже моё мировоззрение стало другим…