Заснеженная нежность

Я прощаю тебя, потому что ты тоже умрёшь.

Потому что я тоже - умру.

Потому что мы - смертны.

Н. Делаланд

*** Утро было беспощадно к ним обоим и всё-таки наступило. Свет прорывается из-за плотных штор, касается сомкнутых век А-Яо, нежных прожилок на бледной коже, длинных ресниц… Так страшно, что это только сон. Что Лань Сичэнь откроет глаза и всего этого не будет: тёплой тяжести на его плече, уверенного биения родного сердца, тихого дыхания, что А-Яо развеется дымом вместе с ночью. Так ведь тоже уже было не раз за эти годы, разве нет? И каждую ночь отныне ему этого бояться. С той самой, когда он принёс едва живого А-Яо в свой дом. Когда почувствовал разницу между «едва жив» и «безвозвратно мёртв» - Что ты будешь делать? – слабый, но совершенно твёрдый голос. Глаза напротив смотрят без выражения. Ни за что не угадать, что кроется за этим взглядом. И близость положения, в котором они находятся, становится неловкой и неуместной. - Лечить твои раны, - честно ответил Лань Сичэнь и, осторожно высвободив руку, переложил Цзинь Гуаньяо на подушку. Встал, разминая одеревеневшие мышцы. Заставил себя не только отстраниться, но и оторвать от А-Яо взгляд. Он не исчезнет. Не исчезнет. - Искупаешь вину? - Нет. Просто хочу, чтобы ты исцелился. Чтобы они не причиняли тебе боль. Вот и всё. Цзинь Гуаньяо с усилием поднялся на дрожащем локте. Просто чтобы видеть Лань Сичэня – так, как он желал все эти дни и ночи притворства. Целиком. Во всём его сияющем совершенстве. Лань Сичэнь отвернулся к столу со снадобьями. Усталый, со спутанными волосами, измятой домашней одеждой. Такой простой и недостижимый, как самый светлый сон. Теперь ничего не будет по-прежнему. Иногда кажется, что лучше получить мгновение счастья, чем вовсе не иметь его. Обычно это бывает до того, как мгновение истекло. Потом остаётся лишь кричать беззвучно, сходить с ума от боли, разрывающей душу в клочья. И нужно бы играть в беззащитность, Лань Сичэнь так легко покупается на это. Его благородство не позволит причинить Цзинь Гуаньяо ещё больше боли. Не теперь. Но отчего-то хотелось совсем не этого. А всадить проклятый нож в сердце по самую рукоять. - Даже после всего? Даже зная, что я убивал, предавал, лгал… даже тебе? – голос Цзинь Гуаньяо срывается, рука, на которую он опирается, дрожит, по лбу стекает пот. - Я сказал, что хочу, чтобы ты исцелился. Я имел в виду все твои раны. Не только те, что на теле. Лань Сичэнь садится рядом, смотрит со спокойным участием. Не с жалостью. Не с отвращением. Но и не с болью, которую так хотелось бы разделить на двоих. Его руки легко подхватывают Гуаньяо, сдвигают к изголовью кровати, устраивают удобнее на подушках. Лань Сичэнь обтирает его смоченным в ароматной воде полотном, обрабатывает раны. Он сосредоточен и исполнен милосердия. «Посмотри на меня, Лань Хуань, посмотри! Я не только это изломанное тело!». Цзинь Гуаньяо молча кусает губы. Лань Сичэнь так и сказал. Точно так, как ему хотелось кричать и требовать. Едва ли не теми же словами. Лань Сичэнь понимает всё. Кроме того, что именно делать с ранами души. «Ты так милосерден. Так безупречен». - Тебе нужно выпить лекарство. Я помогу, - невыносимо спокоен его голос. Он подносит к губам Цзинь Гуаньяо резко пахнущую чашку. Эликсир почти нестерпимо горек на вкус, но сейчас эта горечь кажется благом. И, конечно, вместе со снадобьем Лань Сичэнь вливает в него силу. Он хочет продолжать это делать, когда чашка пустеет. Прохладная ладонь ложится на пылающий лоб. Гуаньяо пытается отстраниться, перекатывает голову на подушках. - Не нужно. Тебе совсем необязательно так себя утруждать. Лань Сичэнь только качает головой. - Помолчи немного. Отдыхай. Сила льётся медленным светлым потоком. Цзинь Гуаньяо смотрит на самое прекрасное лицо напротив, на едва прорезавшуюся морщинку между бровями, на глубоко залегшие от усталости тени. Отбросить несвоевременную злость почти подвиг для Гуаньяо сейчас. Но он всё же делает это. Для того, чтобы поднести руку Лань Сичэня к губам и поцеловать длинные пальцы. И в этом жесте ровно столько же игры, сколько пылающей, обжигающей правды. В этот раз Сичэнь снова не щадит себя. Всё ещё под властью сумбурных чувств он не прерывает поток передаваемой силы, пока у него не темнеет в глазах. Голова кружится, и он валится без сил. Цзинь Гуаньяо напротив чувствует себя чуть увереннее и даже порывается подхватить Лань Сичэня, укладывает его голову себе на колени. Это ещё одна изысканная пытка – пользоваться бесчувственным состоянием, чтобы гладить и перебирать шелковистые пряди волос, снова касаться губами безвольной руки. «Я – совсем немного», говорит он себе. И даже пытается верить. Лань Сичэнь приходит в себя скоро. Голова ещё кружится и немного болит, но нежные прикосновения тонких пальцев притупляют эту боль. Ещё одна ложь? Неважно. Он поднимается. - Прости. - Тебе не нужно больше отдавать мне силы, - мягко говорит Цзинь Гуаньяо. – Не умру теперь. К всеобщему сожалению. - Я просто устал сегодня, - качает головой Лань Сичэнь. – Вот и не рассчитал. - Не спал? – догадывается Цзинь Гуаньяо. По губам Лань Сичэня скользнула мимолётная улыбка. - Мне нужно будет уйти ненадолго. Отменить все сегодняшние дела. - Из-за меня? Ты не должен… - смешок вышел горьким. Да, Лань Сичэнь не должен. Ничего из того, что делал для Гуаньяо. - Просто не чувствую себя способным на что-то. Подождёт несколько дней, - он говорит спокойно, но это обжигает. В этих простых словах – слишком много искреннего признания. Эргэ не будет думать ни о чём кроме него. Не сможет. - Не исчезай. Лань Сичэнь укрывает его одеялом из легчайшей шерсти и идёт приводить себя в порядок. Подъема сил Цзинь Гуаньяо хватает на то, чтобы смотреть, как тщательно одевается Сичэнь в церемониальную одежду, разглаживая каждую складку, укладывая причёску волосок к волоску. Что у него сегодня – в той жизни за порогом? Что-то важное для всего мира, ведь так? Но он выбирает Гуаньяо. Кажется, выбирает. Он засыпает ещё до того, как Лань Сичэнь переступает порог. И он почти уверен, что эргэ усыпил его нарочно. В этот раз никаких кошмаров ему не является, только ласковые озёрные волны, на которых он покачивается, глядя в звёздное небо. Когда он открывает глаза, уже наступил вечер. Лань Сичэнь вернулся и даже уснул, но не на своей кушетке, а на циновке возле кровати. Если бы Цзинь Гуаньяо вздумал сбежать, пришлось бы через Сичэня переступить. Едва ли у него бы это получилось. Он из кровати-то не выберется самостоятельно. Чуткий сон бывалого воина позволяет Лань Сичэню заметить любую перемену. Стоит Гуаньяо неловко пошевелиться, Сичэнь поднимает голову. На его лице – беспомощная, радостная улыбка, которую он тут же стирает усилием железной воли. - Как ты себя чувствуешь? – вопрос звучит как самое вежливое участие. Забота лекаря. - Я же сказал, не умру теперь. Тебе не о чем… беспокоиться. Не об этом. Горло сдавливает, голос едва подвластен Цзинь Гуаньяо. Выходит тихо, хрипло, прерывисто. Но Лань Сичэнь его слышит. - Цзэу-цзюнь… - Да? Это нужно было сказать. Неизбежно. - Они не позволят мне жить. - Я не спрашиваю ничьего позволения, - брови Лань Сичэня сошлись на переносице. Твёрдо и непреклонно. Впору было расхохотаться. Цзинь Гуаньяо таки выиграл свой счастливый случай. Этот человек все же был готов закрыть его собой от всего мира. Пусть и несколько запоздало. Отчего же так больно и страшно? - Глава Лань… развяжет войну? Ради… - Гуаньяо запнулся. – Из-за меня? «Из-за лжеца, убийцы и предателя. Из-за того, кого в прошлый раз ты не пощадил.» - Нет. Лань Сичэнь не собирался ничего больше объяснять. Он только смотрел. Так же, как раньше – честным прямым взглядом. Именно так он смотрел на Цзинь Гуаньяо, когда убивал. И – с неизбывным горем и ужасом мгновением позже – когда понял, что получилось. - Но Цзэу-цзюнь не сможет её предотвратить. Лань Сичэнь снова улыбнулся. Он всё уже решил. Умереть вместе да? Так благородно, так по-геройски. А Гуаньяо теперь придётся придумывать, как из этого всего выпутываться, собственной не очень здоровой головой. - Тебе нужно больше отдыхать. Не думай об этом. Спи. - Не буду думать. Об этом, - Цзинь Гуаньяо улыбается на пробу. Выходит скорее всего жалко, потому что у Лань Сичэня вытягивается лицо. Что ж, значит, этого приёма очарования у него больше при себе нет. Нужно будет обходиться без него. – И спать не буду тоже. Хочется почувствовать, что жизнь продолжается. Даже если я сам теперь полутруп. Это опасная тема. Лань Сичэнь задерживает дыхание, будто ждёт, что Цзинь Гуаньяо спросит прямо: «Как ты мог меня убить?». Цзинь Гуаньяо тяжело даётся такая длинная речь. Он замолкает и выжидающе смотрит на лицо эргэ. На выражение муки, что пробивается через всю броню самообладания. Лань Сичэнь прикрывает глаза. - Я знаю, ты не сможешь меня простить… «А ты? Ты сказал, что не сможешь простить меня!». С губ Цзинь Гуаньяо не срывается и звука, лишь прерывистое дыхание выдаёт его волнение, но это можно списать на болезнь. - Принимать мою помощь сейчас никак тебя не обяжет. Ничего не изменит. Просто я буду твоими руками и ногами, пока в этом будет необходимость. Сколько потребуется. Кричать всё ещё нельзя. А вот слёзы… Слёзы уже можно. Горячие, едкие, они дрожат на кончиках длинных ресниц, срываются и бегут по лицу, оставляя дорожки. Лань Сичэнь – герой, спаситель и защитник. Он не сможет смотреть безучастно и холодно. Лань Сичэнь смотрит и не понимает, что чувствует. Сколько правды в этой трогательной беспомощности? А-Яо и раньше мог казаться таким хрупким, но Сичэнь знал, что тот может за себя постоять. Он видел А-Яо с мечом – опасное смертоносное изящество. Навсегда потерянное отныне. «Как тебе помочь? Что мне сделать?» Лань Сичэнь протягивает руку и накрывает запястье Гуаньяо. - Чего бы тебе хотелось больше всего? «Он скажет: руку. Скажет – не искалеченное тело. Скажет – место Верховного Заклинателя. Власть над всем миром. Луну с небес. Голову Ванцзи. Моё сердце на золотом блюде». - Искупаться, - вздыхает А-Яо. – И луну. Обязательно луну с небес. Сичэнь качает головой. - Твои раны… Цзинь Гуаньяо только смотрит. В глазах зияет бездна. - Я придумаю, как это сделать, - соглашается Лань Сичэнь. И он находит нужные травы, которые не навредят, но могут помочь. Он снова делится с А-Яо своими силами – совсем немного, чтобы тот смог легче перенести неизбежную боль. Больше нельзя, ему самому нужно быть на ногах, быть готовым справиться с любыми осложнениями, которые он мог не предусмотреть. Купальня невелика, но тем лучше выходит её прогреть. Лань Сичэнь готовит воду, возвращается в комнату, рукавом вытирая взмокшее лицо, не думая совсем о том, как выглядит сейчас. Это Гуаньяо не может отвести от него глаз. От самых совершенных в этом мире черт, идеального тела, которое тонкая рубашка лишь подчёркивает, от рук этих невозможных, изящных и сильных. Лань Сичэнь таков, каков он есть. Всё с тем же неизменно спокойным уверенным лицом он снимает одежды Гуаньяо, поднимает его и относит в купальню. Опускает в тёплую, душистую воду со всей осторожностью. Сложно сдержать прерывистый вздох. - Что-то не так? Скажи. Гуаньяо мотает головой. Всё так. Просто всего этого слишком: близость, запах и тепло его кожи, и просто боль и блаженство тела, истосковавшегося по простым радостям, таким, как тёплая вода. - Всё так. Лучше, чем мне грезилось. Лань Сичэнь серьёзно кивает, разминает ноющие тягучей болью плечи, отчего по позвоночнику словно пробегает разряд молнии. Промывает волосы, разбирая длинные спутанные пряди ловкими пальцами. Эту заботу легко было принимать, притворяясь бесчувственным. Теперь – не так, если бы не спокойная уверенность Лань Сичэня, было бы вовсе невыносимо. Гуаньяо начинает трясти, и эту дрожь не скрыть, но всегда можно списать на раны. - Больно? Нехорошо? – тревожится Лань Сичэнь. - Ещё… ещё немного, - просит Гуаньяо. Лань Сичэнь уступает ему – ненадолго. А потом всё же вынимает из воды, оборачивает пушистой тканью, но не возвращает в постель, а устраивает на своей кушетке. Видеть Цзинь Гуаньяо таким слабым странно и неловко теперь, когда он очнулся. И дело не в физической беспомощности, тяжёлые ранения случаются со всеми, кто выбрал путь воина. Непривычна открытость эмоций, уязвимость, это вызывает щемящую сердце жалость. А-Яо, пусть и был младшим, всегда казался равным. Сичэнь превосходил его с мечом в руках или в полученных знаниях, но ненамного, при этом сильно уступая его острому уму, проницательности. Он помогал А-Яо, но получал не меньше помощи и поддержки от него. Всегда, с того самого времени, когда смелый мальчишка не побоялся рискнуть собственной головой ради спасения оборванного беглеца. И тогда в этом не могло быть расчёта, ничего кроме искреннего желания помочь. Отчего-то теперь больше всего хотелось вернуть именно те дни. А-Яо совсем разморило, он едва способен пошевелиться. Лань Сичэнь укутал его в плотный кокон из одеял, напоил горьковатым отваром. А потом раздвинул шторы. - Ты хотел луну. Она удивительно яркая в эту ночь. Серебристый свет льётся с небес столь щедро, что тонкое лицо А-Яо будто бы исчезает в этом нестерпимом сиянии. Сичэню становится почти невыносимо держать себя в руках. Хочется немедленно прикоснуться – как угодно, лишь бы убедить себя, что А-Яо не морок, не призрак, явившийся измученному сознанию, не наваждение, порождённое его горем и безумием. - Иди сюда, - шепчет А-Яо. Лань Сичэнь делает неуверенный шаг и опускается рядом просто потому, что у него опять подломились колени. Тонкая рука А-Яо выбирается из одеял и ложится в ладонь Сичэня. Так сложно не сжать её слишком сильно. Так странно чувствовать, как бьётся чужой пульс, будто вступив в бешеную гонку с твоим собственным. «Даже если это всё, что у нас есть, пусть будет». Когда А-Яо засыпает, Сичэнь встаёт, укладывает его удобнее, а затем тоже выпивает успокаивающий отвар и ложится сам. Жизнь за порогом никто не отменил. Ему необходимо высыпаться хотя бы иногда. *** Это нужно прекращать. С этой мыслью Цзинь Гуаньяо просыпается. Так не должно быть, чтобы, едва не убив друг друга, люди вдруг так сближались. Будто попытка взаимного убийства разом сняла все личные границы. На самом деле, это было не так. Она должна была возвести новые. Просто они с Лань Сичэнем усиленно притворялись, будто ничего не замечают. Лань Сичэнь уже на ногах и даже начал утро с тренировки и медитации. Возможно, он и раньше это делал, только Цзинь Гуаньяо был не в состоянии заметить. А теперь получил возможность смотреть и делал это так упоенно, что болели глаза. Дальше всё как обычно – перевязка, лекарства. - Попробуешь поесть сегодня? – спрашивает Лань Сичэнь. – Совсем немного. Гуаньяо соглашается. Вкус пищи, даже самой простой, тоже знаменует возвращение в мир живых. Через четверть часа его рвёт с кровью. Он бы даже испугался, если бы ему не было слишком плохо, чтобы думать о чём-то. - Прости, - шепчет Лань Сичэнь. – Просто рано. Внутренние повреждения заживают медленнее. Он снова носит его на руках, к этому можно и привыкнуть, в конце концов. И снова усыпляет перед своим уходом, напичкав новыми, ещё более мерзкими на вкус эликсирами. Цзинь Гуаньяо просыпается, чувствуя себя намного лучше. Нет, всё-таки он действительно не умрёт. Не так скоро. Но, быть может, не стоит убеждать в этом Лань Сичэня. Быть может. Лань Сичэнь сидит у стола, разбирает какие-то бумаги, хмурится. Раньше Цзинь Гуаньяо предложил бы ему помочь, и тот радостно бы согласился. Теперь… теперь это прозвучало бы как насмешка, и вовсе не из-за того, что он и головы не мог поднять, чтобы не покрыться испариной. - Я жив и никуда не исчез, - как можно громче и отчётливее произносит он. - Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Лань Сичэнь. - Сносно, - улыбается уголком рта Цзинь Гуаньяо. Это такая непривычная, чуждая улыбка на его лице. Но Лань Сичэнь говорит себе: прежние улыбки были не настоящими. Быть может, эта… Додумать мысль он себе не позволяет. - Но ароматная вода была хороша, - добавляет Цзинь Гуаньяо. – И луна тоже. «Чего ты хочешь сегодня? Всё-таки сердце на блюде?». Лань Сичэнь не уверен, что ответит на подобную просьбу отказом. - Волосы, - говорит Цзинь Гуаньяо. – Я не справлюсь… Не такими руками. Руками. Лань Сичэнь качает головой. Слова подобны скрытым лезвиям. Произносишь, не задумываясь, как привык, а они ранят. Он с готовностью откладывает свои записи и подходит к кровати. - Я отвлекаю тебя от дел, - говорит А-Яо и в глазах его танцуют демоны. Почти совсем как прежде. Все дела мира не стоят этой пляски. - Я помогу, - говорит Сичэнь. Он садится на постель так, чтобы уложить А-Яо головой на свои колени. Позволяет себе эту близость. Эту слабость. После мытья волосы и, правда, спутались. Сичэнь разбирает их по тонким прядям, прочёсывает гребнем с каплей ароматного масла, снимающего головную боль. Этим же маслом он растирает А-Яо виски и тот жмурится от удовольствия. От настолько мирной сцены щемит в груди. Почти совсем как прежде. Нет. Намного ближе, чем когда-либо они были друг другу. Сичэнь запускает пальцы в волосы А-Яо, бездумно лаская затылок, спускаясь к шее, выступающим позвонкам… И тот не возражает, подставляется, вздыхает, чуть прикусывая губу. Остановиться необходимо самому. Потому что ложь и правда сплелись в неразделимый клубок. Потому что ничего нельзя вернуть. Особенно то, чего никогда не было. - Отчего мы никогда не проводили так много времени рядом, вместе? – спрашивает А-Яо. И правда: отчего? Куда они так спешили, чем занимали дни? Как мало было редких их встреч, как беспечно коротки они были! Все дела мира не стоят.