Заснеженная нежность

хоть и зовётся

цветок этот «белый пион» -

в нём алых прожилок сеть…

Такахама Кёси

Идиллия не может продолжаться. Было бы глупо думать иначе. Чем больше у А-Яо появляется сил, тем меньше остаётся этой беззащитной открытости. Нет, он улыбается и принимает заботу, даже пытается благодарить. Но Лань Сичэнь не может не видеть, что это – ложь. Спектакль для единственного зрителя. То ли состояние не позволяет Цзинь Гуаньяо актёрствовать в полную силу, то ли Сичэнь таки немного поумнел за эти годы и стал проницательнее. Всё плохо. Цзинь Гуаньяо раздражён и – несчастен? И дело не только лишь в телесной боли. Здесь иное. Лань Сичэнь пытается угадать, что именно его мучает. Мысли об увечье, с которым дальше жить? Это можно было бы понять. Но с этим они справятся, Сичэнь придумает способ, найдёт средство поставить его на ноги. Пусть не сразу, но – непременно. Утрата власти и влияния? Для такого честолюбца, как Цзинь Гуаньяо, это не может быть просто. Он так многого добился, это стоило ему стольких усилий и жертв. Теперь ничего этого не вернуть, Гуаньяо умён, он не может этого не понимать и не злиться. Как быть с этой проблемой, Лань Сичэню пока непонятно, но он готов… на многое, о чём и не помыслил бы прежде. Страшно ему не от этого. Больше всего он боится, что пропасть, разверзшаяся в душе Цзинь Гуаньяо, это – сам Сичэнь. Быть полностью зависимым от человека, который предал тебя, которого ты, быть может, ненавидишь, и который – уж себе-то Сичэнь мог в этом признаться – так откровенно наслаждается этой вынужденной близостью. Лань Сичэнь старается держать себя в руках, насколько это возможно. Не прикасаться к нему сверх необходимого. Не прожигать его взглядом, стремясь впечатать в память навечно. Вернуться на тот рубеж, на котором они были до всего случившегося. Нет. Он отступает даже дальше. Потому что на былое он попросту не имеет более права. И А-Яо даёт ему это понять очень скоро. Будто бы не срывалось с искусанных губ такое отчаянное, искреннее: «не уходи». И трогательной нежности нескольких дней после – тоже не было. Он держится с отстранённой вежливостью – точно так, как пытался в те времена после войны. Соблюдая дистанцию с Лань Сичэнем, ни словом, ни намёком не напоминая, как и при каких обстоятельствах они её нарушали уже. Тогда его поклоны и улыбка говорили: вы мне ничем не обязаны, я никогда не воспользуюсь, не помыслю о том, чтобы быть равным, быть близким. И только взгляд метался мучительно, выдавая смятение чувств и мыслей. Тогда Сичэнь решительно отмел все условности и преодолел эту ненужную совсем деликатность. Между ними она была лишней. Тогда он мог так поступить. Потом, перебирая в памяти драгоценные мгновения, понимал – было в том шаге навстречу некое снисхождение. Пусть неосознанно, но глупо теперь отрицать. Но и забота была. И восхищение. И радость от того, что достойный человек займёт подобающее ему место. А ещё был он сам, как он есть: наследник знаменитого клана, с рождения обладавший столькими возможностями, которых не было у его нового друга. Делиться с А-Яо было легко и правильно. Не чем-то материальным, о нет. Этого разорённые Облачные Глубины, увы, не могли дать. Но – своим миром, знаниями, умениями, отношением других людей; собственной уверенностью в неисчислимых добродетелях того, кто лишь грубой шуткой судьбы оказался выброшен из этого круга. Разумеется, Лань Сичэнь слышал все пересуды за спиной: происхождение, детство, служба у Вэней, какая-то вовсе непростая и некрасивая история в Ордене Нэ. От этого он тоже мог оградить лишь отчасти, но взгляд А-Яо, удивлённый, восхищённый, благодарный был ему наградой. Хотелось сделать что-то ещё – для него и немного для себя, чтобы снова – эта улыбка, эти глаза. Хотелось стать ближе, и Сичэнь не видел ни единого препятствия, ничего такого, чтобы себе в этом отказать. Получилось даже слишком близко. Друг. Брат. Так легко и свободно Лань Сичэнь чувствовал себя только с Ванцзи. Даже с Нэ Минцзюэ их связывали менее доверительные отношения. Суровый Чифэнь-цзюнь и в дружбе был требователен и нетерпим к слабостям. На него можно было положиться, встать с ним рядом в любом безнадёжном бою, это горячее сердце было самым честным и верным. С таким соратником можно было перевернуть мир, не боясь взяться за неподъёмное. Но с А-Яо они разговаривали, не считая времени, обо всём: от высокой поэзии и политических игр до обсуждения смешного случая на рынке. Казалось, можно было бы не умолкать дни и ночи напролёт, и всё было бы мало. Острый ум собеседника Сичэнь распознал сразу, ещё при первом знакомстве. Тонкое умение ценить красоту природы, искусства, человеческой души, которым обладал А-Яо, открывалось ему постепенно. Будто волны жизни шлифовали изначальный образ, придавая завершённую форму. Совершенную. Было бы неправильно сказать, что Сичэню не нравилось видеть собственное влияние в этих переменах. Учился А-Яо стремительно, но иные вещи трудно даются, если не заниматься ими с раннего детства. Лань Сичэнь никогда не отказывал в просьбе показать, объяснить. Порой даже просьбы не требовалось, достаточно было лёгкого намёка, чтобы он сам предложил помочь. Это приносило радость обоим: музицировать, рисовать, тренировать боевые навыки. Или можно было молчать совсем, пить чай, смотреть, как бегут по небу облака, отражаются в тёмном зеркале пруда. Лишь бы рядом. Не наскучит. От этого всё ещё было больно. Не невыносимо. Именно так, как должно было болеть. Красивая картина прошлой жизни, изящная, написанная самыми чистыми и нежными красками, оказалась обманом. Ширмой, за которой происходила настоящая жизнь – совсем не такая, какой Лань Сичэнь хотел её видеть всё это время. Прахом в руках рассыпалась, осколками, что раздирали душу. - Цзэу-цзюнь расскажет, как долго он намерен скрывать опасного преступника даже от своего Ордена? – голос совсем тихий, но уверенный. И взгляд такой же. - Я пока не знаю, - честно отвечает Лань Сичэнь. – Скоро. Возможно. Он действительно не знает. Он хорошо представляет последствия, понимает, что должен будет предпринять сам, но назвать точный срок – не готов. Всё и так избыточно сложно. - Когда? Это важно для него, Лань Сичэнь понимает. Но говорить хочется не об этом. - Не сегодня. И не завтра. Прости. Улыбка, знакомая до дрожи, будто возводит между ними стену. - Этот ничтожный был бы благодарен, если бы Цзэу-цзюнь сказал ему заранее. Обо всём, что он предполагает делать дальше. - Я действительно не решил, - качает головой Лань Сичэнь. – О том, что ты здесь, знает брат. Знает господин Вэй. И дядя. - Вот как? – на лице Цзинь Гуаньяо мелькает искреннее удивление. - Он… не одобрил. Но Глава Клана всё ещё я. Лань Сичэнь делает несколько быстрых шагов по комнате. Всё пришло в некоторое шаткое равновесие, которое не хотелось бы пошатнуть. Там – за порогом. Здесь же… Молчание заполнило комнату густой пеленой, кажется, что ещё немного – его можно будет разрезать клинком. Слова падают в эту бездну и растворяются в ней без следа. Он так ждал, так жаждал этой возможности поговорить, что теперь – просто не знает, что сказать. Спрашивать о том, что раздирало душу когтями на протяжении всех этих лет? Признаваться в том, что это более не имеет той ценности, которая ему когда-то мерещилась? А что имеет? Он сам-то готов это принять в себе? Кто они друг для друга – теперь, тогда? Где здесь хотя бы доля правды? Это мучительно. Он убеждает себя, что нельзя, нельзя набрасываться на еле живого человека с требованиями, обвинениями, собственным сумбуром чувств. Но это тоже всего лишь ложь. Он сам не готов. Цзинь Гуаньяо не пытается облегчить их положение. Это подчёркнуто церемонное обращение, эти улыбки – только поклонов не хватает. Лань Сичэнь и сам не понимает, как теперь им называть друг друга. Тогда, в храме Гуаньинь он намеренно холодно произносил: Глава Ордена Цзинь. Прятал за этими словами боль и горечь. Теперь так не получится. «Да поговори же со мной! Обвиняй, объясняй, требуй! Сбрось свои маски, посмотри мне в глаза. Кто ты на самом деле? Кто я для тебя?» В какой-то миг его пронзает неожиданным осознанием. Разве он сам не делает в точности то же самое? Не молчит, прикрываясь заботой и холодной отстраненностью? Если хочешь честности от других, не стоит ли начать с себя самого? Лань Сичэнь заваривает чай, расставляет чашки на столике у постели. Какое-то время наблюдает за вьющимся над ними паром. А потом резко поднимает глаза, чтобы успеть поймать острый изучающий взгляд из-под длинных ресниц. - Я не смогу просто так освободить тебя и позволить уйти. Даже когда ты будешь в силах это сделать. Я в какой-то мере несу ответственность за твои дальнейшие поступки. «А ещё я очень не хочу тебя отпускать. Но это не должно быть причиной». Цзинь Гуаньяо садится, опираясь на изголовье, взмахивает пустым рукавом. - Глава Лань полагает, что я могу быть опасен? «Да. И нет. Глава Лань не знает». - У каждого нашего решения есть причины и последствия. У моего – такие. Это звучит так двусмысленно, что Сичэнь осекается, не договорив. И глупо думать, будто эта двусмысленность не будет замечена. Он хотел честности? - Мне горько это видеть, поверь. Я не хотел, чтобы всё закончилось так. Ещё один быстрый взгляд пронзает насквозь. И вновь прячется под трепещущими ресницами. Лань Сичэнь действительно не хотел. Не думал. Не понимал. Правда обрушилась всей своей кровавой неприглядностью, и проще было вовсе отринуть чувства тогда, оставив лишь долг и поступки, которые были правильными. Казались правильными. Защищать тех, кто был рядом, был слабее, был невинен. Так? И он так же чувствовал себя в ответе. За то, что наслаждаясь беседами, тонким умом и талантами драгоценного друга, вовсе заблудился в золотом этом тумане. За то, что был одурачен, как все. И так легко было отринуть всё, что их связывало, встать на сторону справедливости. Он слышал, что об этом говорят, много раз. Цзэу-цзюнь казнил предателя. И ни слова о том, что его к этому подтолкнуло. - А как Цзэу-цзюнь желал бы завершить… Голос Цзинь Гуаньяо тоже срывается, а улыбка может означать что угодно. - Не знаю, - просто говорит Лань Сичэнь. – Но только не так. Он не думал тогда о том, чем все это закончится. Запретил себе. После… После, наверное, нет ни единой подробности, которую он не рассмотрел в своей голове со всех возможных сторон. Мучаясь бессилием от того, что ничего нельзя вернуть и поступить иначе. Сказать, сделать, успеть. Теперь он это может. - Я не хотел твоей смерти. И того, чтобы ты так сильно пострадал. «И всё-таки выхватил клинок и вонзил тебе в грудь, даже не замешкавшись». - Благородные заклинатели, должно быть, собирались вершить суд над предателем, преступником, убийцей? - Да. Если бы ты остался жив, тебя бы ожидал именно суд. Но для всех в мире ты умер. От моей руки. - Я был уверен, что умираю. Ещё один взгляд-вспышка. - Я тоже. Но я бы мог попытаться тебя спасти тогда. И, - он смотрит на это лицо, на самое невозможное наваждение этого мира, - я не мог не попытаться теперь. - Тогда? Теперь? – тонкая морщинка между бровей видится скорбной. – Сколько прошло времени? - Чуть более пяти лет. Это с трудом поддаётся осознанию. Лань Сичэню самому нелегко. Он забирает из дрожащей руки Цзинь Гуаньяо чашку, ставит в сторону. Соблазн удержать эти нервные пальцы в своих, согреть, утешить, велик неимоверно. - Как это получилось? – выдыхает Цзинь Гуаньяо. Это к лучшему, говорит себе Лань Сичэнь. Это самая безопасная тема для разговора теперь. - Молодой господин Вэй обладает поистине достойными восхищения способностями. Он не только сам вернулся к жизни спустя много лет, но и сумел вернуть мне тебя,- последние слова срываются непреднамеренно и Сичэнь спешит поправиться: - Вернуть тебя в этот мир. Нет, ты не призрак, не лютый мертвец, не какая-то другая тварь. Даже тело, как видишь, твоё собственное. Лицо Цзинь Гуаньяо застывает с абсолютно нечитаемым выражением. Невозможно понять, о чём он думает. - Я, - это тоже мучительно трудно, но необходимо сказать, - я думал о том, что бы сделал, если бы ты остался в живых все эти годы. Постоянно. И вот ты здесь. - Пять лет, - словно пробуя на вкус произносит Цзинь Гуаньяо. – Я был… мёртв? Лань Сичэнь вздыхает и действительно пробует объяснить. Так, как понимает сам. Как это вообще можно понять. Цзинь Гуаньяо слушает внимательно и напряжённо. Потом долго молчит. Тянется к чашке, но опускает руку, так её не взяв. - Моя благодарность Главе Ордена Лань безмерна. Если мне будет дозволено встретиться с господином Вэем и… - Это подождёт. Теперь главное – твоё здоровье. Тебе понадобится время на восстановление. Всё остальное мы успеем потом. Потому что теперь у них будет это потом. Невозможное, на которое не могло быть даже надежды. Теперь они богаче всех в этом мире. Они всё-таки пьют чай, оставив разговоры. Каждое мгновение, проведённое вот так, кажется драгоценностью. Вот только ночью Сичэню снится Нэ Минцзюэ. Таким, каким он был ещё до войны. Как показывал сложный удар, раз за разом объясняя ошибки. Как смеялся, вспоминая собственный промах во время первой ночной охоты. В этом сне жизнь проста и радостна. В ней всё ещё существуют боль и смерть, ведь мир жесток и суров. Но нет зыбкого золотого тумана, в котором не найти верного шага, не отличить правду от лжи. В этом сне нет Цзинь Гуаньяо. *** Пять лет. Пять лет мёртв. Это трудно принять. Понять – вовсе немыслимо. Он думал, что Лань Сичэнь под влиянием сильных эмоций вытащил его из разрушающегося храма сразу же, а всё прочее, что виделось ему во снах, ничем кроме кошмаров не было. Но Лань Сичэнь жил все эти годы без него, очевидно смирившись с тем, что предатель и преступник получил по заслугам. А потом зачем-то решил его вернуть. Это уже нельзя было объяснить всего лишь благодарностью за прошлые заслуги и чувством вины. Или можно было? Злость всё ещё кипит в жилах, отчаянная, безрассудная и совершенно бессмысленная. Дать ей выход означает всё разрушить. Приходится выверять каждую фразу, прежде чем позволить ей прозвучать. И получается не безукоризненно. Ядом пропитаны слова, тон голоса, даже улыбка. Едва различимо, прежде Лань Сичэнь таких мелочей не замечал. Но у него было пять лет, чтобы научиться. - Хорошо, - говорит Цзинь Гуаньяо в один из тихих вечеров с неизменным чаем и ужином. Когда они сидят друг напротив друга, как раньше, притворяются если не близкими людьми, то, по крайней мере, добрыми знакомыми. – Хорошо. Объявлять о моём воскрешении из мёртвых действительно рано. Даже если Цзэу-цзюнь вернул меня только для того, чтобы предать суду. До суда я пока просто не дойду самостоятельно. Придётся подождать. И я был бы признателен, если бы господин Незнайка тоже оставался в неведении как можно дольше. - Это я могу тебе обещать, - спокойный и уверенный кивок, почти намёк на почти поклон. Недурно. Вот только можно ли верить этим словам? Самоотверженно спасать едва живого бывшего побратима – это очень благородно, пока не требует поступиться интересами кого-то другого. Вот уязвимое место Лань Сичэня. Для него важно быть тем, кто защищает, оберегает, становится на праведной стороне с мечом и ослепительным сиянием незапятнанной сомнительными поступками репутации. Быть щитом слабых, жалких, увечных… Это, разумеется, был вздор. Всё не так. У каждого поступка есть последствия. У всего есть цена. И у всех. Цзинь Гуаньяо просто в любое мгновение может оказаться недостаточно хорош для того, чтобы продолжать за него бороться. Как в ту ночь в храме Гуаньин. «Почему, эргэ? Почему ты поверил ему, а не мне? Он ведь такой же лжец, такой же предатель, такой же человек в маске! Выбрать его ничуть не более справедливо, чем меня». Он не будет спрашивать. Он знает ответ. Никто и никогда не выбирал его. Это был какой-то неведомый, но всегда работающий закон мироздания. - Ты здесь в безопасности, - произносит Лань Сичэнь. От его напряжённого взгляда не укрыться, он словно пытается прожечь в Цзинь Гуаньяо дыру. Удержаться сложно. Даже при всём благоразумии. - Да. Мне когда-то казалось, что единственный человек, который не желает мне зла, мой брат, - тихо говорит он. Тонкий отсвет улыбки, что озарял лицо Лань Сичэня, исчезает вовсе. Немного жаль. Но не настолько, чтобы замолчать, когда тот спрашивает: - Ты мне не доверяешь? - Я всего лишь хорошо понимаю своё положение. Знаю своё место. Когда-то казалось, будто это возможно изменить. Стать кем-то большим. Подняться по лестнице к вершинам, ступенька за ступенькой. Но всё обернулось не так, как грезилось. - Я понимаю, - произносит Лань Сичэнь, и совершенно ясно, что не понимает он ни демона. – Раньше я часто думал, что твоё место рядом со мной. Что именно в наши редкие встречи мы оба можем позволить себе быть настоящими, открытыми, искренними. Самими собой. Я каждый такой день могу вспомнить в деталях. Потому что воспоминания были моей самой большой ценностью эти годы. Зачем он так говорит? Напомнить, как гнусный предатель извалял в грязи и крови то, что было ему дорого? Как обернулась обманом даже память о счастье? Но вихрь кружил лепестки той давно минувшей весны. Закроешь глаза – никуда не скрыться от этой бури. Неправда. Вовсе не те воспоминания являлись ему каждую ночь во снах. Кровь и тьма властвовали в них безраздельно. - Я сожалею, - всё-таки говорит Цзинь Гуаньяо. И это ложь. – Мне жаль, что такие светлые и важные для Цзэу-цзюня чувства были так жестоко разрушены. - Ты говоришь не о том, - отвечает Лань Сичэнь. – Не нужно. Разве? Разве это он начал? - О чём же Глава Лань желал бы беседовать? Ему самому хотелось бы сказать так много. Но он не уверен, что стоит себе это позволять. - Я не знаю, - Лань Сичэнь снова почти улыбается. Это тень улыбки, не более. – Если нам ещё рано что-то решать, быть может, тебе интересно было бы послушать, что творится в мире. Я могу рассказать. Вот так просто? Забудем о прошлом, будем беседовать, как когда-то. Он соглашается. Ему всё равно необходимо знать, каков тот мир, в котором он вдруг оказался. Он делает это просто потому, что ему некуда деваться. Нет. Он наслаждается этим разговором. Потому что всё – почти как прежде. Они всё ещё понимают друг друга с полуслова. Им всё ещё интересно одно. Это увлекает. Но взгляд Лань Сичэня, неожиданно печальный, пронзает насквозь столь же внезапно как лезвие Шуоюэ. Хотелось бы знать, о чём он думает, когда так смотрит. Невозможность спросить тоже причиняет боль. - Я совершил много ошибок, - говорит Лань Сичэнь. – И самой страшной была моя удивительная слепота. Он поднимается и уходит, оставляя Цзинь Гуаньяо холодный чай и раздирающие его в клочья чувства.