Заснеженная нежность

Мудрость - великий дар... Только, наверное, иногда скучно быть мудрым... Flёur

Сложно понять, чего хотелось бы больше: тонуть в заботе и нежности, приправленных самыми сокровенными воспоминаниями? разобраться в произошедшем и нанести сокрушительный удар всем, кто так быстро списал его со счёта? или – просто дать выход боли и ярости, которые топили сознание с каждым днём всё сильнее? Этот разговор должен был состояться, разве нет? - Тебе необязательно держаться так церемонно, - тихо говорит Лань Сичэнь. – Это даже немного глупо, тебе так не кажется? - Не совсем понимаю Цзэу-цзюня. - А-Яо, я… Не нужно называть меня так. - Глава Лань совсем забыл, что запретил ничтожному предателю обращаться к нему… как прежде. Отчего-то произнести это оказывается сложно. Хотя думалось, что сложно должно стать собеседнику. Но Лань Сичэнь смотрит на него с тем же безмятежным, непроницаемым выражением лица. - Если тебе это причиняет боль, тогда не нужно. Ты прав. Забота и стремление оградить от всего на свете. От себя только не отгородишься. - Не причиняет. Уже. Но тогда это было… - Прости. Гнев и обида мне самому застила взор. Я не вполне понимал, что творю, что говорю. Слишком сильные чувства иногда властвуют над разумом и волей. Неужели можно говорить такие слова настолько спокойно? Будто он и вовсе лишён этих самых человеческих чувств. Но Гуаньяо точно знает – не лишён. Лань Сичэнь всего лишь умел хорошо их скрывать. Просто раньше он никогда не стремился что-то скрывать от него. Это внезапно задевает незажившее. - А теперь? – спрашивает Гуаньяо, не очень уверенный, что хочет знать. - Чувств не осталось? - Они просто изменились, - отвечает Лань Сичэнь. Что он имеет в виду – понять сложно. Изменились теперь? Или тогда? Или в те первые дни после воскрешения, которые теперь казались удивительным сном, полным сладкого дурмана? Это необходимо знать. Даже если не хочется. - Не думай сейчас об этом, - говорит Лань Сичэнь. – Я, как и ты, совершил немало ошибок. Иные из них непростительны. Не думать было бы спасением. Только как? Проводить дни в постели и не обращаться раз за разом мыслями ко всем самым сложным вопросам просто не получится. Лань Сичэнь не может этого не понимать. - Ты жалеешь о прошлом? – осторожно говорит Цзинь Гуаньяо. Важно соблюсти грань. Глупо было бы думать, что можно просто отбросить всё, что их когда-то связывало. Равно как и то, что их теперь разделяло. - Да. Но не о том, что в той жизни у меня были братья кроме Ванцзи, - Лань Сичэнь пытается улыбнуться, но выходит у него невесело. – Не о нашей дружбе. Нет, никогда. - Несмотря на то, что брат оказался мерзкой тварью, которой не место среди порядочных людей? - Я так не думал. И не думаю. - Хорошо. А что думаешь? Это рискованный шаг. Но продолжать изображать жертву и церемонную вежливость действительно больше невозможно. Лань Сичэнь просто не поверит. Нужно что-то другое. Почему бы не откровенность. - Я виноват перед тобой, - Лань Сичэнь смотрит в лицо Гуаньяо, но кажется, будто видит что-то совсем другое. - Если ты про тот удар мечом, то, - Гуаньяо не может сдержать кривую ухмылку, - его ты искупил сполна, вернув меня к жизни. - Нет. Это не так. Я вернул тебя не поэтому. Я… - Отчего же нет? Ты убил меня, ты воскресил меня. Если тебя терзало чувство вины все эти пять лет, то теперь оно должно отступить. Лань Сичэнь, ты даже, совершая ошибки, умудряешься поступить самым правильным образом. - Нет. Всё не так. - А как? - Ты не должен был умереть. Этого не должно было случиться совсем. Если бы я был в себе, если бы у меня были силы и время подумать… Не Хуайсан. Ненависть ползёт холодной змеёй по позвоночнику. Проклятый Незнайка рассчитал всё. Даже чувства. - Но у тебя их не было и довольно об этом, - Цзинь Гуаньяо откидывается на подушки. Время мести придёт потом. *** Разговоры тонут в недомолвках. Лань Сичэнь пытается хотя бы сам быть честным предельно. Говорить то, что думает. Отвечать ясно и точно. Не выходит. Все намерения разбиваются о первый же взгляд из-под длинных ресниц. Воспоминания всё время здесь, рядом, в сердце. Вот так – насторожено, оценивающе и с затаёнными эмоциями на Сичэня смотрел Мэн Яо во времена их далёкой юности. И сердце сжимала ледяная рука понимания: всё так ненадёжно, их встреча случайна и вскоре они разойдутся каждый своим путём. Сейчас ещё сложнее. Нужно помнить слишком многое. То, что это не сон, в котором можно было всё, о чём истосковалась душа. То, что А-Яо не мог не ощущать себя пленником – после всего. Да, Сичэнь пытался сделать этот плен удобным и приятным, но это не меняло сути. Беспомощность и зависимость от другого человека оставались, что ни сделай. А ещё нельзя было поддаваться этому золотому дурману. Завороженно смотреть на бесконечно родное лицо, стремясь запечатлеть в памяти каждую тонкую черту. Слушать голос, который уже не смел мечтать когда-либо услышать. Узнавать знакомые жесты, слова, манеру речей – тонуть в этом наваждении снова. Нельзя. В прошлый раз именно это их всех и погубило. - Я виноват перед тобой не только в последнем своём поступке, - произносит Лань Сичэнь. – Мне нужно было понять, увидеть много раньше… - И разоблачить злодея? – снова это кривая, незнакомая ухмылка. Пусть будет. Пусть. – В чём же тогда вина твоя передо мной? Лань Сичэнь на мгновение прикрывает глаза, собирая чувства и мысли. Если не смотреть, получается лучше. Честнее. - Я полагал, что мы близки. Это означает доверие, разве нет? Но ты выбрал идти в свою тьму один. Почему, спрашивал я себя. И я пытался найти ответы. Год за годом. У меня не получилось. Почему ты не сказал ничего? Почему не пришёл ко мне? В ответ доносится полустон-полувздох. - К тебе? О нет. Именно от тебя я бы предпочёл скрывать некоторые стороны своей жизни и далее. Возможно, вечно. Не смотреть – проще. Но нужно бы смотреть. В исхудавшее, измученное это лицо, в загоревшийся неведомым тёмным огнём взгляд. А ещё – на нервные тонкие пальцы, что теребили край рукава. - Наша дружба была для меня слишком ценна, - продолжает Цзинь Гуаньяо. – Я не смел замарать её этим. Даже такому человеку, как я, нужны свет, покой, радость. Разве я не стремился сохранить их? До последнего? - При помощи лжи, - эти слова обжигают. - Да. Был ли у меня другой выход? Что я мог ещё сделать, чтобы не лишиться наших и так редких встреч, твоего расположения, единственного человека, который не смотрел на меня так, будто я гадкое насекомое? Кто был со мной честен? - Ты бы мог тоже быть немного честнее со мной. - Когда? – глаза Цзинь Гуаньяо кажутся огромными, это отвлекает. – Когда принял решение убить отца? Сына? Или… старшего брата? Мне нужно было прийти к тебе за советом до того, как я это сделал? Или за утешением после? Да, я не хотел, чтобы ты знал. Чтобы в твоих глазах увидеть то же выражение, которым награждали меня остальные. Доблестный Чифэн-цзунь. Глава Ордена Вэнь. Собственный отец. Все. Лань Сичэнь не выдерживает, протягивает руку, но, едва коснувшись узкого запястья, отдёргивает, будто обжегшись. - И поэтому они заслуживали смерти? - Не поэтому. Но это уже неважно. - Мне важно. Лань Сичэнь будто видит лихорадочную работу мысли: Цзинь Гуаньяо просчитывает последствия, выбирает лучший вариант ответа. Это не то. - Ты не должен ничего мне объяснять, - устало говорит он. – Да, мне бы хотелось знать правду. Но я всё равно никак не могу удостовериться, что ты скажешь мне её. Поэтому не говори ничего. - Не буду. Потому что я уже сказал. А ты сделал. Тогда, в храме. Это правда. Её не отменишь и не исправишь. Можно только принять и попробовать жить дальше. Они ведь смогут? Они попытаются. - Я не хотел. Именно этого. - Чего же ты хотел тогда? Ответ должен быть честным. И он таким будет, как бы это ни было горько и глупо. - Проснуться. Цзинь Гуаньяо смеётся. Его смех злой, неправильный. - Значит, ты был для меня самым светлым сном, а я твоим кошмаром? Недурно. - Всё не так. - Это я уже слышал. Пальцы Цзинь Гуаньяо оставляют в покое рукав, вцепляются в прядь волос, накручивают, дёргают. Это мучительно. С этим непонятно, что делать. Потому что хочется поверить, подхватить, закрыть собой от всего мира, отдать что угодно, просто потому что он снова здесь. Живой. Настоящий. Можно дотронуться, чтобы убедиться. И ничего этого делать нельзя. - Прости, - говорит Цзинь Гуаньяо. – Я не должен обвинять тебя. - Ты можешь, - тихо отвечает Сичэнь. Выражение лица Цзинь Гуаньяо меняется так быстро, будто он действительно снял одну маску и надел другую. Теперь это шальная, манящая улыбка и при том – отчаянная хрупкость, будто тронешь его сейчас, разобьётся, разлетится сверкающими осколками. Да что же это… А-Яо чуть подаётся вперёд, склоняет голову к правому плечу. - Поможешь мне с волосами? Сейчас? Лань Сичэнь делал это много раз уже, ничего особенного, просто забота, просто это нравилось им обоим. Но теперь – во время разговора, острого, как лезвие Шуоюэ? Отказать тоже сложно. Лань Сичэнь тянется за гребнем, бездумно запускает его в тёмные пряди. Руки его дрожат. Они сидят очень близко, так, что можно слышать, чувствовать дыхание, ритм сердца, тепло кожи. Зато можно больше ничего не говорить. Это ведь к лучшему? Нет. Это то самое, чего Лань Сичэнь боится все эти дни. Не так сильно, как того, что всё обернётся лишь сном, но достаточно, чтобы выронить гребень и отшатнуться. Потому что в нежности, что затапливает душу весенним половодьем, легко потеряться. Забыть обо всём. Снова. Он не может себе это позволить. Он отвечает не только за себя. *** Цзинь Гуаньяо видит, даже ощущает кожей его смятение. Вот и всё? - хочется кричать ему. Я больше не умираю и тебе теперь противно меня трогать? Так не мучайся, найди слуг! Избавь уже от своего целительного присутствия! Говорить это вслух нельзя. Лань Сичэнь – его единственный шанс выжить. А если он не встанет на ноги никогда, то… Нет, об этом не хочется думать даже на мгновение. Он встанет. Он просит у Лань Сичэня принести ему книги – тот соглашается, но долго читать Гуаньяо пока не может. Буквы плывут перед глазами, и Лань Сичэнь читает ему вслух, сидя рядом с постелью. - Ты не обязан, - снова пытается сказать Цзинь Гуаньяо. Но Лань Сичэнь невозмутимо качает головой и продолжает. Верно. Это Цзинь Гуаньяо теперь ему обязан. Он медленно, но выздоравливает. Вскоре ему уже удаётся бодрствовать почти весь день. Тело его больше не отторгает нормальную пищу, и Лань Сичэнь начинает носить ему вкусности, каждый раз спрашивая: «чего тебе хочется?». Гуаньяо порой не удерживается и начинает капризничать, как ребёнок, но Лань Сичэня не пронять ничем. Он выполняет все просьбы, приносит блюда, которых не достать в Облачных Глубинах, а ведь за окнами уже самая настоящая зима. Как-то добывает и – ради кого? «Зачем я тебе?» - хочется порой спросить Цзинь Гуаньяо. «Зачем ты нянчишься со мной, если тебе от этого так горько?» Он не уверен, что готов услышать честный ответ. Он так старательно держит себя, улыбается и игнорирует засевшую в сердце занозу, что от этого ломит виски. В конце концов, Лань Сичэнь просто замечает его состояние. На прекрасном лице – неподдельное беспокойство. - Тебе нехорошо? Почему ты не сказал? Цзинь Гуаньяо качает головой. - Всё в порядке. - Нет, я же вижу. Лань Сичэнь садится рядом, проверяет пульс, раны. Ему всё-таки не противно? Или это опять милосердие лекаря? Гуаньяо хочется тянуться за этими руками, хочется, чтобы Лань Сичэнь его не отпускал, как можно дольше. И за это он злится на себя. - Оставь. Просто устал. Лань Сичэнь отступает. Но Цзинь Гуаньяо не может не замечать, какой взгляд он бросает на него перед тем, как отойти от постели. Он пытается спрятаться в книгу. Не выходит, но так проще изображать – хоть что-нибудь. Он бездумно отслеживает строчки, они такие длинные, чёрные на белом, как узоры. Переворачивает страницы – не слишком часто, чтобы Лань Сичэнь не заметил, что это игра. Странице на десятой у него перехватывает дыхание. Потому что в книгу вложен рисунок. И на этом рисунке он. Цзинь Гуаньяо. В ночь, которая должна была стать последней в его жизни. Его обезображенное гневом и страхом лицо в крови. Значит, он выглядел так? Вот – так? Он никогда об этом не думал, смерть и не должна быть красивой, лишь болтуны и мечтатели-словоплёты способны превращать её в поэзию. Лань Сичэнь – не поэт, да и рисовал не для чужих глаз, это видно. Он честен до жестокости. Нарисованный Гуаньяо легко узнаваем и неузнаваемо уродлив одновременно. Друг, обернувшийся чудовищем. Предатель и убийца. И это вот такого его Лань Сичэнь вернул с риском для собственной жизни? Лечил, носил на руках, делился жизненной силой? Вот этого? Вот из-за него готов был подставить под удар всё? Почему? Почему? Конечно, Цзинь Гуаньяо забывает делать вид, что поглощён именно чтением. И – разумеется, Лань Сичэнь замечает это. - Что-то не так? – звучит ровный голос. – Тебе что-нибудь нужно? - Нет, - на прерывистом вдохе отвечает Гуаньяо и поднимает глаза, встречаясь с пронзительным взглядом. – Вернее, да, нужно. Голова болит. Не могу читать. Можешь ты? Лань Сичэнь с готовностью откладывает все дела. Экая самоотверженность ради чудовища! Подходит. - Эту книгу? - Да, пожалуйста, - улыбается Цзинь Гуаньяо. – Именно эту. Вот здесь я остановился. Рисунок уже лежит, спрятанный за страницами. Лань Сичэнь доберётся до него не сразу. Хочется застать его врасплох и увидеть выражение его лица. Лань Сичэнь с бесконечным терпением присаживается рядом, читает своим глубоким голосом все эти придуманные глупости какого-то возомнившего себя философом болвана. Цзинь Гуаньяо следит за ним с замирающим сердцем. Шуршит бумага под длинными пальцами, Гуаньяо откидывает голову на высоко поднятые подушки – так проще выдержать нужное выражение лица. Лань Сичэнь запинается на полуслове – не дочитал оборвавшееся на предыдущем листе предложение. - Что? – размеренно спрашивает Гуаньяо. И смотрит Лань Сичэню в лицо. Он видит не совсем то, что ожидал. Отчаяние? Боль. Краску, что пятнами украсила высокие скулы. И – страх? *** Лань Сичэнь смотрит на А-Яо и кусает губы. Конечно, тот тоже видел. Что он подумал? Что он мог подумать? Неважно. Потому что он здесь, рядом, живой. Только это имеет значение. Он не может сейчас этому противиться. Даже если потом пожалеет. Он роняет эту демонову книгу и, ухватив А-Яо за руку, подносит её к губам. Нет, поцеловать так и не решается, но чувствует биение жизни, дышит в ладонь… Всего мгновение. - Прости. Я не знал, что рисунок был в книге. - Ты бы не стал мне его показывать? – в глазах его тьма, ничего не поймёшь в этом взгляде. - Нет. «Я бы и сам предпочёл никогда этого больше не видеть». - Когда ты это нарисовал? - Тогда сразу. Через месяц. Через год. Я не знаю, А-Яо. Я тогда был… не в себе. Я день от ночи отличал не всегда. Его лицо всё ещё пылает. - Через год, - медленно повторяет Цзинь Гуаньяо. – Как долго? Он не заканчивает фразу, но им обоим всё и так слишком понятно. - Год и был. Чуть больше, - со слабой улыбкой признаётся Лань Сичэнь. – Еще какое-то время заняли безуспешные попытки что-то понять. А потом я решил, что не заслуживаю такого милосердного наказания как безумие. И приучил себя жить дальше. Видишь, у меня даже получилось. *** Цзинь Гуаньяо заставляет себя медленно вдыхать и так же выдыхать. Не время для истерик. Получилось. Лань Сичэнь справился. И с собой, и с нанесёнными ему жестокими ударами. А потом брат-предатель-кошмар вернулся в его жизнь опять. Чтобы всё снова разрушить. И он не может даже сбежать. У него нет другого выхода, кроме как принимать эту жертву. Или? Или он должен сделать всё, чтобы Лань Сичэнь сам захотел от него отказаться. Но если он видел его таким, как рисовал, и всё равно сунул голову в пекло, чтобы его вернуть, то как, демон побери, это сделать? Он сам вверг его в это пекло. Своей рукой, хотя Гуаньяо умолял его о последнем шансе. Он хочет сказать что-то едкое, что-то такое, чтобы Лань Сичэню стало больно. Он и так причинил ему слишком много боли. - Где остальные? – спрашивает он, кое-как совладав с голосом. – Ты же рисовал что-то ещё все эти… годы? Лань Сичэнь даже не пытается сделать вид, что не понял. Забирает рисунок, отворачивается. - Ты мне покажешь? – настаивает Гуаньяо. - Нет. Кажется, это был первый отказ, который он получил от Лань Сичэня после своего воскрешения. Это неожиданно злит. - Почему же? Я хочу видеть, какую мерзкую тварь ты тут самозабвенно выхаживаешь, несмотря на все предательства и преступления. - А-Яо, не нужно, - болезненно морщится Лань Сичэнь. – Все не так… Опять эти глупые слова. - А как, позволь спросить? – фыркает Цзинь Гуаньяо. – Ты же так благороден, так добр и самоотвержен. Ты же закроешь глаза на всё, что я сделал, и милостиво позволишь калеке доживать под твоим крылом. Ты же всегда готов посвятить себя слабым и угнетённым. Только не надо меня недооценивать. Голова у меня осталась прежней. Не боишься? - Нет, - спокойно говорит Лань Сичэнь. - А если я захочу тебя убить? Отомстить за то, что ты предпочёл пожертвовать мной ради этого ничтожества? Лань Сичэнь дергается, как от удара, и прикрывает глаза. - Смотри на меня, - шипит Цзинь Гуаньяо, с ужасом осознавая, что его несёт ослепляющим разум вихрем. Его ярость уже не часть плана, а истинные чувства. – Не смей отворачиваться. Лань Сичэнь повинуется. У него настолько больной взгляд, что Гуаньяо начинает колотить дрожь. Но остановиться он уже просто не может. - Если бы мне понадобилось выбирать: ты или весь мир, думаешь, я бы колебался? Это не пустая похвальба, вспомни, просто вспомни всё! Я делал это – для тебя. Я не ждал благодарности. Я не просил платы. Я даже не думал, что так заслужу твою дружбу. Мне просто было важно, что у тебя всё хорошо. Что ты счастлив и в безопасности. - Я знаю, - глухо произносит Лань Сичэнь. – И поэтому не боюсь. - Вот как? – гнев вызывает прилив сил, и Гуаньяо хватает на то чтобы придвинуться к Лань Сичэню как можно ближе. Так, что он чувствует жар его тела, слышит загнанное дыхание. – Думаешь, что я и впредь буду беречь тебя любой ценой? - Нет, - Лань Сичэнь горько улыбается. – Думаю, что ты имеешь право на ненависть. Если ты считаешь, что я должен умереть для того, чтобы твоё сердце утешилось, просто скажи мне об этом. Не нужно никаких хитростей. Я всё сделаю сам. Это что – бред? Лихорадка вернулась вместе с фантастическими видениями? Или это Лань Сичэнь сошёл с ума? Что он несёт вообще? Или это какой-то новый кодекс чести, который объявили, пока Гуаньяо отсутствовал в мире живых? - Что я должен сделать? Цзинь Гуаньяо смотрит в бездонные глаза напротив. И – улыбается. - Ничего. Прости. Я сорвался. *** Сичэню кажется, что это ещё одна пощёчина. - Я… благодарен тебе за всё, что ты для меня делаешь, - ломким голосом произносит А-Яо. – Я больше не допущу такой несдержанности. Это всё из-за моей болезни. Он пытается отстраниться и лечь обратно, но Сичэнь удерживает его за локоть. - Не нужно притворяться, - говорит он. – Я всё понял. Цзинь Гуаньяо не простил. Он его ненавидит. Это наполняет душу такой болью, что лучше бы он и вправду потребовал его смерти. Он не потребует. Без помощи Сичэня Цзинь Гуаньяо сейчас не выжить, он не может этого не понимать. Это приковывает их друг к другу, и из двоих свободен в поступках и решениях только один. - Я поставлю тебя на ноги, клянусь, - говорит Лань Сичэнь, глядя в чёрные омуты расширенных зрачков. «И тогда ты сможешь уйти. Сможешь убить меня. Всё, что только захочешь».