Закон неубывания энтропии

      Мой подопечный вёл себя капризно. Я пыталась накормить его зловонной кашей — в нашем «заведении» кормили только такой, но тот отворачивался и мычал, ведь говорить он не умел. Ещё неделю назад с ним было проще, а я этого не понимала. Клала еду ему в рот, но он даже не жевал. Как я тогда злилась, когда приходилось по несколько минут сжимать его челюсти, заставляя жевать, и везло, если под конец он глотал и каша не выпадала ему на колени.       Всякий раз испытывая раздражение, я себя одёргивала — не его вина, что он такой недееспособный. Процедура стирания памяти выжигает из мозга всё под чистую — вплоть до того, как ходить и как подтираться. Так человека превращали в овоща, и таким ему придётся остаться до конца жизни. Максимум его можно развить до возраста пятилетнего дитя — до большего умы бесконечно умного человечества пока не додумались. Хотя кому это надо. Память стирают неугодным за их грехи против всецело развивающегося и процветающего общества. Чудо, что меня не постигла его участь.       — Лёва, — имя я произнесла вкрадчиво, усталым шёпотом, — пожалуйста, тебе нужно поесть.       Парень обмяк в коляске, кладя голову, которую едва научился держать, себе на плечо и силился отвернуться от ложки каши, которую я настойчиво пыталась запихнуть ему в рот. Запах здешней еды сводил меня с ума — сколько лет я тут не проторчу, наверное, никогда не смогу привыкнуть.       Когда мне показалось, что он всё-таки готов поддаться моему напору, я поднесла ложку совсем близко к лицу, приговаривая ласковое «Молодец, давай-давай…», как вдруг он дёрнул рукой и меня обрызгало смесью переваренной пшёнки с дробленными костями. Я положила ложку на стол и сделала глубокий вдох, успокаивая себя. Ещё немного, и этот пацан отправится на тот свет, оставив бренное немощное тело, убитый от моей руки. Я стёрла с лица зловонную смесь и стряхнула с пальцев прямо на стол возле миски. Лёва засмеялся, неприятно гогоча, он смотрел на меня весёлыми глазами нашкодившего неразумного дитя.       — Сил моих больше нет, — сказала я, ударив кулаком по столу. — Останешься голодным.       Мальчишке это было только на радость — золотисто-карие глаза светились нездоровой смешинкой. В целом подопечный имел жалкий вид: засаленные светлые волосы мыли раз в неделю в целях экономии, о стрижке и речи не шло — пряди доставали до плеч. Надо будет после следующего мытья расплести ему косу — может хоть так он будет выглядеть опрятнее. Застиранная рубаха из белоснежной превратилась в серую тряпку — явно досталась ему не новой, а уж сколько времени он провёл здесь до того, как Лёву передали под мою опеку, и того неизвестно.       Я достала тряпки из скрипящего узкого шкафчика и стала отмывать проказы паренька со стола и пола. Куда ему в общую столовую — ещё месяца два не покидать собственной палаты. Пока я убиралась, почувствовала на себе пристальный взгляд и резко подняла голову. Показалось. Зрачки мальчишки абсолютно бессознательно уставились в пустую тарелку на столе.       Покончив с уборкой, я откатила коляску к койке и, взяв Лёву подмышки, попыталась поднять его. Эта часть всегда давалась мне тяжело — несмотря на, возможно, приобретённую именно в этих стенах худобу, парень оставался очень тяжёлым для костлявой меня, хотя пора бы уже накачать мышцы на этих ежедневных подъёмах немощных тел. Одним резким рывком я подняла его и тут же уронила в постель. Отдышавшись, перевернула его на спину и укрыла одеялом.       Пора бы было уходить, но что-то дёрнуло меня задержаться. Я присела на краешек кровати. И чего злюсь — он не виноват, в том, что он такой, какой есть. Да даже если и попал сюда за какие-то грехи перед законом — сейчас он об этом не знает. И уж точно не виноват, что я сама здесь нахожусь.       — Лёва, — снова шёпотом, — я понимаю, насколько здесь плохо кормят. Может ты конечно и прав, и лучше умереть с голоду. Но смерть будет достаточно мучительной и долгой. Лучше попробуй расшибиться об стенку головой, быстрее будет.       Разумеется, он меня не понимал, я сама не знала, зачем говорю с ним.       — Но мне было бы грустно, если бы с тобой что-то случилось.       На этих словах я вышла из палаты, привычно запирая ту на ключ. Коридор встретил меня блёклым подрагивающим светом старых ламп, отслоившаяся со стен голубая краска хлопьями лежала вдоль плинтусов. Спотыкаясь о редкую плитку пола, я миновала несколько лестничных пролётов и дошла до раздевалки, из которой слышался трёп женских голосов. Когда я вошла, нянечки, уже переодевшиеся, не торопились расходиться по домам, продолжая выплёскивать друг на друга яд раздражения, накопившегося за день.       — Кира, ты разве ещё не ушла? — удивлённо обратилась ко мне старшая нянечка Валентина. — Задерживаешься.       — Долго промучилась с новеньким, ни в какую есть не хотел, — объяснила я, стягивая через голову блузон. — Палату отмывала.       — Что ты с ним церемонишься, не хочет — не надо. Голод — не тётка, — стала поучать Валентина, по-бабски деловито упирая руки в полные бока.       Я поторопилась натянуть старый свитер, сжимаясь от холода. В сырых помещениях пансионата всегда было зябко, и только физический труд не позволял мне окоченеть за смену. Объясняться с нянечкой не хотелось, но из вежливости я поддержала разговор:       — Это всю неделю продолжается, не ест и всё тут. Приходится силой запихивать.       — Всем им туда дорога, грешникам, — ворчливо и бесчеловечно бросила уборщица баба Рая, косо посмотрев на меня. Я отвела взгляд в сторону.       — А ну цыц! — шикнула на неё Валентина, и снова повернулась ко мне. — Ничего, не умрёт. Только себя изводишь, а тебе и так несладко приходится. Ты молодая, вот тебе и достаются новенькие, а с ними всегда тяжко. Поменьше нежничай с ними, не то на шею сядут!       — Я не нежничаю, — я оборонялась как могла, заправляя штанины в носки. — Но и обижать не хочу, жалко их…       — Я поначалу тоже всех жалела, а потом Валентина Игоревна рассказала мне про каждого осуждённого под моей опекой, — в разговор вступила Лидия — возрастом чуть старше меня. — Зуев надругался над пятилетней девочкой, Кондратьев торговал наркотиками, Щербаков жену и двоих детей голодом заморил, держал в подвале. И знаешь, мигом пропало всякое сочувствие. Это скот, а не люди! Была б другая работа, я бы давно ушла.       — На виселицу их всех надо, как раньше это было, — проворчала баба Рая.       Приземистая, с распухшим от возраста и алкоголя лицом, эта женщина всегда вызывала у меня неприязнь. Из-под взгляда косых глаз, вечно смотрящих с осуждением, хотелось сбежать и больше никогда не показываться.       — Не нам решать, и милостивому государю. Держите языки за зубами, дамы, — угрожающе прошептала Валентина.       Женщины стушевались. Любопытство взяло верх, поэтому я спросила:       — А Валевский?       — Который не ест? Он мозгодуй. Слышали про потасовку на Невском проспекте? Вот он зачинщик, распускал дурные слухи о царской семье и пытался посеять смуту. Жандармы долго за ним гонялись — говорят, он по крышам убегал, как котяра.       — Так он и есть котяра, Львом зовут! — залилась хохотом Лидия.       Женщины подхватили её юмор и загоготали. Я кисло улыбнулась, делая вид, что не отрываюсь от толпы. Теперь мне было известно и о Лёве. Это пополнило список преступлений, совершённых моими нынешними подопечными. На счету: мошенник, насильник, наркоман, убийца, контрабандистка и теперь оппозиционер.       Чувствовала ли я отвращение к этим людям? Нет. Вместе с памятью власти стёрли и их личности. Я смотрела в обезображенные отсутствием рассудка лица и не видела среди них преступников. Это были пустые оболочки, из которых вытряхнули всё что только можно было. Зашили белыми нитями, предварительно набив ватой, словно плюшевых зверей.       Быстро распрощавшись, женщины высыпались из раздевалки. Я потуже замоталась в длинный шарф, прикрывая им лицо, и затолкала форму в рюкзак, планируя отстирать её дома от проказ Лёвы. Пожелав Валентине доброго вечера, я направилась к выходу из комнаты, как вдруг нянечка преградила мне дорогу.       — Кира, постой, — мягко начала Валентина. — Хочу напомнить тебе, что Лидочка права. Осуждённые не заслуживают твоей заботы. Не делай больше того, что входит в твои обязанности. Гиблое это дело — не растрачивай себя на других.       — Не переживайте, Валентина Игоревна, не буду, — было проще согласиться, чем вступать в долгие дебаты.       Был вечер пятницы, долгой тёмной дорогой я возвращалась домой, предвкушая долгожданный отдых. Студёный ноябрьский ветер задувал под полы маминого пальто, пробирался сквозь кожу и вечным холодом поселялся под ней. Я мечтала о чашке горячего чая и мысленно подсчитывала, во сколько мне обойдётся новое тёплое пальто. Если я продолжу ходить в этом, то зимой определённо заболею, и лекарства выйдут мне дороже. Жёлтый свет фонарей подсветил мелкий колкий снег. Он щипал щёки, а от ветра слезились глаза.       Проходя мимо продуктового, я остановилась. А ведь завтра мамин день рождения. Хотелось порадовать её чем-то, и чуть-чуть помявшись, я всё-таки зашла в магазин. Вес монет в кармане заменил десяток любимых конфет моей матушки.       Доходный дом, в котором я снимала комнату поближе к работе, был едва ли теплее пансионата. Не теряя не минуты, я вскипятила на общей кухне воду в кастрюльке. Немного слила в кружку, заваривая пакетированный чёрный чай, а в оставшуюся воду закинула макароны. Обветренными руками обняла кружку, согревая ладони. Крепкий чай, как всегда без сахара, обжигал язык и нёбо, но дарил долгожданное тепло. В отсутствие матушки я старалась окружать себя её вещами: пила исключительно из её кружки, носила её одежду. Когда было особенно одиноко, я брызгала её духи на одеяло и утыкалась в него носом, медленно засыпая и представляя, будто она здесь, как раньше, в одной со мной постели. Цветочные духи очень сильно отдавали спиртом, и едва ли могли заменить мне настоящий аромат мамы: она пахла яблочным вареньем, сиропом от кашля и жирным кремом для рук.       Макароны казались сытнее переваренными, поэтому я держала их на огне подольше. Приправила остатками начавшего плесневеть сыра и отправилась к себе. Повезло, что со смены приходилось возвращаться так поздно, и на кухне никто из жильцов не повстречался. В смежных комнатах никогда не утихали звуки: плакали дети, ругались родители и их собутыльники, звенели рюмки. Я предусмотрительно заперлась, помня, как забыв сделать это, пришлось спать на полу в одной комнате с пьяницей, перепутавшим комнату и развалившимся у меня на кровати.       После скупого ужина я принялась за чтение. Это был мой каждодневный ритуал наравне с невкусной едой и пустым чаем. За время, как мне привил любовь к чтению дядя, я успела собрать небольшую библиотеку, с которой не смогла расстаться при переезде. Что-то досталось от маминого брата, много переведённой французской литературы от бабушки, а томиком Чехова меня отблагодарила семья Скрипачей за пару лет прилежной работы у них в качестве горничной. Именно за «Каштанку» я принялась в который раз, в надежде отвлечься от грустных мыслей. Замотавшись в одеяло, как в кокон, я включила лампу над кроватью и склонилась над книгой. Прочитать удалось совсем немного — сказалась накопившаяся за день усталость, и меня в скором времени сморил сон.       Раздался резкий и громкий удар в дверь. Я встрепенулась, уронив рассказы на пол. Не до конца понимая, что происходит, я замерла в кровати и сжалась от страха, уставившись протрезвевшим ото сна взглядом на содрогающуюся под ударами тяжёлых кулаков дверь.       — Анька, открывай! — басил, скорее всего, сосед.       — Мужчина, — нашла в себе смелость ответить я. — Вы комнату перепутали, вам дальше по коридору.       — Открывай, шлюха! — мне показалось, что пьяница не услышал меня. Дерево прогибалось от каждого хлопка, слышался треск. В ужасе я прокричала что было сил:       — Прекратите, я не Аня! Вы ошиблись!       Я молилась, чтобы кто-то из соседей вышел на шум и успокоил мужчину, но как назло, все спрятались по своим норам. Понимая, что вот-вот он ворвётся внутрь, я вскочила на ноги и тут же рухнула на пол, запутавшись в одеяле. Паника захлестнула рассудок и мешала овладеть собственным телом. Кое-как высвободившись, я стала рыскать в полутьме в поисках чего потяжелее. Вещей у меня было совсем немного, они уместились в одной сумке при переезде. Повезло, что посуду я держала в комнате — чтобы никто не прибрал её к рукам. Вооружившись тяжёлой чугунной сковородой, я готовилась к худшему.       Дверь слетела с петель. А вслед за ней в комнату упал здоровенный мужчина, выбивший её плечом.       Я пронзительно взвизгнула и отскочила к окну. Пьяница встал, пошатываясь, и пошёл ко мне.       — Не подходи, я не Аня! — пыталась вразумить его я. В ход полетело всё, что было под рукой — книги, тарелки, чехол от очков, — всё, до чего удалось дотянуться. Это только разозлило ворвавшегося. Дойдя до меня, мужчина выбил из рук сковороду, которой я замахнулась, и бранясь, зарядил мне пощёчину. В глазах резко потемнело и заплясали звёздочки. Он что-то говорил, продолжал называть меня Аней и сыпал оскорблениями, но я слышала это, будто из-под толщи воды. В нос ударил запах сильного перегара.       Не получив желаемого ответа, мужчина схватил меня за волосы и поволок за собой. Затылок стянула жуткая боль, я била его по ладоням, умоляла отпустить меня. Ногами упиралась в пол, цеплялась за малочисленную мебель и уронила стул. Спину и стопы резало стекло разбитой посуды.       — Думала я тебя не достану, паскуда? Ну и где твой хахаль? Поматросил и бросил?       Оттащив меня на середину комнаты, пьяница отпустил волосы и ударил наотмашь по лицу. Горячая кровь хлестнула из носа, полилась в рот. На языке застыл вкус железа. Матерясь, мужчина принялся пинать меня ногами, целясь в живот. Я сгруппировалась, прикрыла голову и рыдая навзрыд, ждала, когда всё закончится, молилась, чтобы хоть кто-то пришёл мне на помощь. Каждый сантиметр тела колол болью. Больше я не слышала ничего, кроме стука собственного сердца.       Никто не пришёл.       Вдоволь оторвавшись, вылив всю злость в болезненные яростные удары, пьяница сплюнул на меня и вышел из комнаты. Я продолжала лежать на полу, боясь пошевелиться. Даже когда его тяжёлые шаги стихли за захлопнувшейся входной дверью в квартиру, я ждала, что он непременно вернётся. Словно загнанный зверь, я видела в этом подвох. Нет, он не ушёл, он по-прежнему здесь. Дверью хлопнул для вида, чтобы я подумала, что теперь в безопасности, и стоит мне подать признаки жизни, как на меня обрушиться новый град ударов, а может, он придумает сделать что похуже.       В полутьме послышались тихие невесомые шаги. Я сжалась в комок, посчитав, что не ошиблась, но вместо кулака почувствовала нежную ладонь, опустившуюся мне на затылок.       — Господи, я так перед тобой виновата! — прошептал девичий голос, прерываясь всхлипами. Я оторвала руки от головы и подняла взгляд на незнакомку.       На меня смотрела круглолицая девушка с большими зелёными глазами, в которых дрожали крупные слёзы. Увидев моё лицо, она ужаснулась и расплакалась, принявшись гладить меня по волосам и щекам.       — Милая, бедная, прости меня! Это он за мной приходил! А я дура со страху ничего не сделала, даже когда услышала твои крики! Это всё мне предназначалось, я должна была оказаться на твоём месте. Ещё поначалу обрадовалась, подумала — как хорошо, что этот алкаш комнаты перепутал. А потом устыдилась, но всё равно ничего не сделала!       В девушке я узнала свою соседку Аню. Выглядела она младше меня, лет на семнадцать. Мы пересекались в коридорах и в парадной, сухо здоровались и разбегались по своим делам. В горле застрял вопрос — почему я? Почему мне досталось, хотя я ни в чём, ни в чём не была виновата?       От горя, обиды и несправедливости, я заплакала с новой силой. Чем я заслужила всё происходящее? Почему мама думала о других, а не обо мне, и из-за этого оставила меня одну? Почему у меня нет никакого таланта, и приходится всю жизнь побираться то уборщицей, то нянькой в инвалидном доме, лишь бы прокормиться и заработать хоть какие-то копейки? Почему я не могу позволить себе снимать квартиру в хорошем, безопасном месте? Как я так согрешила в прошлой жизни, что в этой мне досталась такая судьба?       Аня, вторя моему плачу, уложила мою голову себе на колени. Мы обе рыдали, каждая от жалости к самой себе. Соседка баюкала меня, словно ребёнка, её нежные руки утирали кровь с моего лица. Тело ныло, я чувствовала впившиеся в спину осколки и свежие ссадины по всему телу. Из разбитого носа не прекращалась литься кровь, но я не могла найти силы встать и позаботиться о себе. Верно, подумав о том же самом, Аня спохватилась и принялась поднимать меня, усаживать на кровать, приговаривая, что всё будет хорошо.       — Где болит? Давай я обработаю твои раны.       — Везде… — я выдохлась от боли и рыданий, и не могла говорить. Мягкая постель казалась благодатью, хотелось уснуть и забыть обо всём. Глаза непроизвольно начали закрываться. Мне стало всё равно, что будет дальше. Пусть только все оставят меня в покое.       — Не спать, подожди, я должна тебя осмотреть, — заворковала Аня, насильно раздевая меня до белья.       Сквозняк лизнул кожу. Соседка включила верхний свет и ужаснулась, рассмотрев раны. Я оглядела себя: по всему телу наливались красным будущие синяки, ноги — все в порезах и ссадинах, а на рёбрах расползались огромные гематомы.       Я не заметила, откуда в руках Ани появилась аптечка. Она принялась выковыривать осколки из многочисленных ран и заливать их перекисью. Я шипела от каждого её неаккуратного действия, стискивала зубы, пытаясь терпеть. Аня мгновенно прикладывала вату к каждому порезу, нежно дула на раны, стараясь унять мою боль. И постоянно что-то шептала, то невразумительные извинения, то «молодец, терпи красавица». Я не слушала её, а лишь повиновалась требованиям, понимая необходимость оказания первой помощи. Ватой она заткнула мне ноздри, останавливая кровь. Голова кружилась и болела — наверное, у меня было сотрясение мозга. К горлу подступила тошнота. Я не сумела сдержать порыв и меня вырвало прямо на пол сегодняшним ужином. Я заметила, как Аня сморщилась, но мне было не до её тонкой натуры.       — Я соберу твои вещи, переночуешь у меня, я живу дальше по коридору. Нельзя тебе здесь, без двери.       В стене темнел провал в коридор. Не сопротивляясь, я оделась не без чужой помощи, и пошатываясь, встала. Аня закинула мою руку себе на шею и довела меня до комнаты. Кажется, кто-то из соседей решил выглянуть из своей конуры, поглазеть. Взбудораженная Аня рявкнула на любопытного, и тот скрылся за дверью.       Не глядя, я упала на кровать и мгновенно провалилась в сон, желая исчезнуть и стереть из памяти переживания минувшей ночи.       Только по утру легче не стало. Тело ныло, болело, каждое движение заставляло тут же о себе пожалеть. Понимая, что в таком состоянии мне никуда не пойти, я с трудом добралась до стационарного телефона — к счастью, в этой забытой Богом квартире он был. Я набрала номер Валентины.       — Алло, — отозвались на том конце трубки.       — Здравствуйте, Валентина Игоревна — специально сдавленным голосом. — Это Кира. Скажите, меня сможет кто-нибудь подменить?       Я нервно накручивала на палец пружинку провода, боясь отказа, и поглядывала через распахнутую дверь в тёмное окно кухни. Солнце и не думало подниматься — рассвета ждать ещё часа три. Я мялась на месте, поджимая то одну, то другую озябшую ногу, мечтая вернуться в постель.       — Ты редко просишь о подмене, — настороженно отвечала Валентина. — Что с тобой случилось, рыбка моя?       — Приболела, — зубы очень кстати стали стучать от холода. Скорее бы вернуться в постель.       — Выздоравливай поскорее! Не переживай, я Лидочку припахаю, а то больно она расслабилась последние дни. Отдыхай и набирайся сил, золотце!       — Спасибо! — показательно шмыгнув носом я положила трубку и вернулась в комнату к Ане, с грустью провожая взглядом пустой вход в свою обитель.       Аня спала на полу, укутавшись в сто слоёв одежды и разношëрстных покрывал. Мне не было стыдно занимать её кровать, я до сих пор не понимала, что чувствую по отношению к соседке, чей хахаль так жестоко со мной обошёлся. Ненависть? Презрение? Или отношусь с пониманием?       Я смотрела в низкий кривой потолок и думала о всех невзгодах, свалившихся мне на плечи, о том как болело моё тело, вспоминала град ударов тяжёлых сапог. Почему я не родилась мужчиной? Вариантов заработка было бы больше, и жилось бы куда безопаснее.       Слёз не было — прошлым вечером я выплакала все. Больше нельзя реветь и жалеть себя — матушка учила состраданию к другим. Она была готова последний кусок хлеба отдать голодным сироткам и это всегда меня восхищало. Мама не обозлилась в этой бедной, тяжёлой жизни, оставалась лучиком солнечного света даже в самые печальные времена. Я вспоминала её улыбку, её доброту, и то, как у маленькой меня урчало в животе при виде вгрызающихся в хлеб детишек, которых матушка пожалела.       Нельзя, нельзя себя жалеть!       Стискивая зубы от боли, я перевернулась на другой бок и стала смотреть на тусклый жёлтый свет фонарей через грязное оконное стекло. Во сколько обойдётся починка двери в комнате? А сколько возьмут за это соседи по квартире?       Я не помню, как спала. Лежала на боку, то открывая, то закрывая глаза. Самые разные мысли одолевали меня, и если я не спала, то думала о проблемах. Соседка посапывала на полу, её будильник не срабатывал, словно ей никуда не было нужно.       Когда меня замутило, я метнулась в туалет. Всё-таки это было сотрясение. Где-то в коридоре я упала, потому что закружилась голова. Как раз проснулась Аня — она меня потеряла, и найдя в коридоре, отчитала, что я её не разбудила.       — Если тебе что-нибудь нужно, говори, я всё сделаю, — ворковала Аня, придерживая меня за талию на обратном пути в комнату. — Не вздумай вставать с постели, тебе нельзя.       Она принесла ведро и в следующий раз я блевала уже в него. Соседка терпеливо, не без отвращения в лице, меняла его раз за разом. Наверное думала, что уход за избитым человеком куда приятнее, нежели быть избитой самой. В этом с ней трудно было не согласиться.       На второй день моего больничного Аня привела откуда-то знахарку. Старушка накладывала соленые компрессы на гематомы, поила меня горькими травами. Меня тошнило уже не сколько от сотрясения мозга, сколько от терпких запахов, не выветривающихся из помещения. Знахарка научила всем причудам Аню, та купила у неё трав и с ещё большим энтузиазмом приступила к моему лечению. От него было не спастись.       В один из дней я заметила, с каким обеспокоенным лицом Аня пересчитывает несколько монет и пару купюр. Очевидно, последних.       — Аня, почему ты никуда не ходишь? Разве тебе не нужно на работу? — в такой щекотливый момент я позволила себе дерзость поинтересоваться. Не столько из интереса, сколько от того, как безумно мне хотелось остаться одной. Но Аня практически не покидала квартиру.       — Работу?.. — спросила Аня, отодвигая занавеску и посматривая в окно. — Нет, мне никуда не нужно.       Больше я не спрашивала.       Так прошло четыре дня. Почти всё время я либо спала, либо слушала трёп Ани. Сколько не говорила ей старушка, что меня нельзя нагружать и беспокоить, всё без толку.       Соседка не рассказывала мне ничего существенного. То были сплетни о жителях квартиры и подъезда, истории о местных кошках, которых Аня всегда подкармливала. Ни слова о мужчине, пришедшем тогда отомстить ей, и ни слова о том, чем она зарабатывает себе на жизнь. Я не собиралась лезть ей в душу.       Почувствовав себя лучше на пятый день, я проснулась пораньше, планируя идти на работу. Пусть до идеального самочувствия было далеко, но продолжать отлынивать я больше не могла — каждый день болезни бил по моему карману, ведь выходные дни не оплачивались.       Постиранная три дня назад форма наконец высохла в промозглой квартире. Собираясь тихо, чтобы не разбудить спящую всё там же на полу Аню, я быстро переоделась, съедая на ходу кусок хлеба с маслом.       Я спешила на работу. Мне не терпелось увидеться с матушкой, а это можно было себе позволить либо до начала смены, либо после — и то на правах работника пансионата. По закону родственники могли навещать осуждённого только в первое воскресенье месяца.       — Доброе утро, мама, — поздоровалась я в дверях палаты.       Моя мамочка сидела на кровати, уставившись перед собой. Я давно научилась не замечать её стеклянные глаза и разговаривать так, будто она была в порядке.       — Ты прости, что не пришла к тебе на день рождения. Я приболела немного, — я соврала, чтобы её не волновать. — Но всё хорошо! Я уже здорова.       Я раскрыла материнскую ладонь и вложила в неё горсть её любимых конфет. На обёртке был изображён велосипед — у меня в детстве был такой же, с корзинкой перед рулём. Я сжала в маминых руках конфеты.       — С Днём рождения, матушка, — поздравила я, опустившись перед ней на колени, заглядывая в родные голубые глаза. — Расти большой, не будь лапшой. Ты мне так всегда говорила. Помнишь?       Я развернула одну из конфет и положила маме в рот. Почувствовав, что её кормят, матушка активно зажевала, не стремясь распробовать вкус — она кушала, просто потому что это было нужно. Ей ничего не было интересно, у неё не было своих предпочтений. Все осуждённые по-разному переносили чистку: кто-то становился очень активным и вёл себя как ребёнок, а кто-то мог целыми днями из года в год пялиться в одну точку и лишь механически выполнять приказы сотрудников. Мама относилась ко второй категории и я не могла ответить себе на вопрос: хотела бы я, чтобы она относилась к первой?       Мы немного поболтали. Вернее, я говорила, а она слушала. После чистки она стала собеседником лучше, чем в прежней жизни. Раньше, стоило мне что-то рассказывать, как матушка вечно меня перебивала, задавая вопросы. Я злилась, просила её помолчать. И вот она молчит. Уже три года молчит и ни словечка мне не отвечает.              — Вот такие у меня новости за последнюю неделю, — закончила я. Выражение её лица никак не изменилось. — В следующий раз поболтаем подольше, мне нужно бежать.       Чмокнув маму в щёку, я вышла из палаты и поспешила в раздевалку. Под белый блузон я надела такую же белую водолазку с высоким воротником. Закрытая одежда умело скрывала гематомы на теле — не удалось спрятать только мелкие синяки под глазами.       — Что у тебя с лицом, Кира? — спросила вошедшая в раздевалку Лидия.       — Да так, просто не выспалась, — я не придумала отмазки лучше. Лидия, само собой не поверила. Мой внешний вид был для неё дикостью и без синяков — несмотря на то, что мы с ней были одного социального положения, Лидочка всегда выглядела безупречно даже в медицинской форме: идеальный высокий хвост, искусственно подкрученный на кончиках, ровный тон лица, подведённые коричневым карандашом глаза и розовый румянец на щеках.       — Ну-ну, — Лидия уже выуживала из объёмной косметички, с которой никогда не расставалась, тональный крем. — Дай я над тобой поколдую, хоть немного спасу положение.       Мне всегда хотелось иметь косметику, но на это никогда не оставалось денег. Однажды дядя подарил мне на Рождество тушь, но та быстро высохла. Мне нравилось подкрашивать ресницы — голубые глаза сразу становились выразительнее, я выглядела очаровательно легкомысленнее от того, как широко распахивался взгляд.       — Спасибо, — из вежливости поблагодарила Лидию я. Одним замазыванием синяков она не ограничилась — тональным кремом она раскрасила мне всё лицо. Лидия была куда смуглее меня и в этом заключалась проблема. Лицо тёмным неравномерным пятном расплывалось в зеркале. А Лидия будто бы знала это, но делала вид, что не замечает ничего плохого.       — Обращайся, — бросила она мне напоследок, и стоило ей закрыть дверь, как я кинулась умываться. Лучше уж с синяками, чем этот тихий ужас.       Точно — это же Лидию запрягли работать вместо меня. Вот она и отомстила, коза.       У администратора я взяла ключи от палат своих подопечных, получила планы на сегодня: где провести уборку, кому поменять постельное бельё, кого искупать, кого вести в общую столовую, а кого кормить с ложечки в палате. Рабочий день всегда проходил однообразно. В памяти не откладывались механические действия, которые я совершала из раза в раз. Зато оставались люди и их лица.       Глаза Григория были ярко-зелёными и бесстрастными.       Стёпа никогда не закрывал рот, оттого приходилось каждые десять минут вытирать ему слюни.       Марат всегда улыбался и любил дёргать меня за косу, поэтому я стала убирать волосы наверх перед каждой сменой.       Алина встречала меня радостно улюлюкая. Она была самой активной из всех моих подопечных и даже старалась разговаривать. Если устраним вспышки гнева, можно будет выпускать её в общий зал. Алине очень не хватало общения.       Следующим по порядку был Лёва. Его нужно было накормить, искупать и поменять постельное.       Сюрпризы начались с момента входа в комнату. Ведь Лёва стоял на своих двоих в центре палаты. Он обернулся на звук открывающейся двери и посмотрел на меня в упор. Я опешила и застыла на месте, а у мальчишки тут же подкосились ноги и он упал на холодный кафель.       Ещё несколько секунд мы перемигивались.       — Что ты под дурака косишь? — начала говорить я, подмечая напряжение в золотисто-карих глазах. — Я всё видела. Лёва, ты вспомнил, как ходить?       Мальчишка ничего мне не ответил, но я и не ждала. Я была рада за него: реабилитацию после чистки он проходил быстро. Ещё немного, и почти сможет разговаривать, а того гляди, по развитию перегонит Алину.       Я помогла Лёве усесться в коляску и откатила её в дальний конец комнаты, чтобы он не мешал мне менять постельное бельё. Но подопечный вёл себя тихо. Лёва сам на себя не был похож.       — Ты какой-то странный сегодня. Плохо себя чувствуешь? — спросила я, кладя ладонь на лоб мальчишки. Температура показалась мне обычной.       Лёва промычал что-то бессмысленное в ответ на моё прикосновение, грубо отмахнулся и попал локтем мне по рёбрам, прямо в то место, где под одеждой расплывалась гематома. Воздух выскочил из лёгких. Я закашлялась и согнулась пополам от резкой боли. Мне захотелось взять эту тупую башку за сальные волосы и хорошенько приложить ею об стол, так мне осточертели выходки пацана.       Я ведь стараюсь с ними по-хорошему, а не так, как ведут себя другие работники — равнодушно и бессердечно, могут и руку поднять.       Придя в себя, подняла на Лёву глаза, полные злых слёз. И встретила виноватый обеспокоенный взгляд.       Он не хотел причинять мне боли. Лёва как неразумный котёнок — не знает, что кусает слишком сильно. Я загнала обиду глубоко в себя, но впредь была с подопечным начеку.       Только мальчишка больше не пытался дёргаться. Я довезла его до душа, раздела и усадила в поддон, не встречая сопротивления. Натирала жёсткой мочалкой его костлявую спину и грудь, стараясь не царапать кожу. Когда собралась мыть волосы, попросила Лёву закрыть глаза ладошками, как я его учила — и он послушно выполнил сказанное. Меня поражала его покорность — не уж то он переживает, что ударил меня? Поэтому он такой послушный?       Правильно, пусть совесть гложет, если она у него вообще есть.       Закончив мытьё, я помогла Лёве встать на ноги. Ростом мальчишка был на голову выше меня. Чтобы удержать равновесие, он упирался ладонями мне в плечи. Вытирая полотенцем влагу с тела, я замечала на коже множественные рубцы и шрамы. Возможно, его пытали, прежде чем отправили на чистку. Хотели выбить из него имена сообщников?       Высушив светлые волосы полотенцем, я заплела их в длинную косу, как и задумывала. Умытый, опрятный, одетый в чистую одежду Лёва выглядел куда лучше, чем раньше. Он всё ещё сидел тихо и словно думал о своём плохом поведении. И моё сердце растаяло.       — Красавец! — улыбнулась я, окидывая взглядом мальчишку в коляске. — Спасибо, что сегодня вёл себя спокойно.       Я выудила из кармана конфету и показала её Лёве.       — Хочу тебя угостить. Только пусть это будет нашим с тобой секретом, хорошо?       Достав конфету из обёртки, я положила её в рот Лёве. Тот радостно закивал, пережёвывая сладость. В тёплых глазах мальчишки мелькнула благодарность.       Собрав грязное бельё в мешок, я вышла из палаты, бросив подопечному:       — До вечера! Не скучай.       Рабочий день протекал быстро. После обхода осуждённых, по каким-то причинам находящихся в одиночных палатах, я стала помогать нянечкам в общих комнатах, в столовой.       Я уже собиралась переодеваться и уходить, когда вдруг ко мне подбежала Валентина.       — Кира, заяц мой, я понимаю что ты только после болезни, но выручай! На ночную смену выйти некому! У Фёдоровны ребёнок заболел.       Ноги не держали меня после тяжёлого дня, но как я могла отказать Валентине? Она же пошла мне на встречу. Да и ночная смена не такая сложная, особо ничего делать не нужно, пока осуждённые спят, просто быть на подхвате.       — Хорошо, я останусь.       — Храни тебя Господь, золотой ребёнок! — Валентина расцеловала меня в обе щеки в знак благодарности.       На кухне я заварила крепкий чай, чтобы не уснуть и согреться. Моя работа в ночную смену заключалась в том, чтобы успокаивать неспящих осуждённых, при необходимости колоть снотворное, однако я прибегала к препаратам в крайних случаях.       Я просматривала камеры в палатах и тянула третью кружку чая — время перевалилось за полночь. Все записи не умещались на одном мониторе, поэтому приходилось периодически пролистывать их. Но всё было тихо. Дожидаясь утра, я старалась не уснуть, в то время как медбрат Боря уже во всю похрапывал на кушетке. Он никогда не сидел на камерах и всегда заваливался спать, сколько с ним не ругались. Говорил: «Если чё случится, разбудите.»       Раньше я очень сильно боялась ночных смен. Огромное тёмное здание, полное осуждённых, внушало ужас, но теперь мне было всё равно — есть рядом кто-то или нет. Я знала, что самое страшное, что могли в своей жизни сделать эти люди — они уже сделали. Их память стёрта, а личность перемолота в пыль. Сейчас осуждённые — кучка неразумных детей под одной крышей.       Каждые десять минут я ответственно пролистывала камеры. Подолгу смотрела на безмятежно спящую маму, следя за её благополучием больше, чем за остальными. Щёлкнула мышкой, переключаясь на другое крыло. В одном из квадратиков я заметила нехарактерные помехи, и вывела картинку на полный экран. Сквозь шумы на мониторе можно было заметить возню двух человек. В одиночной камере.       — Боря! — громко позвала я.       — Э? — напарник подал признаки жизни.       — Поднимайся, у нас ЧП! Кто-то посторонний в одиночке!       — Да ну бред, ты что-то путаешь, — продирая глаза, успокаивал Боря.       Я быстро пролистала другие камеры, чтобы просмотреть коридоры. В темноте промелькнули тени нескольких человек.       — Смотри! — я тыкала пальцем в экран. — Кто-то пробрался в пансионат! Свяжись с охраной!       — Не разводи панику, женщина. Может это и есть охрана?       Но я уже бежала в восточное крыло с чемоданчиком препаратов на перевес, не имея конкретного плана действий. Как осуждённый мог выбраться из одной запертой палаты и попасть в другую — тоже запертую? Неразумный овощ не способен справиться с замком. А вдруг это посторонний? Кому может понадобиться влезть в пансионат, полный ментальных инвалидов?       И что могу сделать я?       Я помнила номер палаты — 305. Именно там находился проказник Лёва Валевский. И я неслась через весь пансионат в надежде его защитить.       Включилась тревога, и коридоры заполнились мигающим красным светом. Я читала номера на дверях: 302, 303, 304… 305! Навалившись на дверь, с шприцом снотворного на перевес, я отворила её и замерла, оценивая ситуацию.       В темноте палаты, через мгновение освещаемой красным светом, стояли два силуэта. Незнакомый мне человек держал второго за грудки, тот почти оторвал пятки от пола. Свисала до плеч взлохмаченная коса.       С яростным криком я бросилась на незнакомца, целясь шприцом ему в спину. Человек отреагировал мгновенно — оттолкнул Лёву и перехватил мои руки. Багряный свет из коридора осветил его лицо, прикрытое капюшоном — это был молодой мужчина с щетиной на щеках. Я стала отбиваться, превозмогая боль в избитом теле, но он даже не напрягался, чтобы удержать меня. Незнакомец перехватил мои запястья в одну руку и замахнулся, чтобы ударить меня второй.       — Стой! — крикнул чей-то голос. — Возьмём её собой!       — Ты прикалываешься? — незнакомец бросил возмущённый взгляд на второго.       Я опешила и во все глаза уставилась на Лёву. Он стоял на своих двоих всё в той же пансионатской пижаме, босиком на голом холодном полу. В его облике ничего не изменилось с момента, как я навещала его вечером. Только это был не тот Лёва.       Он говорил. В его выражении лица читалось сознание и понимание.       — Лёва?.. — выдохнула я.       — На это нет времени! Нас ждут у чёрного входа. Поторопимся.       — Я сказал она идёт с нами! — настаивал Лёва. Нет — приказывал. Пусть он и был ростом меньше незнакомца, но его авторитет явно перевешивал. Ага, авторитет умственно отсталого инвалида.       — Никуда я с вами не пойду! — запротестовала я и попыталась выбраться. Очевидно, моя помощь здесь не была нужна, зачем я только влезла. Вляпалась во что-то не законное: пока не решалась думать и искать логическую цепочку. Нужно было бежать!       Послышались шаги в конце коридора.       — Я здесь, помо…! — крикнула я, но незнакомец зажал мне рот рукой.       — Если нас схватят, это будет на твоей совести! — рявкнул он на Лёву.       Шаги приближались. Первым из палаты вышел Лёва, за ним незнакомец волочил меня за собой, закрывая рот. Я рыпалась, пыталась укусить мужчину за ладонь. Но он был очень сильным.       В какой-то момент похититель понял, что так им далеко не уйти — охрана уже дышала нам в спину. Мужчина скрутил меня и закинул на плечо. Острая боль в рёбрах. Дышать стало тяжелее. Из последних сил я панически била его по спине ладонями.       Выскочили на боковую лестницу. Они явно знали, куда идти.       Промозглый ноябрьский ветер остудил разгорячённую кожу. Послышались другие голоса. С характерным звуком распахнулась дверь фургона и меня грубо бросили в машину. Приподнявшись на локтях, я огляделась, и увидела незнакомые лица нескольких мужчин.       Машина дала по газам.