Закон неубывания энтропии

      Хвойный аромат заполнял пространство. Красавица-ель возвышалась гордо, точно никто не забирал её из леса насильно. Будто бы она здесь по своей воле.       Кузьма давно обещал принести ёлку, и сдержал слово аккурат в Сочельник, как полагалось. Робко постучался в мою дверь и известил о своём возвращении, и предложил вместе украсить ёлку. Я согласилась, но едва ли ощущала трепет предстоящего праздника. То ли дело Кузьма — он расстарался, как взрослый, который с возрастом не растерял любви к празднику, и наоборот рад, что он теперь большой и может подготовить всё своими усилиями. Он притащил из кладовой ёлочные игрушки и огоньки. Пока я разбирала коробку, Кузьма принялся обматывать ёлку огоньками, не жалея рук. Иголки постоянно впивались в кожу, он то и дело ойкал и ласково ругался:       — Ах ты з, селёная!       — Игрушки такие старые, они, наверное, Императора Николая видели, — заметила я.       — Первого или второго? — сквозь смех уточнил Кузьма. Стеклянные игрушки звенели, точно музыкальный треугольник, когда соударялись друг от друга от малейшего движения. Разных форм и размеров, они перехватывали свет от окна и разбрасывали цветными бликами по всей комнате. Груши, позолоченные колокольчики, шишки, остроконечные звёзды, олени с серебряными копытцами, дирижабли, и конечно же, ангелы — детскими лицами, в белых платьицах, с крылышками, они пели в шофары и выглядели одновременно величественно и невинно. — Ты позвал Дану? — спросила я. — Её у себя не было, — ответил Кузьма. — Жаль. Думаю, она хотела бы присоединиться. Чтобы заполнить тишину, я включила какую-то музыку на стереосистеме. Сначала по ушам ударил тяжёлый рок, но я быстро поставила на паузу и нашла на карте памяти ненавязчивые песни с нежным женским голосом под фортепиано. Девушка пела то на русском, то на французском, но голос точно принадлежал одной исполнительнице. Я закончила распутывать ленты у игрушек, а Кузьма с гирляндой, он потянулся включить её, но я остановила. — Давай сначала закончим. — Хоросо, — кивнул Кузьма и взял первую игрушку — щелкунчика с раскрытым ртом, демонстрирующим полный ряд крупных белых зубов. Я прыснула от смеха, но Кузьма не понял, почему. Я отказывалась раскалываться, и просто отмахнулась. — Нет, ты объясни… От объяснений меня спасла Дана. Она вошла в гостиную, стягивая с головы кепку, и встряхнула волосы, от пота прилипшие ко лбу. — Вау, — бросила она, увидев наше занятие. — Это я вовремя. И ушла. Мы с Кузьмой удивлённо переглянулись. — Как-то её слова не коррелируют с действиями… Но Дана вернулась через несколько минут, с пакетом грецких орехов. — В моей семье было принято красить орехи золотой краской и ими украшать ель. А ещё пряниками, кренделями, конфетами… — Вы её ели потом, што ли, вместо прасдничного стола? — недоумевал Кузьма. — Ничего ты не понимаешь, — скривилась Дана. — Где бы взять краску? Можно, конечно, и так повесить, но так не очень красиво… — В кладовой на верхней полке есть акрил, — вспомнила я, указывая на дверь. — Что ж, не зря тебя там заперли в первую ночь. — Я тебе не справочное бюро! Я бросила вслед Дане декоративную подушку с кресла, но не попала. Кузьма возмутился, выступая щитом перед ёлкой, в которую я чуть не попала. Следующую колкость Дана кричала уже из-за двери кладовой: — Хреновый из тебя стрелок, я с тобой на разборки не пойду! — Но я же почему-то к тебе в машину сажусь? Дана высунула голову из-за двери, показывая язык. Она разложила приготовления на журнальном столике. Сначала Дана щедро выкрасила скорлупу золотом, в несколько слоёв — акрил сох быстро. Затем она вооружилась плоскогубцами и приделала к ним ушки. Сквозь них продела тоненькие белые ленты, завязывая их изящным бантиком.       Развесив игрушки, мы с Кузьмой добавляли бумажные флажки и бусы. Утро проходило уютно. Мы не говорили о восстании, террористах или провокационной газете — в основном, делились семейными обычаями на Рождество и Новый год, но больше шутили и подкалывали друг друга. Из динамиков лилась какая-то детская песенка — как она вообще попала в плейлист? Было так тепло и уютно, словно никаких проблем не существовало.       Пока одна из них не пересекла порог гостиной.       — Веселитесь? — спросил Царевич.       — Да мы тут ресыли… — потупил взгляд Кузьма, стыдясь своего занятия. Дана встала, словно в комнату вошёл командир.       Я отвернулась и продолжила распутывать клубок жемчужных бус. Я не могла ни смотреть на Царевича, ни разговаривать с ним. Стоит мне взглянуть ему в глаза — и я слышу выстрел в ушах. Я не знала, кто его сделал — Лев или Ян, но точно знаю, кто принял решение.       Мы три дня не виделись — с той ночи, как Лев зашёл ко мне, забрал телефон, и я заперлась у себя. Он не звал меня на тренировки — я не показывала головы из песка.       Лев стал выглядеть лучше — сошли болезненная бледность и синяки под глазами, спала краснота с глаз. Чёрная краска мягко и быстро вымывалась с волос, и теперь они казались натурально каштановыми.       — Красиво получается, — вместо упрёка, улыбнулся Царевич. — Кузьма, задёрни шторы.       — Ёлочка, гори! — сказал Лев, и кто-то включил огоньки.       Темнота комнаты озарилась тёплым жёлтым светом. Огоньки, точно звёздочки, выглядывали из-за еловых ветвей. Блестели в их свете игрушки. Но чего-то не хватало. Высокий рост позволил Царевичу с лёгкостью дотянуться до макушки дерева. Золотая восьмиконечная звезда засияла, завершая образ праздничной ели.       Мы застыли перед ней, точно маленькие дети. Тихий восторг поселился в груди, однако он не помогал забыть страшное знание, приобретённое мной недавно.       Я знала, что Лев способен убивать. Это было неподтверждённой теорией, но я понимала, что при необходимости он это сделает. Трудно затевать революцию и не быть готовым замарать руки в крови. Только до первого подтверждения этой теории я как-то уживалась с этой мыслью. Пока не услышала своими ушами выстрел из чащи.       — Дана, зайди ко мне пожалуйста. Нужна твоя помощь, — велел Лев.       Дана послушно поплелась за ним из гостиной.       — И правда хоросо получилось, — Кузьма всё о своём.       — Удалось что-то узнать про Ангела правды? — едва ли мне удалось спрятать вопрос за суетливыми движениями уборки пустых коробок и не пригодившейся мишуры.       — Нам обясательно говорить об этом сегодня? — вздохнул Кузьма, переводя на меня тяжёлый, осуждающий взгляд.       — Просто хотела узнать, появились ли зацепки…       Не знаю, что на меня нашло. Стоит увидеть Царевича, как хочется всё узнать. Словно знание могло обезопасить меня от его выходок.       — Во-первых, я не уверен, што имею право делиться такими подробностями без согласия Саревися…        То есть ты что-то узнал? — перебила я Кузьму. Он наградил меня тяжёлым взглядом, я промолчала, и он продолжил:       — …во-вторых — Кира, в консе консов, сегодня Сочельник. Я бы хотел в этот светлый прасдник сделать вид, что я нормальный человек.              Кузьма ещё раз взглянул на меня серьёзно, не желая повторять сказанного. Я сконфузилась — матушка на меня смотрела так же, когда я делала необдуманные глупости. Ненавижу, когда Кузьма демонстрирует свою холодную сторону. Я привыкла видеть в нём эмпатичного друга — заботливого, немного дурашливого. Но Кузьма отстаивал личные границы, не позволяя заглянуть вглубь себя. В эти моменты я вспоминала, что совсем его не знаю.       Я примирительно сменила тему.       — Ты завтракал?       — Нет ещё, — легко ответил Кузьма — он всегда быстро прощал. Мне бы это его качество не помешало. Только и могу, что копить в себе злость и обиду, утопая в этих чувствах.       На кухне мы разделили обязанности — я готовила омлет с помидорами и сыром, а Кузьма заваривал чай, и мы говорили обо всяких глупостях. Дело было к полудню — поздний завтрак оказался особенно вкусным. За окном небо стянуло снежными тучами — без солнца было тоскливо. — Омлет получился великолепный. Почти как у моей тётушки, — похвалил мою стряпню Кузьма. — Тётушка? Ты никогда не рассказывал о своих близких. — Да как-то к слову не приходилось. — Твоя семья, наверное, сейчас тоже готовится к празднику? — ненавязчиво продолжила тему я. — Да. Хотел бы я отметить Роздество с ними, — Кузьма устремил взгляд в пасмурное небо за окном. Должно быть, Рождество много значило для Кузьмы. Эта любовь к празднику казалась мне почти что детской, а от того очень милой и трогательной.       Я тоже сильно любила Рождество в детстве — матушка обязательно брала выходной на этот день, Захар, необременённый долгами в то время, навещал нас. В Сочельник втроём мы делали ёлочные игрушки из ваты и украшали ими и прошлогодними, небольшую ёлку. Накрывали скромный стол — традиционное рисовое сочиво, постные блины и яблочный взвар. А на утро Рождества уже полагался запечённый гусь, винегрет с селёдкой и мандарины.       Дядя дарил мне книгу — читать я умела с четырёх лет, он же меня и обучил, а матушка одежду, сделанную собственными руками. Ткань она шила так же виртуозно, как и людей, но чаще вязала. С возрастом матушка забросила это занятие, с головой уходя в работу и благотворительность — все мои детские вещи раздали нуждающимся, а когда я выросла, традиция подарков исчезла сама собой. Я пыталась порадовать её какой-нибудь милой вещицей, на которую старательно и долго откладывала деньги, но матушка ругала меня за то, что я трачусь на ненужные вещи. Тогда я стала дарить нужные, но она и тогда была недовольна. Я перестала пытаться угодить ей лет к шестнадцати.       Кузьма молча жевал омлет, я же отложила вилку в сторону и показательно подпёрла подбородок ладонью. Он, увидев мою решимость, с улыбкой помотал головой.              — У меня нет какой-то истории, всё как у всех. Отса не знал, мать была слиском молода, чтобы растить ребёнка, а потому сплавила меня своей старсэй сестре. Меня воспитывали она и её муз. Тётя не могла иметь детей, поэтому такому подарку они были только рады. Они меня любили.       Я задавала уточняющие вопросы, а Кузьма рассказывал о своих приёмных родителях и о своём детстве.       — С дядей я был особенно блисок. Он меня всему научил: на велосипеде кататься, как починить, езэли в доме что сломалось, на рыбалку с собой брал. Он был мастер на все руки!       — «Был»? — аккуратно переспросила я.       Кузьма кивнул, устремляя опустошённый взгляд в пространство.       — Был, — повторил он. — Дядя работал мастером на саводе, в том же сэхе, где и я сейчас. Он рано взял меня на работу своим подмастерьем, да только едва ли успел выучить. Сердсе откасало. Это случилось на моих гласах. Я не смог никак ему помочь.       — Прости, что спросила, — искренне извинилась я. Мне не хотелось бередить старые раны Кузьмы, но как это бывает — разговор о семье часто приносит боль.       — Нисего, я рад вспомнить о нём. Сем больсе людей знают о том, каким был селовек, ставсий мне отсом, тем дольсе светлая память о нём зывёт в этом мире.       — Мудрая мысль, — улыбнулась я. — А как сейчас живёт тётя?       — Я почти не визу её. Нелься — не хочу подвергать её опасности. Но она не одна.       — Знал бы, что здесь задушевные разговоры, не заходил бы, — бездушно ворвался в разговор Ян, возникший на входе в кухню — двери здесь не было.       Я бросила на него испепеляющий взгляд, но в этот раз ничего не сказала. Пусть моё молчание будет ему благодарностью за недавнюю помощь, хоть и прибежал он спасать отнюдь не меня. Кузьма — добрая душа — не заметил, или проигнорировал колкость Яна.       — Прости, мы уже уходим. Кухня свободна, — наскоро доедая остатки омлета и залпом выпивая чай, Кузьма подскочил и загрузил посуду в моющую машину.       Яна редко можно было встретить на кухне. Могло сложится впечатление, что он не питается, только его раскаченные широкие плечи доказывали, что ест он хорошо. Видимо, он делал это тогда, когда никого не было на кухне.       — Воды в рот набрала? — спросил Ян. Ну, он сам напросился.       — Отвали, а? — взглянула я исподлобья.       — С удовольствием, — усмехнулся Ян. — Лев просил принести ему кофе.       Интересно, те дни, что мы не пересекались — он жил без кофе или гонял кого-то другого по этому поручению? Так или иначе, мне не хотелось видеться с ним, но рано или поздно я должна буду это сделать.       Я чуть не пролила на себя кофе, когда мне в ноги бросился Лимон, стоило мне только отворить дверь в кабинет. Лису явно было тесно запертым в одной комнате, но Царевич почти не выпускал его — зверя было жалко. Лис — дикое животное, свободолюбивое. Он должен жить на воле, а не быть игрушкой человека. Но кому нужно моё мнение.       — Лимон, фу! — бросил Лев команду, как собаке. На удивление, Лимон отступил.       Я поставила кофе на стол и собиралась уходить.       — Постой.       Я застыла и обернулась.       — Печенье забыла?       — Нет, — Лев проигнорировал холод в моём голосе. — Я хотел с тобой поговорить. Присядь, пожалуйста.       Он указал на стул напротив из тёмного дерева с зелёной бархатной обивкой. Ну прямо место совещаний начальника и работника. Я послушно села.       — Я хотел поблагодарить тебя. Прости, что не сделал этого раньше. Я только сегодня окончательно оправился от болезни.       — За что? — не поняла я.       Лев терпеливо объяснялся, несмотря на мои колючки.       — Спасибо тебе за то, что была рядом, и защитила меня.       — Ты сам себя защитил, — ни разу не сомневаясь в этих словах, отвечала я. Сам разбил окно, сам вылез из горящего дома, ещё и мне помог. Сам обезоружил поджигателя. Сам убил его.       Лев уставился мне в глаза, вынуждая посмотреть в ответ.       — Если бы не ты, я бы сгорел в том пожаре. Ты разбудила меня, и просто оставалась рядом, пока мне было плохо.       — Пожалуйста, — только и смогла выдавить я, пожав плечами. — Я могу идти?       Не могу смотреть на его честное, не разбитое муками совести лицо. Он совсем не страдает от того, что три дня назад убил человека? Да, тот готов был убить его, но в любой ситуации нужно оставаться человеком. Поджигатель уже был безоружен, сдался, но ему всё равно вынесли смертный приговор. Даже если это нужно было, чтобы сохранить в тайне местопребывания Царевича, это крайняя мера. Наверняка были и другие способы. Просто Лев не ценит жизни простых людей, а потому не стал искать выход из ситуации.       — Я тебя чем-то обидел? — Лев поставил вопрос ребром.       — Ни в коем случае, Ваше Высочество.       — Кира, — Царевич слишком по-человечески закатил глаза. — Мне хватает Яна с его характером. Что не так?       Под испытывающим взглядом, полным беспокойства — возможно, даже не притворного, я немного помолчала. Сдались ему мои переживания. Но я всё равно призналась:       — Ты… Или Ян. Я не знаю, кто. Вы убили поджигателя. Я не могу об этом забыть.       Актёр — как он может изображать настолько искреннее недоумение? Или он удивляется, что меня волнуют такие «мелочи»?       — С чего ты взяла, что он мёртв?       — Я слышала выстрел, — твёрдо, с нажимом сказала я — пусть не пытается косить под дурака.       — Понятно, — Лев глубоко вздохнул, готовясь к этому разговору, а возможно, выдумывая ложь на ходу. — Я его не убивал. Выстрелил рядом, чтобы припугнуть. Это сработало, и он рассказал, кто заказал ему моё убийство.       — Почему я должна поверить в это? — спросила я.       — Мне незачем забирать жизнь этого connard. Я попросил Артура позаботиться о нём. Даже если его не могут арестовать за покушение на жизнь, он всё ещё сжёг дом, и должен понести наказание хотя бы за это. Если ты не веришь, я могу попросить Артура подтвердить. Он предоставит дело…       — Не нужно, — отрезала я. Царевич даже готов мне что-то доказывать, как будто имеет значение то, что я о нём думаю. Либо он заранее понимал, что я не стану заходить так далеко в поисках доказательств.       — Кажется, не так давно мы говорили о доверии… — вспомнил Лев. В словах слышался явный упрёк.       — И о том, что оно работает в одну сторону.       — Я думаю, после той ночи ты больше не ребёнок. Считай, прошла боевое крещение — первая стычка с врагом, пусть то и оказался пьяница из ближайшей деревни.        — Это тоже не даёт мне покоя, — переключилась я. — Если бы тебя хотели убить наверняка — должны послать кого-то более способного. Ты сказал, что узнал, кто наниматель?       — Да… На самом деле, наниматель не хотел меня убивать. Он хотел лишь припугнуть. Знал, что какой-то деревенщина со мной не справится, будь я хоть трижды не в себе.       Понятно — посвящать меня в детали Царевич не собирался.       — Зачем тебя пугать? Что бы ты что? — не понимала сути я.       — Скажем так… Меня пытался проучить близкий человек со своеобразным чувством юмора и нестандартным мышлением, — Лев абстрактно покрутил рукой в воздухе, подбирая слова.       — Я думала у меня чокнутая семейка… Что ж, сочувствую. Пусть в следующий раз, когда над тобой так пошутят, меня рядом не будет, — пожелала я.       — Не могу желать того же, — улыбнулся Царевич. — Всё-таки ты полезная компаньонка.              Да-да, это мы уже слышали. А ещё занимательная, как зверушка.       — Я могу идти? — торопилась я, будто бы было много дел.       — Я думал предложить тебе съездить в тир. Мы и так три дня потеряли.       — В Сочельник? — удивилась я.       — Сильно верующая? — скептично спросил Лев.       — Не то, чтобы…       — Тогда чего думать? Собирайся. Устроим собакам праздник, а по возвращению — себе. Мне бы хотелось отметить Рождество Христово, как полагается. Пусть я и не приверженец религии и считаю её губительной для людского ума, однако мне нравится то светлое чувство, которое пробуждается в человеке в этот святой день. Один вечер революция подождёт.       До тира нас подбросила Дана. Ян с нами не поехал — проходя мимо его комнаты, я слышала, как он разговаривает по телефону. Лев повесил на него много работы, пока сам прохлаждался со мной. Что ж, мне совершенно всё равно на этого грубияна.              Исполнив свой долг перед местными собаками, мы спустились в подвал недостроя. Привычно уже запустили систему, и по негласной очереди опустошали магазин за магазином, только в этот раз спокойно и стремясь к совершенству. Мои руки намертво запомнили хват. Резкий шум выстрела больше не вынуждал содрогаться всем телом. Раз от разу я повышала уровень сложности, насколько это было возможно для пистолета. На подкорке сознания чесалось желание пострелять из чего-то повнушительнее.       — Делаешь успехи, — подтверждал прогресс Лев.       — Спасибо, — равнодушно пожала плечами я, заправляя мешавшиеся волосы за ухо и вновь надевая наушники и нацеливаясь на мишень, прищуривая один глаз.       — Как ты жила до нашей встречи?       Я аж промахнулась от неожиданности. Откровения заразительны? Сначала я докапывалась до Кузьмы, теперь Лев — до меня. Бумеранг сработал, и теперь я должна выворачивать нутро наружу?       — Ты шутишь? Посмотри в досье, которое ты на меня накопал, — сказала я, а потом обернулась и растерялась. Царевич смотрел на меня слишком серьёзно, словно этот вопрос был самым важным в его жизни.       Я отвернулась и отошла с дорожки, уступая очередь Льву.       Он не торопился стрелять.       — Я хочу услышать это от тебя.       Не вопрос, не просьба. Тот уровень уверенности, которому не нужна настойчивость.       Меня это раздражало.       После той ночи в лесничьем домике меня раздражало всё, что касалось Льва. И оказалось, дело было не в поджигателе, который, как выяснилось, жив-здоров. Мне не нравилась его беспечность, из-за которой мы угодили в ловушку. То, что мне пришлось выуживать у него телефон, и лишь чудо позволило связаться с Яном. То, что я робела перед Царевичем, как влюблённая школьница, пыталась разглядеть глубину в человеке, который оказался прост, как пробка. Он легкомыслен, действует необдуманно, готов подвергать других людей риску, лишь бы выручить для себя выгоду. И свои корыстные цели он оправдывает мнимым благородством и состраданием к людям. Лев не тот, ради кого стоит бороться.       — Мне нечего тебе сказать, — процедила я сквозь зубы, почти закипая от собственных мыслей. Каждая новая накрывала меня волной, приводя в бешенство.       Лев смотрел на меня задумчиво, словно оценивая мою реакцию и размышляя, как наказать меня за неповиновение.       — А я уж было подумал, что мы подружились. Но ты продолжаешь на меня злиться, и я не понимаю, почему.       — Друзей надо было искать в песочнице, — перезаряжаясь, бросила через плечо я. Сделала пять выстрелов. Все они — злые — угодили точно по целям. Гнев бурлил внутри, но на удивление, подпитывал мою меткость.       — Это из-за Даны? Что я попросил её зайти ко мне?       Мои глаза распахнулись широко, точно пятирублёвые монеты, и я обернулась, не веря своим ушам. Я задыхалась от возмущения.       — Ты думаешь, что я ревную? — вскрикнула я. — Да как ты смеешь вообще считать, что я питаю к тебе хоть сколько-нибудь нежные чувства? Ты мне противен!       — Это ещё почему? — возмутился Лев, наверное, впервые услышав подобные слова от женщины.              — Из-за тебя меня чуть не убили! Из-за твоей беспечности! Ты свалился с температурой посреди леса, и оставил меня разруливать проблемы, в которые ты меня втянул. Я уже тысячу раз пожалела, что связалась с тобой.       — Что, влачить своё жалкое существование в трущобах тебе более по вкусу, чем приносить пользу революционному движению? — оскорблённый, Лев начал плеваться ядом в ответ.       — Ты где-то заметил революционное движение? Я вот нет. Я вижу лишь мальчишку, который играет с папашей в войнушку, а на деле не добился ничего. Люди даже не знают, что ты жив. Я могу замочить тебя хоть сейчас, и ничего в мире не изменится. Ты просто жалок.       Для пущего эффекта оставалось только навести дуло на Льва, но я этого не сделала.       Я наговорила себе на десять приговоров. Как минимум ожидала, что Лев ударит меня, как максимум — что подарит пулю.       Но он застыл с каменным лицом, кажется, даже не дышал. В глазах медленно и бесповоротно тух огонь, который всегда в них горел.       Не страх перед ответом за свои слова отрезвил меня от ярости. Только опустошенный взгляд карих глаз, изучающих бетонный пол, усыпанный гильзами.       — Ты права. Я ничего из себя не представляю. Сколько не стараюсь, сколько не тружусь — я всегда буду делать недостаточно. Отец мне так же сказал, когда признался, что мне не видать престола. Если я даже тебя не смог убедить, что достоин — как мне убедить в этом всю страну?       Я затем он подошёл ко мне, заставляя отступить и вжаться поясницей в стойку. Наклонился к лицу так, что я почувствовала его дыхание на своей щеке. В глазах не было ненависти — я увидела там… разочарование?       — Только не смей думать, будто бы хоть что-то обо мне знаешь. Думаешь, раз я «голубых» кровей, то моя жизнь легка и проста? Что я развлекаюсь? Поверь, я бы сейчас с превеликим удовольствием отправился в казино, и, распивая хорошее вино и покуривая сигару, выиграл бы в покер парочку поместий. Но вместо этого я сейчас здесь, с тобой. Зачем я это делаю, Кира, как ты думаешь?       Ну и кто из нас теперь не думает о последствиях? Мой язык, как помело. Сначала говорю, потом думаю. Я действительно всего лишь ребёнок, который так и не научился сдерживать свои эмоции. Однако я не умела останавливаться. Я была словно поезд, у которого отказали тормоза. И продолжала перечить:       — Ты хочешь натаскать, как сторожевую собаку. Чтобы защитила тебя, когда это будет нужно.       — Мне не нравится, как ты уничижительно изъясняешься, — поморщился Лев. — Не меня. Я хочу, чтобы ты стала щитом всех Призраков. Кузьма, Дана, Руслан, Ян, Артур, Алиса. Конечно, мужчины могут сами себя защитить, но кто знает, как повернуться обстоятельства. Сражайся не ради меня. Сражайся ради всеобщего блага. Тебе же не всё равно на судьбу Кузи? Даны? Я вижу, как вы подружились. Если я тебе не нравлюсь — пожалуйста, я тебе в друзья не набиваюсь.       Он отошёл, и я наконец смогла дышать полной грудью.       — Если не набиваешься ко мне в друзья, зачем расспрашиваешь о моей прошлой жизни?       — В отличии от тебя, я пытаюсь понять других людей, и не тороплюсь осуждать.       — Это когда я поторопилась? Когда ты похитил меня?       — А ты бы предпочла, чтобы император тебя раньше нашёл? — отрезал Лев.       — Это ещё не факт…       Я поджала губы. Этот выпад мне было нечем парировать. Мы замолчали, разойдясь по углам. Я устало обняла щёки ладонями, охлаждая разгорячённую эмоциями кожу. Кажется, я даже покраснела от гнева.       — Прости, — выдохнула я. — Я на самом деле рада, что узнала правду об отце, чтобы получила возможность вернуть мать к жизни. Я готова работать, чтобы получить лекарство. Я хочу увидеть отца, и понимаю, что кроме как через свержение императора этого не добиться. Но и за свою жизнь я боюсь. Я трусиха, Лев. И ещё страшнее подвести всех.       Не знаю, почему я была со Львом так откровенна в тот момент. Наверное, я пыталась снять с себя ответственность — чтобы потом, когда не справлюсь, сказать — я же предупреждала.       Царевич подошёл ко мне и положил ладонь мне на голову, то ли гладя, то ли трепля волосы.       — Моя милая agitée la demoiselle. Ты сильнее, чем ты думаешь. Вспомни, как ты бросилась защищать меня от Яна со шприцом на перевес. А как пыталась докричаться до жандармов, когда мы ехали в фургоне? А как собиралась огреть канделябром каждого, кто приблизится к тебе? Ты боец, Кира. Ты способна защитить себя, и защитить всех, кого захочешь. Надеюсь попасть в этот список.       В холодном подвале стало теплее. Лев, несмотря на все гадости, которые я ему наговорила, успокаивал меня, гладя по голове. Словно я не просто пешка — а друг, которому нужно утешение.       — Ты правда не убивал поджигателя? — ещё раз спросила я. Царевич бы настолько искренен в тот момент, что я была готова поверить любому его слову. Он говорил от души, от сердца. Мне хотелось надеяться, что он правдив со мной, а не просто убедительно играет роль.       — Не убивал. Ни я, ни Ян.       — Хорошо, — поверила я.       Мы ещё немного постреляли, чтобы спрятать повисшую неловкость за грохотом и порохом. Потом засобирались назад. Лев рассказывал, что сегодня объявляет вечер перемирия в честь Рождества — мы соберёмся за праздничным столом и будем обычными людьми. Не будем обсуждать революцию — этого хотел Кузьма, и кажется, каждый из нас.       — Дресс-код максимально праздничный. Поэтому как приедем, отправляйся приводить себя в порядок. В шкафу точно должно быть что-то подходящее, так что бери, не стесняйся.       Мы поднялись по тёмной лестнице и вынырнули на мороз. Зимой темнело очень рано, и уже ранним вечером с неба смотрели мигающие редкие звёздочки. Лев придержал край щита, чтобы я пролезла, и мы двинулись к месту, где припарковалась Дана, примерно в полукилометре отсюда. Собаки сопровождали нас, как верные охранники. Снег хрустел под ногами и лапами. Мы шли в тишине, и я чувствовала себя спокойно впервые за три дня — как же хорошо, что мы со Львом поговорили на чистоту, и что он не обиделся на меня.       Я сделала шаг и почувствовала, как теряю равновесие — под слоем снега был лёд, на котором я и подскользнулась. Болью стрельнула щиколотка, и я упала на землю, приложившись локтями и коленями.       Забеспокоились собаки и стали тыкаться в меня мокрыми носами.       Лев подбежал и присел рядом.       — Ты как? Сильно ушиблась? — забеспокоился он.       — Кажется, ногу подвернула, — сказала я и зашипела от боли, когда попробовала пошевелить щиколоткой.       — Как же ты так… — Лев осторожно поднимал меня на ноги. Я старалась не наступать на повреждённую ногу, но нужно было как-то дойти до машины.       Я попыталась сделать шаг с поддержкой Льва, но тут же скривилась от стрельнувшей боли. Царевич остановился, подхватил меня под спину и колени и легко оторвал от земли. От неожиданности я уставилась на него.       — Будет легче, если обхватишь шею руками, — поучительно заметил Лев.       — Ты меня нести собрался? Или сбросишь куда-нибудь в сугроб?       — Спасибо за идею.       Он нёс меня молча, а я заливалась краской. Мне было стыдно принимать помощь Льва — я взрослый человек и должна идти сама. Такая помощь чересчур. Но я её молча принимала. И это бесило. Не удивлюсь, если он думает, как это благородно с его стороны, помогать даме в беде.       Но я не собиралась повторять своих ошибок и высказываться. Иначе правда оставит в сугробе, и куда я доберусь с такой лодыжкой?       — Ты покраснела? — спросил Лев. Как только разглядел в такой темноте. — Надеюсь, от стыда за те гадости, которые мне наговорила. Или…       — Я же извинилась! — защищалась я, не давая Царевичу договорить. — Я погорячилась и горько сожалею об этом. Откуда мне вообще знать, как у тебя всё сложилось. Как и ты не знаешь, как всё сложилось у меня! Хотя ты, как раз-таки, знаешь…       — Я знаю только то, что ты безмерно одинока. И хотел выяснить, как ты видишь свою жизнь на самом деле. Поэтому спросил.       — Да как я ещё вижу, — вздохнула я, ища глазами первый проблеск света от одиноко стоящего фонаря, показавшегося впереди. — Всех людей своим недоверием распугала, семью потеряла, хоть последнее произошло и не по моей вине. Тебе очень повезло, что у тебя есть Ян.       — Вечно ты сгущаешь краски, — Лев остановился, чтобы поудобнее перехватить меня, и взглянул мне в глаза — открыто и честно. — Ты больше не одна. У тебя есть Призраки. Кузьма, Дана. С Яном пусть вы и не в ладах, но тут больше он виноват, чем ты. Да и меня, в конце концов, ты можешь считать другом.       — А ты меня считаешь другом? Или это у нас тоже одностороннее? — недоверчиво прищурилась я.       — Ты выхаживала меня, пока я страдал от горячки. Тащила на себе, когда начался пожар. Я помог тебе выбраться из горящего дома. Сейчас несу тебя на руках до машины две улицы, чтобы ты ещё сильнее не повредила ногу. Вроде бы это и называется дружбой?       — Да ты лирик, — отмахнулась я, желая разбавить очередной глупостью уровень серьёзности, которого достиг наш диалог — впрочем, как всегда. — Можно мне тогда хвастаться, что мой друг — будущий российский император?       — Чшш, не так громко и не здесь, — осторожно оглядываясь, предупредил Лев.       Однако подслушивать было некому. Редкие прохожие окидывали нас недоумённым взглядом — я смущённо улыбалась, как бы говоря: «Вот такой конфуз!». Наконец, мы добрались до машины. Дана вышла, беспокойно спрашивая:       — Что случилось?       — Кира ногу подвернула, — объяснил за меня Царевич.       — Ну ты растяпа, — пожурила меня Дана. Уверена, она подобрала для меня самые мягкие слова из своего лексикона.       Дана открыла заднюю дверь, и Лев аккуратно посадил меня. Сам обошёл с другой стороны и сел тоже на заднее сидение, хотя, когда мы ехали сюда, он был впереди. Продолжаем укреплять дружеские узы?       — А теперь поехали праздновать! — радостно огласил Лев.       — Обожаю такие беззаботные деньки, — поддержала настрой Дана.       Лев донёс меня до парадной, дальше я воспротивилась. Мне будет очень стыдно, если все увидят меня в столь уязвимом положении — хватит того, что я обеспечила Дане повод для шуточек на неделю вперёд. С поддержкой Царевича я доковыляла до лифта, а затем — до квартиры.       В штабе вокруг меня как матушка-гусыня стал хлопотать Кузьма. Из всех присутствующих, как оказалось, он больше всех смыслит в оказании первой помощи. Он сделал вывод, что это обычный ушиб, который пройдёт за пару дней. Эластичным бинтом Кузьма зафиксировал и обездвижил лодыжку.       Царевич отправил всех по своим комнатам — наряжаться. Сказал, что без соблюдения праздничного дресс-кода не допустит до банкета. Что-что, а красивую картинку он любил. Эстет хренов.       Я доковыляла до комнаты. Нашла среди богатств предыдущей хозяйки молочного цвета платье с рукавами-фонариками и аккуратный вырезом. Расположившись у трюмо перед ажурным зеркалом, я порылась в косметике. Тональный крем мне не подошёл — был на несколько оттенков темнее. Поэтому я ограничилась тушью и блестящими тенями, нанеся их на веки. Волосы распустила, лишь заколов их у висков заколками с жемчугом.       Нога, перебинтованная в несколько слоёв, не предполагала туфель. В домашних тапочках находиться было бы глупо — я решила, уж лучше босиком, тем более, что весь вечер я скорее всего просижу.       Доковыляв до гостиной, я замерла на пороге. Приглушённый свет от торшеров горел вместо основного по углам комнаты. Возвышалась наряженная ель — сейчас она казалась ещё краше, чем была днём.       Все уже здесь собрались. Ян сменил цвет костюма — вместо серого сегодня он красовался, по всей видимости, в парадно-выходном синем. Лев ограничился рубашкой расслабленного фасона с манжетами, стягивающими запястья, но позволяющими краям рукавов свисать на ладони. На груди были какие-то рюши. Он больше походил на пирата, нежели на русского аристократа. Дана, как и в прошлое торжественное собрание, была в поношенном брючном костюме, зато с россыпью блёсток на кудрявых волосах — те сияли в свете праздничных огоньков, точно далёкие звёзды. Даже Кузьма вырядился в рубашку, брюки и подтяжки — вышло почти элегантно, но ёжик волос на выбритой голове портил всю картину. Выбрался из берлоги Руслан — галстук чисто символично был накинут, не затянутый, поверх чёрной широкой футболки.              Под ногами суетился Лимон - в тайне от Царевича каждый считал своим долгом подкормить попрошайку. Лису было безразлично, чем его угощают - все вкусности исчезали в прожорливой пасти со скоростью света.       Оказывается, приглашён был и Артур — он оставался в служебной форме. Было так странно видеть его среди нас. Я была уверена — Сочельник этот достопочтенный мужчина предпочтёт встретить со своей семьёй, а не со сбродом вроде нас.       — Выглядишь очаровательно, — подошёл ко мне Царевич. Он взял мою руку и поднял её к губам, оставив лёгкий поцелуй на тыльной стороне ладони. В жизни не могла представить, словно меня будут приветствовать как некую даму из высшего света.       — Спасибо, мой дорогой друг, — я сделала насмешливый акцент на последнем слове. Лев только сверкнул глазами.       Он помог мне дохромать до кресла. Налил шампанского, принёс угощения со стола — ассорти бутербродов, сыров, улиток и десертов на одной тарелке, положил всего по чуть-чуть. Я брезгливо поморщилась при виде улиток.              — Что-то не так?              — Это же буквально слизь… Как это можно есть? — я указала пальцем на жёлто-зелёные сопли, торчащие из ракушек.       — А вот так!       Играючи, Лев взял ракушку с моей тарелки и запрокинул содержимое в рот, в завершении элегантно промокнув губы бумажной салфеткой. Я брезгливо отвернулась — Лев расхохотался. Закончив ухаживать за мной, предложил всё то же самое Дане — та смутилась, не привычная к подобному вниманию.       Наконец, он встал с бокалом, полным золотистого шампанского, посреди комнаты, и по обыкновению толкнул речь:       — Мои дорогие друзья! Как вы все знаете, я не верую в Господа, и только вам одним в этом честно сознаюсь. Я верю в силу человека — что всё добро, живущее на свете, сотворяется руками человека, ровно как и зло есть не происки Дьявола — а такие же поступки несовершенных по своей природе людей. Но я благодарю этот мир за то, что человеческая вера в чудо подарила нам этот светлый праздник, который можно провести с близкими и подарить себе немного покоя. Я знаю, что Призраки — не тот круг, в котором каждый из вас сейчас хочет быть. У каждого из вас есть своя семья, и горько, что вы сейчас не имеете возможности провести этот вечер с дорогими людьми. Но пусть это будет последнее Рождество, которое каждый из нас проводит вдали от семьи. Следующее мы встретим уже каждый там, где хотим и с кем хотим. С Рождеством Христовым!       — С Рождеством! — хором отозвались все, и посыпался перезвон бокалов.       Дана и Кузьма играли в бильярд, Руслан увлечённо рассказывал о чём-то Царевичу, тот кивал и задавал уточняющие вопросы. Ян одиноко затягивался сигаретным дымом у окна, выглядывая из-за шторы на улицу. Пузырьки шампанского лопались у меня во рту, оставляя после себя приятное жжение на языке. Артур Александрович, как и я, сидел на краю софы строго положив руку на подлокотник, кажется, прислушиваясь к классической музыке, что играла из стереосистемы.       — Я присяду? — подошла к нему я. Артур поднял на меня взгляд.       Один его глаз смотрел строго на меня — прозрачно-голубой, точно байкальский лёд. Второй глаз зрачком глядел куда-то в сторону. Неестественный цвет яблока и направление взгляда подсказали мне, что-то отнюдь не косоглазие. Второй глаз был искусственным. При каких обстоятельствах человек такого высокого звания потерял глаз?       В трущобах я знавала двух слепцов: одного скосила болезнь, и матушка никак не смогла ему помочь, а второму выкололи один глаз, чтобы тот пошустрее вернул одолженные деньги.       Я смутилась, поняв, что неприлично долго разглядываю лицо Артура. Тот, проигнорировав мою невоспитанность, разрешил присоединиться.       — Артур Александрович, вы так помогли мне тогда, в участке…       — Полно, будет вам, — отмахнулся Артур, словно не хотел вспоминать ту историю. Я удивилась, что он стал обращаться ко мне на «вы». Не так давно он обращался ко мне «девочка» и едва смотрел в мою сторону. Но видимо, светский вечер предполагал светский тон разговора. Я продолжала играть в даму из высшего общества.       — Но мне правда неловко за свою глупость. Ещё и этот пожар. Расскажите о судьбе поджигателя? — и поспешно добавила. — Пожалуйста.       — Нет. Преступник сейчас за решёткой. После праздников судья назначит ему высшую меру наказания за его преступление и поджигателя сошлют из Петербурга. Вы же это хотели узнать, Кира? Его Высочество говорил, будто бы вы считаете, что поджигатель казнён на месте.       — Раз Лев успел переговорить с вами, у меня есть все основания полагать, что вы можете быть в сговоре, — я пыталась добавить голосу нотки веселья, как бы говоря — я ничего не самом деле не подозреваю.       — Я не лгу по таким пустякам, — голос Артура стал строже. — И даже наша конспирация не стоит чужой жизни. Всегда есть другие методы. Вы, должно быть, читали много детективов и неправильно представляете себе работу полиции.       — Вы же из особого вида полиции. Они работают куда жёстче. Поверьте, я знаю об этом не понаслышке.       Известный факт — штат жандармерии был гораздо больше, чем у простой городской полиции. Каждое дело, которое носило в себе малейшую угрозу миропорядку, отходило в              — Не сочтите за грубость мой вопрос, но мне не даёт покоя — как вы оказались в рядах сопротивления? При вашем высоком звании, происхождении. В конце концов, главная цель жандармерии — борьба с революционным движением. Мне совершенно не ясен ваш мотив.       Я думала, что Артур сразу пошлёт меня куда подальше за такие вопросы, но он молчал. Отставив бокал шампанского в сторону, жандарм плеснул себе в рюмку водки и залпом осушил её. Я замерла в ожидании.       Он прочистил горло и ответил:       — Я не обязан перед вами отчитываться.       — Я не настаиваю, — я пожала плечами. Я и не рассчитывала на ответ. Уже собираясь оставить Артура в покое, я привстала и услышала с его стороны:       — Как проходит ваше обучение стрельбе?       Я поспешно подхватила новую тему для разговора.       — Лев говорит, что я справляюсь.       — Отрадно слышать. До сих пор не могу поверить, как вы быстро привели в чувство мой старый пистолет. Это дар, не иначе!       Даже восторженная похвала моих успехов из уст Артура звучала как сухой рапорт. Он был совершенно безэмоционален, словно кто-то дёргал куклу за ниточки и приказывал говорить дежурные фразы. Неловкость никуда не исчезала, а потому мне захотелось сбежать. Словно читая мои мысли, мне на плечо положил руку Лев.       — Где твой бокал? — спросил он, держа бутылку шампанского.       — Вот, — я протянула бокал и Лев плеснул шампанского. Я даже забыла о своём принципе оставаться трезвой в любой ситуации. Сегодня мне хотелось быть красивой, чтобы возможный император ухаживал за мной и делал комплементы, а я ненадолго перестала быть неловким созданием, приносящим неприятности всем, и в первую очередь себе.       Сквозь приглушённую музыку и смех донёсся тревожный звонок в дверь. Я подняла настороженный взгляд, пробежав по лицам каждого. В замешательстве были все.       — Должен быть кто-то ещё? — спросил Ян.       Царевич отрицательно покачал головой.       Все напряглись и затихли. Штаб перестал казаться недосягаемым местом.       — Может, это соседи пришли нас поздравить? — неуверенно предположил Руслан, пытаясь всех успокоить. — Там, откуда я родом, так принято.       — Очень сомневаюсь, — Ян взял со стола острый нож, которым предполагалось вскрывать раковины устриц. — Я спрошу, кто там пожаловал.       — Патруль ведёт круглосуточное наблюдение из здания напротив. Если бы это была ловушка, нам бы сообщили, — попытался успокоить всех Артур, щуря искусственный глаз.       — Не могли ли ваши люди увлечься праздником, позабыв о службе? — ядовито заметил Ян на пути к двери.       Мне отчаянно захотелось в руки оружие, чтобы иметь возможность защититься. Или хотя бы тоже нож со стола. Но никто не дёргался — неподвижно сидела и я.       Дверь открылась — мы услышали это из гостиной. Сначала появился красный от гнева Ян. — Ты солгал мне! Убеждал меня, что она ничего не знает! — бросился он с обвинениями на Царевича, позабыв о приличиях и никого не стесняясь.       «Она» появилась в дверях гостиной, точно древнегреческая богиня. Высокая, статная, со смуглой сияющей кожей. На ней тёмно-синее платье с длинными полупрозрачными рукавами, открытыми ключицами и декольте. Шею перевязывала шёлковая лента — тоже часть платья, делающая и лебединую шею ещё длиннее. Убранные наверх каштановые волосы утончённо завивались у висков. В её лице было нечто от иностранки — прямой нос, плавно переходящий в лоб и изумрудные глаза точно у кошки. Из незакрывающейся дамской сумочки торчала крохотная коробка, перевязанная лентой.       — Алиса? — удивлённо спросил Лев, не веря своим глазам.       — Счастливого Рождества! — улыбнулась Алиса, обнажая ряд идеально белых зубов. — Mon cher, угостите даму шампанским?       — Конечно, — растерянно растрепав себе волосы, ответил Лев, и обратился ко всем. — Не пугайтесь и позвольте представить. Алиса Новгородцева — одна из Призраков, что прячется в стане врага.       — Так если в стане врага, то что она здесь забыла? Взяла выходной? — язвительно заметил Руслан. От чего-то мне показалось, что он знал её. Да и я помнила, как подслушивала разговор Льва и Яна. И точно знаю, будто бы Ян тогда переживал, что Алиса знает о местоположении штаба.       — Присоединилась к празднику и пришла с добрыми вестями, если вы хотите сегодня говорить о работе, — не теряя лица, ответила Алиса.       Богиня. От неё веяло уверенностью и спокойствием, присущим только таким красавицам с голубой кровью. Алиса была знатной особой — в этом я не сомневалась. Она выглядела как те, кто всегда получают то, что хочет.       Лев протянул Алисе бокал шампанского и поспешно взял её под руку, уводя в сторонку. Ян не позволил им переговорить вдвоём — подошёл и стал шипеть на Алису.              Остальные сделали вид, что ничего не происходит. Я встала и дохромала до своего прежнего места — оно было ближе всех к стоящим, и вся пустилась в слух, делая вид, что поедаю черничную тарталетку. Сидя к ним спиной я вся пустилась в слух.       — Как ты узнала, что мы здесь? — подслушивать было несложно — никто не пытался говорить тише. Либо скрывать было нечего, либо Царевич из-за эмоций позабыл об осторожности.       — Mon cher, некогда это был и мой дом тоже. Из всех твоих квартир эта — самая подходящая, чтобы разместить твою маленькую армию. Я буквально вчера выяснила, что ты, оказывается, её не продал, хотя уверял меня в обратном. Зачем обманываешь?       — Это было ради твоего же блага… Тебе безопаснее, если ты не будешь знать о нашем местоположении.       — Мне лестно, что ты обо мне волнуешься, — я сидела спиной, но чувствовала кожей, в какой сладкой улыбке расплылась гостья.       — Ты сказала, что пришла с добрыми вестями, — после короткой паузы перевёл тему Лев.       — О да! На сегодняшнем приёме я общалась с Андреем Румянцевым. Ты знал, его отец не так давно покинул этот мир? Царствие ему небесное! Андрей уже во всю руководит делами, и его взгляды на многие вещи в разы отличаются от отцовских. И Румянцев приглашает тебя к себе, чтобы обсудить общее будущее.       — Прямо так он и сказал? — вмешался до этого молчавший Ян.       — Умные люди не поверили в скоропостижную кончину Льва. А слухи — как огонь в сухой траве.       — Чтобы ты знала — я не одобряю твоей выходки. Как ты посмела заявиться сюда? Ты всех ставишь под удар, — отчитывал Алису Царевич.       — Прости мне маленькую шалость. Лев, мы не виделись с момента твоего ареста. Я истосковалась. А как узнала про квартиру, догадалась и поняла — ну где тебе быть, как не здесь? В наших, родных стенах…       Послышался тяжёлый вздох, однако Лев говорил осторожно, словно сдерживая раздражение. То ли стеснялся повышать голос при всех, то ли действительно не хотел срываться на Алису.       — Это не шалость, Алиса! А если за тобой был хвост? Отец следит за каждым, кто мне дорог. Стража не спускает глаз даже с моих сестёр.       — Я даже знаю, кто ко мне приставлен. И будь уверен — он остался караулить дом Мишель — ведь официально mère отпустила меня на гадания в кругу подруг, а сама вышла через чёрный ход. Тебе не о чем переживать! Я обо всём позаботилась.       — Я проверил её на предмет маячков и прослушки ещё на входе. Всё чисто, — сквозь зубы процедил Ян. Складывалось ощущение, что окажись на Алисе жучок, он бы даже обрадовался, несмотря на угрозу — ведь это означало бы, что Ян прав насчёт Алисы.       — Всё равно нужно убедиться…       Удачно вернулся Артур, который уходил проверять нашу охрану, засевшую в доме напротив.       — Ваше Высочество, я строго отчитал своих подчинённых. Они решили не предупреждать о нашей гостье. В конце концов, заселена не только эта квартира, и гостья могла посетить чужую квартиру — всё-таки праздник. Впредь они будут докладывать обо всех входящих и выходящих, даже если это постоянные жильцы. Прошу прощения за эту оплошность, — Артур низко склонил голову, раскаиваясь.       — Всё в порядке, главное, что обошлось. На всякий случай остаёмся на чеку, но раньше времени не паникуем, — Лев обратился к Алисе. — Ты уже пришла, с этим ничего не сделать, оставайся. Но не смей больше поступать так опрометчиво, не посоветовавшись со мной. Идём, я тебя со всеми познакомлю.       Они вернулись. Кажется, Ян, выслушав их разговор, немного успокоился, но не сводил настороженного взгляда с Алисы, точно с дикого зверя, которому нельзя доверять.       — Это Дана, Кузьма, — по очереди представлял Лев. — Руслан. С Артуром Александровичем ты знакома. А это Кира.       Я порывалась встать, как полагается при знакомстве, но Алиса положила ладонь мне на плечо и поспешно усадила назад:       — Душенька, не вставай. Что с твоей ногой? — сочувственно взглянула на перевязанную стопу Алиса.       — Потянула. Ничего серьёзного, — я попыталась спрятать ногу под длинным подолом.       — Узнаю платье. Оно тебе к лицу, — улыбнулась Алиса, но мне от чего-то казалось, что совершенно неискренне. Я дико смутилась, пока паззл в моей голове складывался.       Она знает про штаб. Тёмная кожа. Женские вещи и трюмо. Близкая подруга. «В наших, родных стенах…».       — Прости, оно твоё… — мне стало стыдно и захотелось провалиться сквозь землю. Но из своего у меня только медицинская блуза, потёртые штаны на начёсе и старенький бадлон, которые куда-то запропастились со дня своего похищения.       — Что ты, мне не жалко! У меня этих платьев! — отмахнулась Алиса. — Жаль только, что оно тебе не по размеру.       Алиса многозначительно взглянула на грудь — узорчатая ткань здесь обвисла, ведь поддерживать ей было нечего. Ровно как и в талии мне было немного свободно. А чего ожидать, когда носишь вещи с чужого плеча.       Последнее Алиса точно делала специально, пытаясь смутить меня. Словно я и без её слов не знала, кто я и как выгляжу. На фоне красавицы с примесью иностранной крови, а от того такой смуглой и изящной, я чувствовала себя бледной поганкой.       Алиса не посчитала меня достойной долгих издевательств, и вскоре вернулась щебетать с Царевичем, любовно заглядывая ему в глаза. Мой взгляд проследил за Даной — её опущенные плечи и поблёкший вид говорили о толике разочарования, затерявшемся в сердце. Только пока я переживала о том, какой невзрачной кажусь на фоне этой греческой богини, Дана, наверное, испытывала другую боль.       Не желая терзать себя сравнениями, я захотела сбежать с вечера. Стараясь не прихрамывать, я незаметно вышла из гостиной. Только вот идти в свою — её комнату мне казалось чем-то неправильным. Но кроме неё своего уголка у меня в квартире не было. Я вспомнила о зале для фехтования — чтобы спрятаться ото всех, ушла туда. Не зажигая свет, я любовалась бликами от окон, прыгающими по начищенному паркету. Во мраке ночи зал напоминал бальный, а может дело в том, что я была в платье и подсознательно мечтала почувствовать себя княжной. Издалека доносилась музыка стереосистемы — как хорошо, что Царевич не позволял себе в присутствии Артура включать убийственный рок.       — Ты посему усла? — спросил Кузьма.       Я обернулась. За мной пошёл. Такой внимательный.       — Там душно. Людей много.       — Мне тозэ эта Алиса не нравится. Такая приторная. Как сахарная вата, — раскусил истинную причину Кузьма.       — Ага, — только и могла выдавить я.       — Тебе ногу в покое держать нузно. Давай присядем.              У стены стояла скамья. Мы сели на неё, прямо напротив окна. За Фонтанкой, над крышами домов гремел салют. Огни распускались и растворялись во мгле, один за другим сменяя друг друга.       Мы сидели, любуясь фейерверком и прислушиваясь к голосам из зала. Шли весёлые разговоры, бились бильярдные шары друг о друга. Кузьма нарушил молчание неожиданным признанием:       — Я про твоего дядю пока нисего не уснал. Извини.       Я уже и забыла о наших поисках. Мне стало стыдно, что я не поделилась с Кузьмой, что уже связывалась с дядей.       — Ничего страшного. Я с ним говорила.       — Когда? — удивился Кузьма.       — Недавно. По телефону. Прости, что не рассказала. Он обещал позаботиться о матушке. И очень хочет попытаться меня вызволить из плена.       — А ты в плену?       — Я здесь ради выгоды, как и ты.       Кузьма не стал никак это комментировать и просто откинулся назад, опёршись спиной о стену.       — Не хочес вернуться к остальным?       — Не знаю. Я чувствую себя глупо там.       — Посему?       — Я понимаю — Рождество, но это… пир во время чумы. Я не считаю, что мы должны круглосуточно придаваться печальным мыслям, однако… Мне как будто бы стыдно за то, что я сыта, одета, отогрета. А матушка… Я ведь всегда на Рождество брала ночную смену, чтобы отпраздновать его с ней. Сидела у неё в палате, пока остальные работники праздновали в смотровой. Мне стыдно, что сейчас мне хорошо.       — А ты считаешь, что тоже должна страдать, раз ей сейчас плохо?              — Наверное, — поморщилась я, не уверенная, что Кузьма подобрал подходящее слово.       — Разве ты не задумывалась о том, что матушка хотела бы, чтобы ты её отпустила? Чтобы жила лучше, чем она? Обычно это то, чего хотят для своих детей родители.       — Не думаю, что матушка хотела лучшего для меня, — призналась я. — Она учила меня отказываться от излишков. Делиться последним куском хлеба с нуждающимся. А я… плохой человек. Потому что я не хотела делать этого, Кузьма. Пока я забочусь о ком-то, никто не позаботится обо мне. И это съедает меня изнутри. Я не достойна ничего из того, что у меня есть сейчас. Я эгоистка. Я старалась жить по заветам матушки после её очистки. Ничего лишнего себе не позволяла. Но и помогать другим не могла. Ни с кем из тех, кому помогала матушка при жизни, я не контактировала. Я в принципе перестала с кем бы то ни было общаться.       Кузьма глядел на меня большими зелёными глазами так внимательно, так сочувственно. Он взял меня за руку и сжал её.       — Кира, ну и чушь ты городишь! — на эмоциях выплеснул он. — Это нормальное человеческое желание — хотеть жить хорошо, а не выживать! Ты не должна стыдиться этого. Да, матушка учила тебя состраданию, это светлое чувство и благое дело, но кажется, она немного перегнула — нельзя помогать другим в ущерб себе.       — Я головой понимаю, что ты прав, но чувство вины мне никуда не деть. Чувствую себя фальшивкой. О ком я честно заботилась — так это заключённые. Не могла смотреть на отношение других нянечек к ним. Пожалуй, это единственное, что я делала с открытым сердцем, не изменяя себе. Ты меня презираешь, Кузьма? — охрипшим голосом спросила я, поднимая глаза от пола на Кузьму.       — Конечно, нет! — покачал головой Кузьма. — Но я бы как ты не смог. Мне не жаль людей, которые при жизни вели себя как звери, и после очистки стали ими по-настоящему. Но и навредить им я бы не хотел. Человека всё равно уже нет, и он не поймёт, за что страдает.       Мы проболтали до глубокой ночи. Из гостиной ещё долго доносились голоса и музыка, нас никто не искал. Когда всё стихло и все, как показалось, ушли спать, я начала зевать и тоже захотела лечь.       Попрощавшись с Кузьмой и пожелав ему спокойной ночи, я по тёмным коридорам двинулась к себе. Открыв дверь, я разглядела на кровати за балдахином силуэт. Хозяйка пришла спать в свои законные покои. А мне что теперь делать?       Я вернулась в гостиную, решив, что сегодня переночую на софе. Горели огни на ёлке. Я легла, поджав под себя ноги, и укрылась пледом. Стало безумно обидно от осознания, что у меня по-прежнему ничего своего нет. Будто бы пока я снимала комнату, я имела больше, чем имею сейчас.       — Почему ты легла здесь?       Я подняла голову. В дверях стояла Дана — в растянутой клетчатой рубашке, которую она использовала как пижаму. Она подошла к столу и взяла забытые наручные часы.       — Моя комната занята, — объяснила я.       — Стерва, — выплюнула Дана. — Идём, поспишь сегодня со мной. Надеюсь, ты не крутишься во сне?       Отказываться я не стала — не прельщала возможность ночевать в гостиной, куда в любое время мог зайти кто угодно.       У Даны стояла двуспальная кровать — простая, без балдахина. Мебели было мало, словно её для этой комнаты пожалели. От одежды, брошенной на стуле, пахло машинным маслом. На столе лежал какой-то справочник и старенький плеер с проводными наушниками.       — У тебя есть плеер? А можно послушать?       — Валяй, — махнула рукой Дана, доставая из шкафа футболку. — Только переоденься. Не будешь же ты спать в этом.       Она брезгливо махнула рукой на платье. Неужели я настолько плохо выгляжу в нём?       — Прости мне мой нескромный вопрос, но почему вся твоя одежда мужская? — я решила смутить Дану в ответ. Не одной мне же терпеть нападки по поводу внешнего вида? Однако Дана честно призналась, без капли стыда в голосе:       — За братьями донашиваю. Терпеть не могу те платья и юбки, которые мне шила матушка. В них я чувствую себя, точно в чужой коже.       — Если хочешь умыться, то выходи из комнаты и дверь справа — ванна. В отличие от некоторых, у нас с Кузьмой и Русланом она общая.       — Ты поселилась в штабе раньше меня. Почему Царевич не отдал тебе комнату Алисы?       — И слава богу, что не отдал! Иначе я бы как ты сейчас куковала! — отмахнулась Дана. Я выжидающе уставилась на неё, ожидая какого-то продолжения, на что Дана закатила глаза.              — Я похожа на девушку, которой нужен полный шкаф шмотья и личная ванная? Нет, Кира, это ты у нас нежная и женственная, а я не такая. Не люблю фантики. Да и думаю расположить тебя к себе для Царевича важнее, чем меня. Я и без подкупа пойду за ним на край света.       Слова Даны неприятно резанули, но я смолчала. Какой смысл спорить, если она права? Меня купили и это неоспоримый факт. Вся эта роскошь — мой залог на будущее, пока не получу лекарство для матери. Лев показывает, что может сделать для меня всё, что я захочу — но только взамен на то, чего хочет он.       — Но ты бесишь меньше, чем Алиса. Так что надеюсь, что он предпочтёт тебя ей, — зачем-то добавила Дана.       — Что за чушь ты несёшь? — я начала раздражаться.       Долгий взгляд Даны, устремлённый на меня, показался странным.       — Ничего, забудь. На.       Она протянула мне длинную старую футболку. Я взяла её и вышла переодеваться в ванную. Приведя себя в порядок, вернулась назад и потянулась к плееру Даны. Старенькая уютная гитара заиграла в ушах. Охрипший от возраста мужской голос пел лесные легенды: о медведе, обращающимся старым мудрым колдуном, о душах волхвов, скрывающихся в водах Ладоги и сатане, разгуливающим среди розового снега в самую тёмную ночь. Это были песни-страшилки, которые рассказывают бывалые охотники у костра.       — Вот уж не думала, что ты такое слушаешь, — прокомментировала я, стягивая один наушник.       Дана лежала на боку спиной ко мне, натянув одеяло до носа.       — Не нравится — положи на место! — недовольно бросила она, не оборачиваясь.       — Почему, мне очень нравится! — напротив, похвалила я. — Люблю легенды. В словах Даны проступило тепло.       — Я тоже. Моя семья родом из Карелии. В Петербург мы переехали, когда я была совсем крохой. Но я часто гостила у бабушки. Она рассказывала мне о местной нечисти и старинных временах.       — Расскажешь мне? — попросила я.       В темноте комнаты тикали наручные часы Даны, оставленные на прикроватной тумбе. Шумела вода в ванной через стенку. Мы с Даной лежали под одним одеялом на разных краях кровати, прислушиваясь к дыханию друг друга. Я ждала ответа.       — Как-нибудь потом, — пообещала Дана. — Спокойной ночи.